Глава 29 «Охота на пиранью»

На рассвете, когда Бетти, как обычно, когда у нас были гости, как, например, сейчас, ушла к себе в комнату, тут же, спустя несколько минут, в комнату пришла Оливия, моя младшая сестренка, которая всегда оставалась для меня ребенком, которого я беспощадно поучала, я усердно отпихивалась о неё и старалась не просыпаться, но в итоге, я услышала голос, чуть охрипший голос Мишеля в моих апартаментах и подскочила, спросив, что они оба делают здесь ни свет ни заря. Оказалось, что сегодня мы должны были выехать на запланированную охоту, как делали это последние пять лет, с тех пор, как Мишелю удалось забыть прошлые обиды, когда он перестал ассоциироваться у меня с Артуром и мы стали вновь добрыми друзьями, взяв за традицию каждый сезон выезжать на неделю в гущу лесов.

Мне казалось, что Мишель всё ещё любит меня, но больше он не лез в мою личную жизнь, полностью абстрагировавшись и посвятив всего себя науке, медицине и бизнесу, связанному с этим. Именно он придумал клонирование человеческих органов и продавал их дешевле, чем натуральный биоматериал, за счёт больших заказов он был одним из самых богатых людей Вашингтона и всячески поддерживал мои благотворительные проекты и людей-приверженцев моей политической линии. Мишель был далёк от политики, его она не интересовала, но всё ещё, как много лет назад, он не оставил надежду возвести меня на пьедестал, и поэтому был одним из первых влиятельных людей «невидимого фронта» моей поддержки.

Сразу же мелькнула мысль, что сейчас я не могу оставить без присмотра Жаннет и Луи, не оставалось ничего, кроме как прикинуться заболевшей и перенести выезд на пару дней. Мы спустились вниз и выпили чаю с горячими бутербродами, после чего, уведомив о своём ухудшившимся самочувствии, я театрально поковыляла обратно в опочивальню.

Днём меня навестили Луис и Жаннет, я вдруг неожиданно для себя нашла способ совместить и общение с ними, и охоту, пригласив ребят в путешествие. Жаннет, как и я, с детства хорошо владела оружием, выезжала со своим отцом и моей мамой на стрельбы по службе или просто дружеские пикники, где это было привычной забавой для сотрудников спецслужб, поэтому она с радостью согласилась съездить; а Луи оказался пацифистом, что следовало бы предусмотреть, но он любил жить в палатках, готовить на костре, гулять средь деревьев и полей, собирать грибы, быть вдали от цивилизации, ощущая себя настоящим дитём природы.

Случилось так, что действительно в этот же день захворала и Оливия, подцепив где-то простуду, думая, естественно, что от меня, и во вторник нас на охоту поехало четверо: я, Мишель, Жаннет и Луис. Словно чувствуя что-то неладное, все, и особенно – Бетти, усиленно отговаривали меня ехать в этот раз на, но я, не внимая уговорам, собрала походные вещи и отчалила.

Мы отправились в штат Невада, там водились лисы, косули и зайцы, а ещё было озеро, над которым летали утки. Утиную охоту я любила больше всякой.

Мишель разбивал ночлег, а Луис варил похлёбку из картошки и тушёнки. Пока не поймали дичь, мы питались крупами и консервами, со временем я даже приноровилась с аппетитом уплетать бобовый суп.

Раньше Жаннет нравился Мишель, и теперь она открыто флиртовала с ним при Луисе, а тот делал вид, что ничего не замечает и ни к кому из них не испытывал агрессии.

В одной палатке ночевали сестра и наш громадик, а в другой - мы с другом.

Поутру, переодевшись в камуфлированные комбинезоны, надев кожаные сапоги и взяв каждый своё оружие, честной компанией мы прыгнули в лодку и стали выжидать стаю. Мишель стрелял из ружья, Жаннет - из винтовки, а я, как всегда - из дробовика. Совместными усилиями подстрелив только одну утку, мы вернулись в лагерь здорово подпитыми, в жестяных фляжках на такой случай всегда находился отборный коньяк. Чтобы как-то поднять боевой дух, было принято решение поиграть в карты, все, а особенно Луис, были «за», этот славный «малый» оказался азартным игроком и играл во всё - от дурака и преферанса до покера. Войдя в полный кураж, мы стали играть на деньги, потом, когда и те закончились - на желания, а после - на личные памятные и дорогие вещи; я поставила часы с гравировкой, подаренные мне в своё время Стейси и Тони, Жанна - фотографию с Джимом Керри, своим кумиром, на которой был его автограф и нежные пожелания, Мишель – свою машину, а Луи - какой-то сомнительный кинжал в ножнах, который нашёл в одном из походов много лет назад, и в котором якобы был какой-то секрет, но более мы не успели в темноте при свете костра разглядеть его «ставку», и стали каждый просчитывать следующий ход. Немалую роль в этой схватке определило умение играть не только в карты, но и в шахматы, и добыча оказалась в моих руках. Но чахнуть над златом не оставалось времени, и наша компания разбрелась по спальным местам - для сна, ведь до выхода на охоту оставалась пара часов.

В этот раз и Луис пошёл с нами. Мы долго выслеживали зверя, крадясь по его следам, откуда-то в этих красотах появился олень, а завалить его являлось делом чести для любого охотника, некоторым этот шанс и вовсе не выпадал. Было трудно, я почти отчаялась, зверь постоянно поднимался в гору, а мы, чтобы поспевать за ним, двигались параллельно желаемому трофею, по крутым скалам и отвесам.

Олень остановился, насторожился, навострив уши, и замедлил, словно подсмеиваясь над нами, ведь я и друзья находились на краю обрыва и пытались сохранить равновесие на краешке земли, чтобы не упасть вниз и продолжать путь за ним. Страсть обуяла меня, ненависть к этому проклятому зверю затмила разум и, потеряв здравый смысл, логику и профессионализм, я выпалила из дула прямо промеж глаз. Трофей повалился с ног, но и от выстрела последовала отдача в плечо, что поспособствовало потере необходимого равновесия, и я стала спиной падать в пустоту. Видевший всё это Луи моментально прыгнул за мной вслед и, протянув большие руки, поймал меня и полностью обхватил за спину, мы застыли в воздухе, словно на чём-то повиснув над огромной высотой; оказалось, это была верёвка, привязанная к его ноге и зацепившаяся за глыбу камня, одного из тех, которые располагались на каждом сантиметре по периметру. Он продолжал держать, а Мишель и Жаннет, не растерявшись, стали тянуть нас, одна я бездействовала и пребывала в полном восторге от его самоотверженности и благородности, так поступил бы не каждый.

Лагерь переселился туда, где был убит олень. Я куда-то делала свой нож, и чтобы разделать и засвежевать мясо, решила воспользоваться клинком, который ночью отыграла у Луиса, но как я ни старалась, не получалось вытащить его из ножен, Мишель тоже не мог этого сделать и здорово злился, пока не подошёл Луи и, подмигнув нам, не объяснил, что это и есть тот самый секретик. Оказалось, что никто никогда на его памяти, кроме него самого, не мог вытащить клинок из ножен, тогда, бросив трофей, я стала изучать то, что приобрела, и тут меня словно ударило молотом, на лбу выступил пот, а тело заколотило дрожью. По всем параметрам этот клинок был похож на тот, легенду о котором я слышала в Шотландии от старца, тот, который так искали Станис и Джордан, считая, что он принадлежит нашему роду по мужской линии. От того, что я держу клинок, по приданию выкованный из некогда известного всему миру Экскалибура, я упала в обморок. Когда я пришла в себя, то не стала делиться догадками с присутствующими, а просто списала инцидент на сложный и волнительный день.

Завершив на следующий день поездку, по моему особому предпочтению, наша компания мчалась обратно в столицу. Туда же мчался и вызванный по телефону Джордан. Когда я рассказала ему про охоту, карты и клинок, а точнее - его секрет, он был в шоке и слёзы радости текли из глаз. Не мешкая, брат попросил дать ему реликвию, чтобы он смог открыть её и насладиться этим моментом, запомнив его на всю жизнь. Я подала и он начал медленно вытягивать клинок из ножен, ему это удалось, но только до середины! Мы запаниковали, а Джордан всё снова и снова пробовал вытащить острие, но - нет, ни на сантиметр оружие не выходило дальше середины. Но он, не веря в это, продолжал мучиться ещё сутки, пока не согласился, что всё впустую.

Не оставалось никакого другого предложения, кроме как пригласить Станиса и отдать ему - как старшему,- право пользоваться находкой, ведь так или иначе, Станис принадлежал к нашему роду, и пусть лучше это сокровище мира будет в его руках, чем в чужих или пылится бестолку, не дождавшись рокового часа.

Я и Джордан, как и полагается мужу и жене, спали в одной комнате и на одной кровати, ведь у нас была примерная семья, где мама и папа любили друг друга. Вместе с детьми мы посетили выставку, кино и рестораны, Джордан очень любил дочерей и проводил с ними не меньше времени, чем я, часто забирая их погостить в Голландию или прилетая на выходной день. Не увидевшись со мной вследствие состояния дел, он всё свободное время уделил им. Грация в любых вопросах была на моей стороне, а вот для Бетти был кумиром отец.

Когда прилетел Станис со своим единственным сыном, как мы и просили, то они сразу же, не откушав, без ложных объятий прикоснулись к клинку. И тут снова дело пошло не гладко: и Станис, и мальчик смогли вытащить нож наполовину, как Джордан, но более рассудительный и дальновидный брат сразу же задал своевременный вопрос: «Кто такой этот Луис, что у него получается сделать то, что исторически предписано сделать нам?» А ведь и правда, почему он смог? Каково его генеалогическое древо? Кем были его предки?

Мы подняли вверх дном все архивы страны, и через несколько часов перед нами лежало полное досье на чернобрового громадика. Затаив дыханье, каждый ждал, кто первым откроет страницу.

Я, конечно же, знала и без сомнения верила, что всё обретает свою первоначальную форму, и что это тот клинок, который был подарен Зевсом наследнику македонского императора, позже стал Экскалибуром и перешёл от Юлия из династии Цезарей к королю бриттов и его сыну Артуру, А позже, брошенный в морские пучины, снова был изъят Богами и обращен в клинок, гуляющий по свету и ждущий своих хозяев; но мне не верилось, что принадлежность Луиса к роду Цезарей или бриттов возможна, он совершенно не был похож на их потомков, о которых я была наслышана и даже видела пару из тех, кто выдавал себя за таковых, у тех были совершенно другие глаза, другой нрав и статность.

Перелопатив массу документов, не нашлось ничего, обличающего Луиса или его корни, и способного дать разгадку, тогда уставшие и разозленные, не погостив даже для соблюдения приличия и формальностей, Станис и Джордан отправились восвояси. А я решила во что бы то ни стало докопаться до истины и раскрыть его секрет.

Пару недель я, Жаннет и Луи всё время проводили вместе, купались и наслаждались жизнью, а каждая из нас не затевала разговора о реликвии, хотя это и стоило определенных трудов. Однажды, в этот период мне приснился сон, где я с помощью кольца, которое по мифам имело свойство усиливать влияние любого слова, убеждения и гипноза, беседую с парнем и получаю ответы. Как писал Коэльо в одной из своих книг: «Нужно следовать Своей Стезе, и что когда чего-то желаешь, вся Вселенная способствует этому, сумей лишь верно трактовать сны и знаки». Ничего не бывает зря, и я твёрдо знала, что скоро воспользуюсь подсказкой и всё случится, как во сне; подкрепив это верой, я стала искать возможность встречи наедине, которая бы не бросала на меня тень подозрений.

В то время я и мои соратники политиканы на основе новых вспыхнувших мятежей по всей южной части штата приняли решение, что народ готов к колоссальным переменам, и к весне планировали безопасный для нас захват белого дома и последнее сражение - за честь, процветание и благо людей. Как раз в это время на конгрессе должны были присутствовать главы стран Запада и Востока, нужно было сразу закрепиться на троне, принять присягу и клятвы верности от главнокомандующих, солдат и сограждан, тем самым - заставить представителей других государств не вмешиваться в наш собственный путь развития и принять происходящее как данность, заключить новые договоры о сотрудничестве. У меня не оставалось времени ни на детей, ни на Бетти, но часто приходилось сталкиваться с Мишелем, сидевшим в стратегическом штабе по правую руку от меня.

Жаннет улетела в Голландию, повидаться с мамой и племянниками, буквально на несколько дней, а я уже подготовила повод, благодаря которому встречусь с Луи один на один. У молодого человека была страсть к элитному зеленому чаю и пчелиной пыльце, он коллекционировал баночки с этими изысками и, заказав из Киргизии отборной пыльцы, я приехала к нему в вагончик, чтобы дать на пробу и спросить совета, стоит ли дальше сотрудничать с поставщиками и делать крупные заказы на ценителя этого продукта. Он был весьма рад тому, что я занялась вопросом пыльцы, так как считал, что это гораздо важнее и интересней, чем всё то, чем я занимаюсь, к тому же я потешила самолюбие громадика. Такой повод явился благоприятной средой для непринужденного разговора, и вскоре я смогла наладить вербальный контакт, после чего кольцо сыграло свою роль и он стал так откровенен и учтив, словно на исповеди.

Поначалу мне казалось, что он рассказывает лишнее, то, что мне в принципе не может пригодиться, но потом я убедилась в своей ошибке, сколько не пыталась одёрнуть Луиса, он возвращался на исходную, из чего я узнала, что он не просто нашёл кинжал на раскопках, а получил его на память от кузнеца в белом одеянии и плетеных сандалиях, который встретился ему на вершине Эвереста, докуда добрался только он, следуя своей мечте и таща на плечах товарища, который как и он мечтал об этом, но не смог преодолеть трудности и лишения, а он не смог позволить ему отречься от начатого и не осуществить желаемое; именно за упорство, выносливость и милосердие тот кузнец, взявшийся там непонятно откуда, преподнёс ему таинственный дар. Мне сразу вздумалось, что это был так величаемый Гефест, который выбрал своего преемника на земле, достойнейшего из достойных, и теперь, когда он отвернулся от мужчин нашего рода, именно Луис и его наследники станут владеть этим сокровищем. Пока я думала об этом, потеряла связь с происходящим и не заметила, как из его янтарных глаз текли серебряные слёзы, подобные медным нитям, которыми обычно украшают ёлки. Вдруг в груди что-то больно закололо, и я поняла, что всё время старалась стать лучше, честнее, добрее и теперь у меня было всё для того, чтобы быть хорошей, праведной, смиренной: и семья, и любовь, и деньги, и власть; но сколько бы я не делала благого, я не могла взрастить из посеянных Господом семян в душе истинное добро; я зачем-то продолжала прыгать выше головы, чтобы занять пост ещё более завидный, продолжала соревноваться с сестрой, постоянно давала в два счёта всем понять, кто здесь босс, приблизила лицемеров и жополизов, порвала с теми, кто высказывал своё мнение наряду со мной, точнее, они отдалились от меня; и самое нереальное и иронично смешное то, что всего этого простого расклада я не видела, не ощущала, не тревожилась о том, что жизнь проходит зазря, что ценности –ложные, пока не увидела его слёзы.

Душа - подобно фениксу, - стала возрождаться из пепелища от осознания той боли, которую я принесла такому, как он, воспользовавшись нестандартными методами и его слабостями только в угоду своим глупым желаниям и страстям, разворошила и заставила вновь вспомнить и почувствовать что-то очень важное для него. Мне впервые за десять лет вновь стало стыдно за бессовестность, которую творю, я тоже заплакала, по-настоящему, и по-настоящему ощутила, что всё ещё могу начать с начала, перекроив, переиначив судьбу. Я подошла к нему, сидящему на коленях у стула, и стала целовать в чёрные лощённые волосы, а он головой уткнулся мне в грудь и что-то причитал, шевеля глазами, а его огромные пальцы, размером почти с мою руку, водили по ключице то справа, то слева, больно сжимая или наоборот, ласково поглаживая.

Я была действительно у него первой, но у меня не было никого лучше этого мальчика; неумелые движения губ, рук, торса раздавались по телу особым теплом, я текла и плавилась от его робости, невинности и нетерпения. Его фаллос извергался во мне, и пахло сандаловым деревом, а пальчики его ног сплетались с моими, образуя замок; всё закончилось быстро, не прошло и получаса с тех секунд, как мыв обнимку уже шли к океану, и я не помнила ничего: ни Бетти, чей образ в течение пятнадцати лет был со мной всегда, ни тягу к покорению Вселенной, ни вообще себя до него.

Он объяснил мне, что пытался заинтересоваться Жаннет, потому что у нас очень схожая энергетика, а главное - взгляд синих, как море, глаз, ведь у меня семья, а его устои не позволили бы ему даже мечтать быть со мной таким близким, сделать первый шаг или подать знак.

Бетти почувствовала, что впервые за десять лет от меня пахнет сексом, чужим человеком и, устроив истерику, разбив вазу династии Сян, сметя на своём пути телевизор, зеркала, пуфик, помчалась прочь из дома, а я побежала за ней, кричала, пыталась вернуть, но ни разу не обмолвилась, как прежде, что она моя роза весенняя, моя любовь и свет очей. В итоге, ей удалось оторваться от меня и, взяв такси, куда-то поехать, но тут подоспела моя охрана на Гелендвагене, и мы незаметно последовали за ними, мне даже стало интересно, в какой бар или клуб она поедет, ведь все дома этого города, кроме моего... нашего с ней, были для неё закрыты при отсутствии меня рядом, и в такой ситуации, когда она могла уйти, ей некуда было бы податься, но вдруг мы въехали во двор панельных домов на окраине спального района, и Бетти уверенно зашагала по лестнице. В окне зажёгся свет и отчётливо зашевелился силуэт худого парня с непонятной какашкой на голове. Мне стало занятно, кто это такой и как я могу не знать, что у неё есть друг. Буквально прошипев на охрану, что это их упущение, за которое ответят головой, я стала наблюдать. Тут вдруг парень прижал к себе то, что принадлежало мне по праву всего того, что я пережила и всего того, что сделала в жизни той единственной, за которую, возможно, когда-то дикими воплями о помощи и волчьим вытьем продала душу самому Дьяволу. Подскочив и пробежав несколько отсеков, парни стали ломать дверь, это удалось сразу и Бетти, быстро отпрянув от этого уродца, стала кричать, чтобы я проваливала прочь и что больше меня не любит.

В голове всё завертелось, словно ударной волной - меня отнесло на много лет назад, в тот возраст, когда мне было шестнадцать лет, и когда она уже однажды сказала эти слова и отказалась от всего того, что было мне необходимо мне, как глоток воздуха, как я оббивала пороги железной двери и растоптанная сидела на пыльном асфальте, в ожидании её. Теперь меня обуял неведомый гнев за ту, наверное, так до конца и не пережитую, боль, и это послужило как красная тряпка для быка, пока ребята заламывали мужчину и выясняли, что это за фрукт, я, подойдя к Бетти, ударила по лицу, сломав нос и свалив с ног, я подхватила её на руки и вынесла в машину.

Моя филэ лежала без сознания, а я в бешенстве наворачивала круги по кольцу. Над штатом лежал туман, и когда я повернула к дому, то Бетти начала потихоньку приходить в себя, и уже сама вышла из машины и зашла на крыльцо, дочери тогда уже проснулись и занимались на фортепьяно. Когда они увидели окровавленное лицо Бетти, то я прочитала ужас в их глазах, они пристали с расспросами, где мы были и что случилось. Я улыбнувшись и, поцеловав младшую, Бетти, в лоб, сказала, что мы попали в маленькое ДТП, и моя драгоценная Бетти тотчас же повторила эту версию.

Смыв с себя грязь минувшего дня, отпарившись в джакузи с эфирами и лепестками роз, я уснула в покоях, где с ночи уже успела прибраться прислуга. Бетти больше не стремилась сбежать, а просто ждала, когда я приду в себя и устыжусь зверского поведения, и тогда - дай ей только волю и она начнёт вновь вить из меня верёвки, задевая самое незащищённое – душу.

Когда я проснулась и пригласила подругу позавтракать вместе в кабинете, она покорно согласилась. Я попросила её сразу и честно рассказать, кто этот человек и какое отношение имеет к ней, предупредив, что узнаю правду, и если не от нее, то расплатой будет его жизнь, которая останется грузом висеть на её совести. Тут я услышала невероятное: оказывается, это был её первый мужчина, панк-рокер, который только спустя годы с тех пор, как я ещё не окончила школу, несколько месяцев назад вышел на свободу, разыскал её и попросил о помощи, а она в, свою очередь, сняла для него квартиру и оплачивала проживания на те деньги, в которых за столько лет ей не было отказа ни разу, ни в каком количестве и ни в какой валюте. Я еле справилась с новым приступом агрессии и спросила её, что же она планировала дальше делать с тем, кому когда-то отдала свою честь и кого любила уже после меня. И тут Бетти монотонным голосом, словно делясь прогнозами синоптиков, решила посвятить меня в то, что хотя и якобы любит меня, но ей надоело скрывать отношения, прятаться, ждать меня с командировок и ужинов с президентом, быть на вторых ролях, представляться приятельницей и гувернанткой, что она хочет жизни далеко отсюда, вне золотой клетки, в которую я, оказывается, заковала её на долгий период совместного бытия. Она хочет жить как все, не бегать от прессы, варить борщи, приглашать маму на обеды с мужем. Она завершила свой монолог фразой: «Я ухожу от тебя, прощай».

Вроде бы всё просто и лаконично, и мне даже импонировало то, что я сделала из неё ту, которая нашла в себе силы на это и теперь горделиво смотрела на меня, давая понять, что нет ничего, что могло бы заставить её остаться; я поняла, что это серьезно, но как раз на такой случай я приберегла главный козырь. А зачем мне нужно было, чтобы она осталась, после того, как я почувствовала себя счастливой в объятиях Луиса?! - да потому что он был моей влюбленностью, лёгкостью, примером честности и порядочности, противоречивостью, однородностью, запретным плодом, будущим, а она - моей бесконечностью и моей вечностью, несмотря ни на что.

Следующие недели проходили в суматохе, обидах, распрях, Бетти обитала в неврологической клинике, после того, как я поведала ей о выжившем сыне, о нашем Колле, которого воспитываю, как своего, и которого она не увидит никогда, если не встанет на правильный путь и не сделает так, чтобы я перестала дёргаться и переживать из-за неё.

Луис никак не мог объясниться с Жаннет, которая прилетела обратно в столицу, и терзался угрызениями совести, избегая встречи как с ней, так и со мной, но постоянно присылая мне удивительной формы цветы и записки с признаниями.

Все были возле меня, а теперь вдруг нахлынувшее одиночество, я докучала детям своей опекой в течение несколько дней, но, не выдержав, они улетели к отцу, Джордан был раздавлен недавней неудачей и вместе с девочками улетел кататься на лыжах, ему было теперь не до меня ещё больше, чем прежде.

Я думала о том, почему так всё скверно и почему Богу было когда-то угодно, чтобы и Стейси, и Тони, которые всегда могли вселить надежду и приободрить, покинули меня. Обычно я запрещала себе думать об этом, особенно о Тони, которого считала предателем, но от горького одиночества было совсем не до запретов. Погрузившись с головой в работу, я всё время проводила с коллегами и с Мишелем, который как всегда не отрёкся от меня и подставил надёжное мужское плечо.

Не знаю, как так вышло, но с момента, когда мы с Луисом предавались страсти и я впервые морально и физически смогла изменить Бетти, всё изменилось, и меня понесло во все тяжкие, мне хотелось наслаждаться чужой плотью и блудить, как тогда, когда я была совсем юной и открывала много неизведанного со своими любовниками, которые были один краше и необычней другого; так, забыв о предрассудках и принципах, в одну из одиноких ночей, я пригласила Мишеля зайти в дом и посидеть у камина, выпить виски, а позже - переспала с ним. Наутро я поняла, что это было необдуманной глупостью, ведь пусть уже он не напоминал мне Арти, но всё равно оставался его другом, и было безжалостно играть на его чувствах, ведь в глубине души я понимала, что он всё ещё любит меня, но почему он тогда позволил данную слабость?! Ведь раньше он умел себя сдерживать. Естественно я объяснила ему, что произошло недоразумение и дело не в нём, а во мне, что моё сердце и душа принадлежат другим людям, а только телом Мишель и сам не был готов довольствоваться, и как ни странно, приятель всё понял и дела вернулись на круги своя.

Буквально в считанные дни Луис разобрался с Жаннет и мы стали чаще проводить время вдвоём, а Бетти стало лучше и она, будто бы забыв об измене, приступе ярости, откинувшемся зэке и ребёнке, снова находилась рядом, такая тёплая, нежная и родная.

Но вот, в связи с событиями, мои нервы расшатались и не получалось работать, писать, ораторствовать, ни с того ни с сего накатывала слабость, тошнота и случались перепады настроения. Так бы я и сетовала дальше на нервы, продолжая заглатывать антидепрессанты, если бы обследование не показало, что я беременна! В это было невозможно поверить, ведь то, что сотворил со мной Арти, отвергало любую возможность выносить ребёнка, и никогда прежде я не предохранялась, потому что знала, что не смогу родить. Сомнений не было. Я оказалась в положении. И как любая женщина, я точно знала, от кого ребёнок. Луис сотворил чудо, и в одночасье стало радостно, когда я поняла, что этот ребёнок благословенен и послан свыше, как знак одобрения на перемены, а значит, когда я молилась и просила дать мне шанс начать жизнь с чистого листа, другим человеком, в окружении других людей, я была услышана. Не затягивая, я первым делом поехала к нему и мы обнимались до утра и плакали - это были слёзы от только что обретенного счастья.

Было обсуждено, что я как минимум на время беременности уеду в другую страну и отойду от всяких политических дел, Луи будет со мной и мы всё будем делать вместе: пешие прогулки, просмотры бразильских сериалов, особая диета из фруктов и овощей, добрые книжки на ночь; и наш малыш родится здоровым и смышлёным. Это были мечты опьянённой простым женским счастьем, безумной барышни и чудаковатого, наивного и неопытного, но окрыленного молодого человека. Но когда я приехала домой, то увидела маму, которая спустила меня на бренную землю.

Мама редко приезжала, и особенно одна, она, как и Луис, была одной из первых, кто узнал о положении, и прилетела первым же рейсом. Она спросила меня, на кого я оставлю дочерей, племянников, сестёр, братьев и ее, обретя новую семью и уйдя в новую жизнь, далекую от этой. Мама говорила про кровные узы и долг перед ними, обществом, коллегами, людьми, вверившими мне свои судьбы, напоминала и то, что я давно знала: все слишком далеко зашло и уже не запустить механизм назад. Всё то, что она говорила, было для меня свято, и я понимала маму и, пытаясь вселить в неё уверенность в стабильности завтрашнего дня, я целовала её руки и улыбалась привычной, четко отрепетированной моделью голливудской улыбки.

Бетти умоляла меня остановиться и клялась, что уже любит этого ребенка, как своего, но не сможет смириться, если мы будем жить втроем: я, она и Луис; она не сможет принять Луиса, как не смогла принять Джордана, потому что легче умереть, чем разделить мою любовь. Она каялась во всём и падала в ноги, обещая, что сможет заставить забыть его и повторяя, что наш союз тоже благословили Боги тысячи лет назад, и я не смею от него отрекаться.

В ту ночь я ликовала и поняла, что жила не зря, потому что моим главным смыслом была её любовь; потеряв это пятнадцать лет назад и вернув спустя ещё четыре, я корила себя, изводила день ото дня, думая, что заставила её вернуться, и потому получила только тело, оболочку, а не душу. Теперь же я поняла, что она, сама того не осознавая, любила меня и в первый поцелуй, и при разлуке, и в объятиях других, и в момент воссоединения, и в прожитые годы, и сейчас, и будет любить после, возможно, не так, как я, но настолько сильно, как способен любить каждый индивидуальный человек вторую половину. Этот выбор был сделан не только за меня, но и за неё, и реинкарнации душ не было свойственно что-то изменить; крупинками мы растворяемся в сливовом небосводе, чтобы вновь обрести и узнать друг друга через миллионы лет - такова миссия, предначертанная измучившимся смертным.