Глава 26 «И всё вернулось на круги своя»

Чёрный Мерседес нёс меня в аэропорт.

Сестра находилось в озабоченном состоянии, она теребила вещи в руках, у неё дёргался глаз, изредка она даже заикалась, что было ей вовсе несвойственно в прошлом.

Я быстро пришла в себя и адаптировалась к ситуации. Вызвав лучших врачей, я спросила, что нужно для того, чтобы моя дорогая сестрица побыстрее поправилась. Я готова была заплатить любые деньги за благополучие Жанны, ведь в нас текла одна кровь, несмотря на все разногласия и интриги, да и тем более - моя семья никогда не простила бы бездействия по отношению к племяннице и своей первой любимой внучке. Доктора только разводили руками и говорили, что-либо ей поможет время, либо ничего. Время должно было либо излечить этот недуг, да так, что и следов от него не останется, либо усугубить состояние и разложить её мозг так, что она просто превратится в овощ.

Я ужасалась и узнавала, можно ли перевести Жаннет в другой медицинский центр, но тут откуда ни возьмись появился наш общий братец, Станис, и стал решительно брать инициативу в свои руки, стараясь корректно перебить меня и оставить последнее слово за собой. В очередной раз я убедилась, что он примчался извлечь для себя выгоду из этой трагедии, как коршуны прилетают полакомиться падалью. Но, не успев одёрнуть Станиса и указать место, я услышала от санитарки, что меня срочно кличет сестра.

Жаннет словно прозрела, она стояла с гордо поднятой головой и ровной осанкой, руки плавно лежали вдоль туловища, а мутные прежде глаза снова были синими, как морская гладь. Сестра разжала руку и я увидела перстень, лежащий посредине ладони. Потупив взгляд, я спросила:

-Зачем ты достала семейную реликвию, да ещё и в таком удручающем месте?

На что она также просто ответила:

- Чтобы передать твоей старшей дочери, Грации, как того и требует обычай. Я уже не смогу достойно сохранить его для нее, до её взросления, теперь этот соблазн будет снова искушать тебя, но я верю, что ты отдашь перстень той, кому он принадлежит по праву, волей небес, когда наступит нужный момент.

Еле сдержавшись от слёз обиды и жалости, я, не посмотрев на сестру, молча забрала кольцо и, поцеловав её в лоб, удалилась из палаты. Я не имела права так поступать, но мне хотелось вызвать ярость и досаду в Станисе, и поэтому я сразу же надела перстень на указательный палец, и с видом победителя, чуть приостановившись, чтобы обнять его на прощание, пронеслась мимо. В его глазах загорелся огонь, когда он понял: чтобы он не планировал и не предпринял, уже одна родовая реликвия принадлежит моим детям, безвозвратно, а значит - и его кровному врагу и брату, Джордану, и нелюбимой сестрице-выскочке, каковой он меня наверняка считал.

Обида душила меня, словно руки Отелло шею Дездемоны, никак не получалось забыть слова сестрицы о том, что я должна сохранить это для той, ЧЬЁ ОНО ПО ПРАВУ; этим самым она заставила меня снова осознать, что так как я всего лишь вторая девочка нашего с ней поколения, то перстень никогда не предназначался для меня, а достался именно Грации, потому что она старшая в следующем, самом молодом поколении нашего рода. Волей-неволей, на долю секунды дьявол помутил мой рассудок и я позавидовала собственному ребёнку.

События прошедшего дня здорово утомили меня и отвлекли даже от мыслей о Бетти. Дома, приняв горячий душ, я уснула в своей кровати, под перьевым одеялом, на плече преданного мужа. Когда я пробудилась - ближе к обеду следующего дня, - все проблемы и душевные терзания казались уже не такими значимыми.

Насчёт Бетти я твёрдо решила, что я не заслуживаю таких томлений и угрызений совести, ведь никто иной, как она много лет назад отвергла мою любовь, унизила и готова была прыгнуть в постель к моему некогда лучшему другу, Тони, и мужчине, который страстно обожал меня, Мишелю. Впрочем, это именно я вопреки всему дала ей шанс снова быть подле меня и наслаждаться тем, что может обеспечить ей моя безграничная вечная любовь. Момента отмщения, о котором я мечтала в конкретные периоды жизни, так и не произошло, за исключением того, что я, в ответ на ту свободу и непорочность моей юности, которые и символизируют собою жизнь, которые она много лет назад присвоила себе, забрала её жизнь - в лице маленького сына, - на своё попечительство, и по всему прочему, я имела на это полное право. И теперь, когда всё так удачно вскрылось, я жаждала получить ответы на мучившие столько времени вопросы о том, что значила её любовь тогда, почему оказалась настолько непрочной и как так быстро улетучилась цена тех обещаний, что она давала мне под покровом жарких летних ночей. Как могла она так самозабвенно забыть все, что я не смогла забыть до сих пор!? Мне необходимо было утешить себя приятными словами, которые хотелось услышать из её уст, и только тогда груз тяжести смог бы упасть с моего сердца, и только тогда я смогу загореться, подобно звезде, взлететь на воздушные пьедесталы и стать великой, только если, удовлетворившись её сладкими объяснениями, я вычеркну отрезок существования без нее, словно и не было вовсе этих четырёх лет. Эта идея, всегда имевшая место в моём подсознании, занимавшая большую его часть, теперь разрасталась с новой силой, и я стала одержима созревшей затеей, словно Ева запретным яблоком.

Долго ждать не пришлось, телефон зазвонил, и по ту сторону раздался невероятно желаемый и родной голос, голос моей возлюбленной.

Приехав к Элизабет, я села за барную стойку в кожаное кресло, которое так долго когда-то выбирала специально под себя.

Когда она нахмурила брови, пытаясь в чём-то упрекнуть, я, выбросив ладонь пальцами кверху, приказала ей замолчать, и начала повесть о том, что много лет таилось у меня внутри, о том, что я передавала в своих стихах, мемуарах, посвященных ей. Я горячо рассказывала, как поспешно выскочила замуж и уехала на другой континент, чтобы не сорваться и не потревожить её покой, как с самоотречением пошла на войну и старалась лезть в самое пекло, чтобы заглушить боль о ней, и как в самые роковые минуты, когда, казалось бы, выхода нет, её светлый образ - потому что он запомнился мне когда-то именно таким, - стоял перед глазами и придавал сил. Все эти годы я оставалась верна ей душой и помыслами, и Господь в тот день, когда я спасла её от бандитов, просто вознаградил меня за надежду. А назвалась я другим именем только потому, что хотела узнать, к чему в этот раз приведёт наш альянс, останемся ли мы просто товарищами или чувства поведут нас другой, уже протоптанной дорогой, затмевая разум, и ещё я боялась, что она не примет моей помощи, если будет знать кто я. Мне хотелось, чтобы она воскресила любовь, если такая вообще некогда была ко мне, а не заставляла, не уговаривала себя полюбить меня теперь, когда я богата и успешна. Я говорила и говорила, и вдруг Бетти заставила меня замолчать поцелуем, и снова наши сердца сплелись в едином танце. Когда после я надевала штаны и туго затягивала кожаный лакированный ремень с тяжелой бляшкой, я чётко вместо неё ответила на свой главный вопрос: она не любила меня по-настоящему ни сейчас, ни тогда, она вовсе не умеет любить, но умеет каждый раз с новой неугомонной силой порождать эту любовь во мне, раздувая чуть притихший пожар. Одно я знала точно: полюбив её однажды, в прошлой жизни, и воспевая мою филэ в бесконечных сонетах Вавилона тогда, я буду и впредь пытаться изменить Вселенную и добиваться безграничной верой, любовью и подвигами её ответной вездесущей любви, и однажды, возможно через много столетий, она добровольно отдаст мне всю себя, до последней капли.