Глава 30 «Реквием по мечте и прощальный реверанс»

Утром за мной заехал Мишель и повёз на тайный совет, там уже делили места, готовясь к тому моменту, когда я достигну абсолютной власти и щедро вознагражу их за преданность и пособничество. Я отдавала себе отчёт в том, что не смогу одна объяснить этим людям, что нужно все отложить на время, остановить уже запущенную в поле стрелу, и поэтому, рассчитывая на тёплые отношения с Мишелем, решила рассказать ему о ребёнке и просить содействия. Он, услышав о том, что я беременна, и узнав срок, воссиял и сказал, что остановит не то что этих людей и брошенный нами вызов, но и целую планету, чтобы я могла спокойно выносить и родить дитя, которое мы вместе, одной семьей будем любить больше всего на свете. Я поспешила его разуверить и сообщила, что это не его ребёнок, а Луиса, и потому он может не волноваться и не нести за него никакой ответственности.

Мишель начал кричать, у него мигом полопались сосуды в глазах и он просил его не обманывать и кричал, что это его ребенок, а не Луиса, и он заберёт его даже у меня, если я считаю иначе. Тут я пришла в оцепенение и не знала, как затушить пожар, я клялась, доказывала, приводила здравые аргументы, предлагала в будущем сделать экспертизу ДНК на определение отцовства, но ему всё было нипочём, он раз за разом твердил, что не предпримет никакой попытки сдать анализы, и либо я буду растить ребёнка с ним, либо потеряю всё.

Пока есть возможность, не хотелось тратить коэффициент полезного действия на то, чтобы с ним спорить. В итоге, получилось, что на меня давило трое мужчин: Мишель с его глупыми наставлениями и мечтами, Луис, чтобы я бросила работу и уехала с ним, и Джордан, чтобы я сделала аборт, не уходила из семьи, и всё было как прежде.

Тем не менее, Мишель не предпринял ни одной попытки, чтобы изменить время назревающей революции, и армия, и структуры, и неонацисты, и члены партий, и простые рабочие с многочисленных фабрик и заводов, принадлежавших членам нашей коалиции, готовы были восстать и в ответственный день, а именно - в день международных переговоров ряда стран насчёт экспорта нефти и газа, устроить восстание и свергнуть как таковую демократию, предложив нового лидера в моём лице. Телевидение вело тонкую пропаганду и напоминало о повторяющихся случаях терактов, экономических застоях и прочем, что могло вызывать недовольство по отношению к действующей власти. При всём этом, Мишель куда-то пропадал, и пару раз трубку снимала девушка, голос которой мне казался до боли знакомым, но я не могла определить его принадлежность. Я не ревновала и хотела бы, чтобы он кем-то увлёкся, но не сейчас, когда мы ходим по острию ножа.

Однажды он попросил приехать меня лично в его квартиру и кое-что обсудить. Я зашла, и он предложил кофе, который я отродясь не пила, как и энергетические напитки, заботясь о сердце, пострадавшем в своё время от допинга и вакцин. Он суетился и мямлил, и тут, без лишних вступлений, окликнул из комнаты какую-то девушку, чем произвёл фурор, ведь было, повторюсь, не лучшее время, чтобы знакомить меня со своей зазнобой.

Послышались шаги, и в комнату вошла она...

Я в этот момент подумала, что сошла с ума, и мне срочно требуется помощь профессионалов. С открытым ртом я пристально наблюдала напротив - себя, только не ту, которой я была ныне, а себя в шестнадцать лет.

Девушка, в свою очередь, проедала меня своими синими глазами и невольно накручивала на палец копну кудрявых русых волос; подмигнув Мишелю, она представилась Кейт. Дар речи ещё не вернулся и я просто кивнула. Тогда она жестом (присущим мне), остановила Мишеля, который явно хотел посветить меня в происходящее, сама начала говорить.

Так вот чей голос я слышала, голос этой Кейт! Он казался мне знакомым, потому что это был мой собственный голос, до операции после угара.

Пока у меня не было догадок, что происходит, и я списывала всё на беременность, хотя непонятно, причем здесь этот факт.

Кейт сказала, что она - это я, творение Мишеля, которое он создал из моих клеток ДНК, когда только начинал заниматься медициной и наукой; ему хотелось попробовать овладеть искусством клонирования и он, будучи наделённым романтическими чувствами ко мне, но понимая, что я уже и ещё на тот момент была замужем за Коллом, проживая на другом континенте, мучился и сгорал от невозможности заботиться обо мне, всегда быть рядом, и уже тогда знал, что это - болезнь на всю жизнь; поэтому, как молодому амбициозному практику, ему казалась гениальной мысль клонировать любимую девушку, вырастить её со дня рождения и до того возраста, в каком он впервые увидел и полюбил её; он думал, что будет любить мой прототип ещё сильнее, чем настоящую, потому что ко всей прочей любви, которая таилась в его сердце, прибавится и дочерняя, и сестринская любовь. А теперь, когда у него наладились со мной отношения именно такие, которыми он всегда грезил, Мишель решил убить одним ударом двух зайцев: быть со мной и ребёнком вдали от всего мира, на тропических островах, наслаждаться уединением, и при этом - возвести на престол ту, которую всегда хотел там видеть, ведомый высшими духовными идеалами и патриотизмом, ведь Кейт как внешне, так и по темпераменту, характеру, силе воли, крови, развитому предчувствию, умению говорить и делать то, что действительно необходимо, и то, чего ждут миллионы, была точной копией меня.

По-видимому, она всегда знала, что является клоном, и наблюдала за мной со стороны, а теперь была рада, как я была бы рада в шестнадцать лет тому, какая дорога может раскрыться передо мной, и была на всё готова, чтобы план её создателя удался. Мне не нужно было представлять и рассчитывать размер угрозы, нависшей надо мной и над всем, что я так кропотливо создавала вокруг себя и вне долгие годы, потому что я была уверенна, что опасность не мнимая, ведь она - это я.

Снова тошнота, темнота в глазах и вот - я уже на больничной койке в частной клинике, а рядом Джес и незнакомые врачи, не те, что наблюдали меня в медицинском государственном центре; но как здесь оказалась Джес, ведь она в Альпах?!

По логике я пришла к выводу, что лежу здесь в отключке не меньше шести часов, и попыталась встать и затеять разговор с приятельницей.

Джес прилетела на корпоративном самолёте и была в негодовании, что я не сообщила о беременности, ведь моё физиологическое состояние давно выходило за рамки нормального из-за препаратов, которые создавались специально для этого, и плод развивался по-особому, а не как у среднестатистических людей. А я до сих пор не могла отойти от увиденного и судорожно пыталась думать, что с этим делать.

На УЗИ и ряде других диагностических процедур стало ясно: плод развивается гораздо быстрее, чем нужно, хотя и нет видимых признаков, к примеру, огромного живота. Срок составлял месяц, а эмбрион развился так, словно все четыре; такими темпами ещё от силы через пару месяцев, по прогнозам врачей, мне следовало разродиться, этот случай казался невероятным, но Джес совершенно не удивлял. Необходимо было весь срок до решающего дня лежать в больнице под постоянным наблюдением, но я отказывалась это делать, особенно в связи с последними событиями и открытиями. Мне впервые стало страшно от мысли, кого я могу родить с такими задатками, но Мишель, вовремя подоспевший, успокаивал и повторял, что всё схвачено, и предлагал сделать пластическую операцию Кейт, чтобы она стала неотличима от меня настоящей, тридцатидвухлетней. Я не знала, что ему ответить и что просить сделать с клоном, спрятать или уничтожить, ведь, по сути, я причинила бы вред не то что своей частичке, а полностью самой себе. Но, оказалось, ему совершенно не важно одобрение, и Кейт уже параллельно со мной лежала под скальпелями хирургов.

Тогда было катастрофически важно собраться с мыслями и предотвратить её появление в обществе, и чтобы хорошенько это спланировать, я сослалась на плохое самочувствие и потребовала должного отдыха.

В последующие дни я пыталась убедить товарища, что её от меня отличает самое главное - жизненный опыт, опыт в государственных делах, умственное и физическое состояние, которое находится на уровне молодой девочки. Тогда, поняв, что я против того, чего он желает всей душой, и пытаюсь предотвратить это, Мишель стал агрессивным и словно чужим; он подозвал обслуживающий персонал, который наколол меня чем-то сильнодействующим, и я снова, против воли, впала в спячку.

Я проснулась я уже в бунгало, без капельниц и совершенно голая. Выйдя из хижины, я увидела перед собой бескрайний прозрачный океан и позади – тропики. Вначале я представляла это всего лишь сном, а потом осознала, что этот ублюдок осуществил задуманное, и теперь мне не оставалось ничего, кроме как надеяться, что близкие скоро заметят мою пропажу и пустятся на поиски, и тогда я успею очутиться вовремя там, где должна быть, и осуществить реформы, к которым шла всю жизнь и от которых зависит будущее моих детей, в частности, уже почти совершеннолетних дочерей.

Дни тянулись в муках, ко мне так никто и не пришёл, не прилетел, не приплыл, хотя еды было запасено на годы вперед, на любой вкус и настроение, а из техники, способной немного скрасить одиночество, был только старый патефон и пластинки блюза. Где-то я уже видела этот патефон, но рассеянность мешала понять – где.

Раз уж мне пришлось пройти и это, не терять же время впустую. Я много плавала, а на ночь сочиняла стихи, перечитывала вслух те старые, что ещё помнила, и мечтала, что скоро я превзойду и эти препятствия, и осуществится моя дальняя последняя мечта. Мою идиллию прервали наконец посетившие меня гости, и тут меня постигли неописуемая боль и разочарование, ведь меня посетила Бетти, нА самолете, который принадлежал нашей семье, но она прилетела в сопровождении пилота и вовсе не собиралась спасти меня из этого заключения.

Наставив револьвер прямо на грудь, она сквозь зубы прошипела, что за всё приходит расплата, и что ни один из её планов мести, адресованный мне за то, что я забрала лучшие годы её жизни и лишила возможности обзавестись своим домом, мужем и семьей, забрав сына в жест наказания за прошлое, которое я так и не смогла достойно отпустить, не сравнится с тем, как сам того не ведая, от переизбытка любви наказал меня Мишель, и что не будет для неё ничего слаще веры в то, что я навсегда заперта здесь, а тернистый путь, который я прошла, привёл меня к заточению и к тому, что моя мечта сбудется у Кейт, которой, впрочем, и достанутся все лавры.

Ой, как хорошо я знала каждое слово, что она произнесла, ведь это были не её слова, а то внушение, которое ей сделала никто иная, как Кейт, ведь будь я на её месте, именно так бы расположила к себе мою возлюбленную, которую, наверное, и она любила тоже... Я спросила:

- Что же ты, Элизабет, хочешь дальше делать со своей жизнью?

- Забрать сына и открыть ему глаза на правду, и быть с Кейт, той частью меня, которую она не успела возненавидеть, которая не бросила её в адово пламя и любит так, как я умела любить только в шестнадцать лет. – предсказуемо ответила она.

После – я слышала рёв мотора и наблюдала, как оставляя воздушный след, уносится вдаль самолёт.

Мне незачем было пытаться что-то исправить, ведь Кейт тоже наперёд предугадывала мои попытки и подготовила Бетти, чтобы та не реагировала на мои реплики.

В ту ночь после визита мне приснился сон, а точнее, воспоминание из прошлого, как однажды я встретила пророчицу, которая предсказала, что никто не сможет сокрушить меня, кроме одного человека, и теперь я открыла для себя его имя – Кейт; всё верно, оказалось, что самый большой и непобедимый враг- это я, собственной персоной.

Приближался день революции и выход Кейт к публике, меня тревожило странное ощущение безысходности, но не от того, что я упускаю миг истинной славы и признания, а от того, что с каждым часом готовлюсь потерять нечто более ценное и важное. Единственное, что не давало окончательно сойти с ума, так это надежда на то, что когда закончится мероприятие, Мишель предстанет передо мной и, быть может, очень скоро театральным представлением я смогу заставить его поверить мне, и как бы невзначай начну манипулировать им, и мы вместе вернёмся в цивилизацию, где он горько заплатит за ошибки. Но после кульминационной даты, ни на первый, ни на второй день, ни даже через неделю его не было видно, и я полагала, что просто по неизвестным обстоятельствам миссия отложится на некоторое время. Но меня волновало то, что в течение следующего месяца я рожу, а как это сделать и потом находиться одной на необитаемом острове с ребёнком - я не представляла. И вот, казалось бы, Бог услышал мои мольбы, и в одно прекрасное - если его можно назвать таковым, - утро к бунгало приближалась маленькая яхта.

Я не стала встречать её у входа, а сидела, как ни в чём не бывало, на кровати, накинув шёлковый халат, и тут дверь открылась, а на пороге стояли отнюдь не Мишель, А двое моих любимых и родных мужчин - Брент и Тони. Я бросилась к ним на шею, так здорово, что они нашли меня и теперь спасут, и всё станет, как прежде, даже лучше. Тони был таким же, как при последнем свидании, только сильно поседел и исхудал, и обнимал меня также крепко, как раньше, словно не было пропасти между нами и только вчера мы вместе пили чай. Но на их лицах я заметила тревогу, которая заслоняла радость драгоценной находки в моём лице.

Одновременно засыпая их вопросами и стремясь уйти из этого проклятого места, я тянула их за руки к выходу, но они стояли неподвижно и переглядывались друг с другом. Потом, попросив подождать несколько минут и сказав, что им нужно кое о чём меня предупредить, прежде чем мы уедем в Россию, страну, в которой теперь жил Тони.

Они сели по обе стороны от меня и нежно, по-братски положили головы на плечи. Тони как всегда начал разговор первым, и заранее приказал мне быть сильной и выдержанной. Я, предвещая беду и рассчитывая на самое худшее, просила не медлить и изложить всё быстро и по существу. Тогда Брент, поцеловав мне руку, заплакал, и сквозь слёзы прошептал, что чудом спасся только он, а все остальные расстреляны. Я, попытавшись подскочить, но не сумев этого сделать, так как оба парня держали меня с двух сторон, переспрашивала, кто расстрелян, почему и зачем мы едем в Россию, А не возвращаемся в Америку, где меня ждёт семья и народ.

Брент больше ничего не говорил, а только закрывал рукою рот, чтобы сдержать крик боли, сожаления и слёзы. А Тони, опустив голову, чтобы я не видела его глаз, а он моих, наполненных, казалось, битым стеклом, поведал, что в последние дни Брент и Оливия наконец узрели, что перед ними не я, а просто мой двойник, и попытались бежать, чтобы собрать силы на мои поиски и предотвратить назревавшую бурю, но, как оказалось, на тот момент привилегированная элита уже позаботилась о том, чтобы члены моей семьи не могли выехать за рубеж, пока якобы «я» не добьюсь того, что обещала, и не наведу новые порядки, воздав им за опасность, которой подвергаю, пусть хоть и по их собственному желанию, и поэтому смог улететь только Брент, А Оливия осталась вместе со всеми членами моей семьи, которые были депортированы из Голландии обратно. Брент, иногда поддерживавший отношения с Тони, быстро разыскал друга и поведал обо всём, что случилось, и тот, конечно, бросил все свои связи на поиск информации, где могут прятать пленницу, и все средства, чтобы вернуть меня в привычную среду обитания, не упустив время. Но Мишель слишком хорошо подготовился и поиски затянулись, а тем временем состоялась конференция и революция, где Кейт не смогла вовремя дать нужные команды, а после её слов вовсе оторопевшие от неожиданности люди отказались присягнуть и пойти за лидером, в котором не увидели должной харизмы и силы духа, после чего власти обезоружили оставшихся мятежников и, заключив под стражу Кейт и всех моих родных, обвинили в подрыве конституционного строя и приговорили к публичной казни, в тот же день у Белого Дома расстреляли десять человек: двух главных наследниц, Джордана, маму, маленьких Патрика и Колла, Жаннет, Оливию, Бетти и, непосредственно, виновницу сущего, Кейт, до последнего выдававшую себя за меня. Также полетели головы военачальников и высокопоставленных чинов, но это случилось чуть позже, некоторым из них удалось бежать, и одним из них был Мишель.

Теперь в части штатов голодовка и мелкие очаги восстания, но хуже всего то, что Америку настигли наводнения: реки и океан выходят за берега, а с неба льют проливные дожди, не останавливаясь ни на час, так Тони окончил историю.

Губы посинели, тело пробирала дрожь, не получалось смириться с услышанным, а после и вовсе началось кровотечение между ног. Сколько ребята не трясли меня, я не проронила ни слова, ни слезинки, а просто медленно умирала, пока Тони, взяв меня на руки, не понёс в катер, приговаривая, что только я смогу вернуть мир и покой на землю, как и предначертано; даже заплатив такую огромную цену, я должна выстоять и, отодвинув своё горе - наше горе! - на задний план, прекратить бедствия, обрушившиеся на невинных людей.

Мы отплывали от острова, Тони вёл яхту, Брент пытался остановить кровотечение, а за нами на всех парусах мчался вдогонку - как присуще всем мерзавцам, - откуда ни возьмись подоспевший Мишель; он был один, но в руках у него была винтовка с прицелом и бинокль. Увидев, что я вся в крови, и поняв, что случился выкидыш, он стал беспощадно палить по судну. Вскоре мы заглохли и встали, очутившись в бескрайнем океане.

Перепрыгнув к нам на яхту, Мишель даже не успел ввязаться в бой с Тони и Брентом, еще на расстоянии он спустил курок и исполосовал обоих мои друзей, после чего выкинул тела в воду, которая окрасилась в медно-пурпурный цвет, и акулы, учуяв запах крови, в считанные минуты растащив парней на куски, уплыли с добычей на дно морское. Мне хотелось нырнуть в след и тоже стать пищей для хищников, покончив с мучениями, но я не могла даже приподняться и выпасть через борт, поэтому смерть не могла достаться так просто.

Перекинув меня через плечо, словно груз, Мишель уложил меня рядом с рулём, на полу, и направился обратно к бунгало. Чтобы не попасть во внезапно появившуюся воронку, мы несколько часов кружили вокруг суши, и только после смогли причалить. За эти часы я набралась сил, которых должно было хватить, чтобы бежать от преследователя и в джунглях отравить себя ядом, а после, на последнем рывке выйти к океану и умереть на берегу, омываемом солёной водой.

Судьба смиловалась и мне удалось намеченное, и теперь, корчась от яда волчьих ягод, я лежала на полусыром атлантическом берегу, недавно омытом тропическим ливнем, и не понимала, как могло случиться так, что именно я - после всех падений и взлётов, - оказалась здесь, томимая прошлым, в испуге ожидающая будущего, совершенно беспомощная и неподвижная... Лучше уж умереть, чем вновь пройти этот путь, подобный танцам на острие кинжала из ферритной стали. Разум со скрипом, не желая того, открывал хранилище воспоминаний, и вся жизнь пронеслась перед глазами - жизнь, историю которой я поведала тебе, мой читатель, как последнюю исповедь, и теперь, в тридцати три года, как и Александр Македонский, перерождением и последователем которого я чувствовала себя всегда, я умираю, моё солнце навсегда уходит за горизонт и теперь не скоро снова появится тот, в ком будут непрерывно звучать бесконечные сонеты Вавилона.