7

— У вас был выкидыш, мисс Паттерсон. Мне очень жаль. Эти слова будто прошли сквозь меня. Не ударили — просто опустошили. Я даже не сразу поняла, что дышу. Просто сидела, смотрела в белую стену и слушала, как гулко бьётся сердце — моё, но как будто уже не моё. Ребёнка больше нет. Нашего ребёнка. Мне всё стало безразлично: еда, процедуры, разговоры. Мир растворился в каком-то мутном шуме, где даже боль звучала глухо. Гарри не успел. Но я не винила его — не могла. Он сделал то, что считал правильным: тех, кто был виновен, больше не существует. И полиция, и деньги, и кровь — всё это стало далёким, неважным. Важно только одно: пустота внутри. Там, где мог быть наш сын. Или дочь. Когда дверь в палату скрипнула, я даже не подняла головы. Но потом услышала его шаги — осторожные, будто он боялся разрушить что-то хрупкое. Он сел рядом. Взял мою руку. Я посмотрела на него — и не выдержала.Его глаза были красные, уставшие, и по щеке медленно скатилась слеза. У Гарри.— Я всё знаю, — тихо сказал он.— Это мог быть наш ребёнок, — выдохнула я. Он закрыл лицо ладонями. Несколько секунд просто молчал, потом заговорил:— Это я виноват. Если бы тогда я... если бы не отпустил тебя...— Гарри, — перебила я. — Хватит. Не ищи виноватых. Так... просто получилось. Он посмотрел на меня, будто пытаясь поверить, что я ещё здесь. И, кажется, в этот момент я впервые за долгое время увидела его по-настоящему — не того вспыльчивого, не того яростного, а человека. Сломленного, как и я.— Мы справимся, — сказала я тихо. — Мы сильные, Гарри. Нас не сломают. Он кивнул. С трудом, будто каждое движение отдавалось болью. Потом наклонился и прижал мой лоб к своему.— Я люблю тебя, Изабелла Паттерсон.— А я тебя, Гарри Джонс. Мир всё ещё рушился вокруг, но впервые за долгое время мне стало не страшно.