Глава 25 «Частичка былого счастья - как последний кусочек черничного торта»

Прошло почти четыре года с тех пор, как я в последний раз видела её, мою Бетти. Вначале наша размолвка, потом моё замужество и жизнь в Лондоне, дальше война и путешествие по Африке... было сложно, но время пролетело быстро. Вначале я узнавала, как она, с кем, и иногда встречала на улицах, но потом я просто отреклась от мысли снова быть с ней, после того, как узнала про её первую любовь панк-рокера и поняла, что не будет все как прежде; и чтобы не тревожить душу, я перестала наводить справки, вверив её Господу и положившись на благосклонность к моей любимой.

Всё случилось в баре аэропорта, из которого я должна была вылететь. Сидя в кожаном кресле, в вип-зоне, и попивая виски со льдом, не в состоянии успокоиться после произошедшего дома, я смотрела в центр зала и пыталась сконцентрироваться, зал был пустым, в баре, помимо моей, было занято всего лишь несколько закрытых кабинок - тоже вип. Вдруг в центре появилась девушка с растрёпанными волосами, ниспадающими на лицо, она поскользнулась и упала на кафельный - в шашечку,- пол, пытаясь бежать, что есть мочи; к ней подошли двое мужчин и стали тащить её обратно в кабинку; девушка плакала и закричала, в надежде на помощь. Я не сразу узнала голос Бетти – за прошедшие годы он изменился, но сначала слух, а потом и сердце резанул этот звук, и я пожелала разобраться в происходящем. Поднявшись и опершись на трость (да, я снова стала ходить с тростью, так как удар клинком оказался серьезной нагрузкой и мое состояние стало прежним), приказав охране остаться на месте, я пошла к столу; бармен знал, кто мы такие, и не преграждал дорогу; открыв занавеску, я увидела, как двое мужчин бьют женщину, в которой я узнала мою филэ, мою музу. Достав из кобуры пистолет, я шмальнула в воздух и привлекла их внимание; спустя тридцать секунд один из них начал тянуть руку за пояс, и я выстрелила ему в живот, полилась кровь; снова крики, суета, Бетти попыталась бежать, но второй схватил мою девочку за шею и удерживал; схватив со стола кинжал, видимо, принадлежавший кому-то из них и служивший игрушкой, я метнула в него и отсекла кисть.

Приятели корчились от боли, а я, обняв побледневшую Бетти, которая находилась в полуобморочном состоянии, вывела её на улицу и посадила в машину. Вернувшись к охране, я попросила не ехать за мной и избавиться от следов ночного происшествия.

Мы ехали по трассе, я ещё не знала даже, куда её везу; она была в оцепенении от случившегося, а я - от неожиданной встречи с ней, той, что была моим потерянным смыслом, вернуть который я и не надеялась.

Бетти не узнала меня, это и естественно, ведь после пластической операции от меня прежней остались только глаза, да, наверное, и они с возрастом и полученным опытом потерпели деформацию.

В итоге, я отвезла её в квартиру Мишеля, ключи от которой завалялись в бардачке автомобиля после его приезда на крестины, он уже не жил там с тех пор, как мы оба уехали из родного края, он - в северную столицу, а я - в Лос-Анджелес. И, если пока мы ехали в машине, никто из нас не проронил ни слова, то войдя в квартиру и сев на кухне, начались вопросы; испуганная Бетти спрашивала, как меня зовут, кто я и почему помогла ей; потом она высказала довод, что ей кажется, что мы могли где-то встречаться прежде, что нечто необъяснимое происходит в её голове, когда она смотрит на меня, но она не понимает, что и, возможно, это просто игра воображения.

Тут вдруг моя драгоценная прикрыла глаза и схватилась за плечо; я спрашивала её, что случилось, но она лишь мотала головой, тогда я приблизилась к Бетти и, наклонившись над стулом, на котором она сидела, резко порвала на ней рубашку и увидела кровоточащее плечо. Бетти стала причитать, что причинила мне много хлопот и я вообще имею право выставить её на улицу, ведь ничем не обязана ей, и она всё поймёт. Порывшись в ящиках, я обнаружила аптечку, откуда вынула бинты, шприцы, обезболивающее, медицинский спирт и цыганскую иглу с нитками. Не было иного выхода, кроме как обработать и зашить плечо, но я давно не занималась подобным, в последний раз этому меня обучали ещё в колледже на общих дисциплинах, включающих в себя основы безопасности жизнедеятельности; поэтому, отвернувшись к окну, я одним глотком опустошила полулитровую бутылку до трёх четвертых от горлышка - во имя смелости.

Процедура прошла успешно и ловкими движениями рук, такими, словно занималась этим всегда, я продезинфицировала рану, вколола в чувствительную область сильное обезболивающие и спустя пятнадцать - а то и меньше,- минут, в мгновение ока наложила швы на рану и перевязала тугой повязкой.

Мы уснули, не став больше ни о чём говорить, отложив всё на утро, которому предстояло быть непростым, и я снова держала её в своих объятиях, так как из-за стресса и непривычной физической боли у Бетти были жар и дрожь; пусть даже по этой причине, но я была снова счастлива ежесекундно, что могу оберегать её и быть ей нужной, словно глоток свежего воздуха или ледяной воды в Сахаре.

Я благодарила Бога за волю случая и не сомкнула глаз до самого пробуждения моей взрослой, такой изменившейся, но в глубине души - ещё такой маленькой девочки.

Мне был двадцать один год, а Бетти, соответственно, двадцать три, но седые волосы, словно снежная шапка, покрывали мою кудрявую голову, поэтому я не забывала красить их в жгуче-черный, а волосы Бетти всё так же остались светло-русыми, мягкими и пахли также, как и прежде, а вокруг её глаз не было морщин; с ней я снова ощущала себя юной, сладкой, но до конца недоспелой, как молодильные яблочки, мне снова было семнадцать лет...

Наутро ни о чём не подозревавшая Бетти рассказала мне свою историю о том, что приключилось с ней во время войны и после: она и отец, который был уроженцем Аргентины, во время гражданской войны пытались покинуть страну и вновь получить убежище и гражданство на территории другого государства, но кое-что не срослось и при попытке пересечь границу её отец был расстрелян как дезертир, а Бетти была признана врагом народа, моя девочка всю оставшуюся войну провела в колонии, и когда всё закончилось, спустя ещё полгода - освободилась по амнистии. Всё имущество было конфисковано, а счета и активы её семьи заморожены, остался лишь дом, принадлежавший бабушке и дедушке, и насчёт залога дома она обратилась к адвокатам, занимающимся частными, земельными и финансовыми вопросами, рассчитывая вернуть хотя бы часть состояния и без особых потерь и сложностей расплатиться с правоблюдителями, но надежды не оправдались, а долг остался и стали капать проценты; адвокаты, в свою очередь, продали долг коллекторам, которые явно в прошлом были обычными рэкетирами, и теперь они взяли её под свой контроль, пока она не перепишет на их конторку оставшуюся долю имущества. Также Бетти рассказала, что была беременна, и в тюрьме у неё родился сын, Эдуард, но спустя месяц ей сообщили, что он умер по непонятной причине, а стационарное обследование у гинеколога показало, что она больше не сможет иметь детей. Я спросила, что за подлец был отцом ребёнка и почему же он так поступил с ней, оставил в беде и нужде, и даже не сподобился забрать сына после его появления на свет и с должной ответственностью заботиться о собственном чаде. Возлюбленная сообщила, что он был летчиком и погиб в самом начале войны, как позже написали его товарищи, но и до этих событий у них был всего лишь лёгкий роман, и он наверняка бы не перерос ни во что большее, ведь любви между ними не было.

Внутри всё заклокотало, и я как бы ненавязчиво спросила, знает ли она, в общем - такое любовь и кого она любила тогда, если даже не любила мужчину, благодаря которому на свет появилось чудо. Бетти так и не ответила на вопрос, переведя тему на то, что кроме моего имени - а я представилась Аннет, так как это был мой творческий псевдоним и таким именем я подписывала свои недавно изданные мемуары, писавшиеся много времени подряд, - она не знает обо мне ничего, хотя и чувствует, что я не причиню ей вреда. Я соврала и сказала, что раньше занималась врачеванием, а потом ушла в отставку и теперь пишу стихи, не имею ни власти, ни высокого поста и живу в этой скромной квартирке, которая досталась мне от родителей. Тогда Бетти спросила, откуда у меня чёрный Мерседес бизнес-класса с тонированными стеклами и блатными номерами, я же, замешкавшись, ответила, что это была мечта детства и я купила его, издав одну из своих книг.

Она изъявила желание почитать мои труды, выказав убеждение в том, что они наверняка хороши. Я достала из кожаного портфеля один из свеженапечатанных экземпляров и, сославшись на то, что мне нужно уехать за медикаментами и продуктами, оставила её.

В авто я позвонила в пресс-центр соседнего штата и отменила конференцию, которая должна была состояться несколькими часами позже, и поехала домой, во-первых, чтобы проведать своих дочерей и мужа, во-вторых, чтобы разрешить конфликт с Оливией и Брентом, А в третьих, чтобы забрать наличные деньги и кое-какие вещи и основательно переехать на квартиру к Мишелю, пока хотя бы на пару недель.

Мне не давал покоя вопрос, кем был этот мужчина, отец ребёнка Бетти, я хотела знать о нём все, пусть даже его нет на белом свете, потому что у меня было ощущение, словно чужой кот съел мою сметанку; я хотела узнать и тайну смерти Эдуарда, поэтому сразу же, с перечнем поручений позвонила компетентным людям.

Каковы были моё удивление и новая волна возмущения, когда в доме не оказалось ни сестры, ни друга, их вещей тоже не было, осталось только прощальное голосовое письмо. Подозвав Джордана, убаюкивающего наших принцесс, я решила посоветоваться с ним, стоит ли мне вернуть их способами принуждения или дать им волю, которой они вскоре перенасытятся и как беспризорные скулящие щенки прибегут проситься обратно. Брат порекомендовал чуть позже послать к ним опытных дипломатов под его руководством в роли близкого родственника и, по сути, не чужого человека на переговоры с целью заключения перемирия, чтобы оба вернулись в мои объятия. Джордан всегда склонял меня к лучшему, поэтому, преданно и нежно поцеловав его в лоб, я согласилась и под предлогом долгой командировки собрала вещи и уехала. Наверное, он знал, что я нечестна с ним, но ничего не предпринял, потому что был готов ко всему с самого начала, и цель оправдывала средства в любом случае: наши дети подрастали и с каждым новым днём увеличивалась их роль и значение в нашей жизни и, в будущем, в жизни всего народа.

Пока я была на полпути к квартире, где меня ждала Бетти, мне пришло сообщение от Крис, в котором говорилось, что они с Тони срочно покинули пределы страны, и теперь будут жить в России, подруга просила меня быть осторожнее, когда захочу связаться с ними. Я совершенно не поняла текста смс и решила, что это розыгрыш, но набрав на их номера, получила уведомление, что абонент недоступен.

Подъехав к парадной, я перестала думать обо всём на свете и трепетала в ожидании снова увидеть её рядом, иметь возможность говорить с ней и изредка случайно прикасаться. Я не забыла привезти из магазина вкусности, которые она когда-то обожала - молочный шоколад, пончики с сахарной пудрой, бананы, грейпфрут, черничные оладьи и воздушный творожок. Её предпочтения не изменились, глаза загорелись, в них блеснуло что-то прежнее... и снова погасло; моя любимая так набросилась на яства, что мне стало страшно думать, что она пережила без меня, а главное, как это болезненно отразилось на её неокрепшей психике. Она с удивлением и восторгом спросила меня, не умею ли я читать мысли, ведь откуда мне ещё было известно, что она так любит и чем не прочь позавтракать. Усмехнувшись, я списала всё на интуицию. Потом вдруг Бетти встала и с глазами, полными слез, которые она мужественно пыталась сдержать, сказала, что ей пора идти. Всё моё существо обомлело и сердце полетело вниз с бешеной скоростью, но сохранив самообладание, я спросила: «Почему? Разве я не могу ещё что-то сделать для тебя?» Тогда Бетти начала оправдываться и причитать о тех рэкетирах, которые трясут с неё деньги, и о том, что не хочет мне неприятностей из-за неё.

Сердце остановилось... и словно ласточкой воспарило ввысь. «Она хочет остаться, - подумала я. – А ведёт себя так всего лишь из-за вежливости». Где-то в глубине я даже рассмеялась, ведь я так была счастлива этой бессонной ночью, что забыла про этих недоумков, но была уверена, что мои надёжные ребята уже давно разрулили всё дело от начала и до конца.

Усадив Бетти на каркасное кресло и сев к ней в ноги в позе индийского йога, я объяснила ей, что незачем идти на погибель, что я уезжаю в поэтическое турне по Италии и Греции, наверняка остановлюсь в Альпах и буду рада её обществу, а когда через месяц - а может, чуть меньше, - мы вернёмся, то она сможет уйти, куда пожелает, без оглядки в прошлое, ведь за это время мои друзья из полиции постараются призвать к ответственности этих хулиганов, и ей ничего не будет угрожать.

Когда я говорила про турне, я предполагала, что мы уедем в Рим, Венецию, Афины и, возможно, в те места, где до сих пор помнят, чтят и напевают бесконечные сонеты Вавилона, и она узнает во мне меня - свою прежнюю неземную любовь. Тем более что в Альпах был прекрасный санаторий, который я посещала в детстве и в юности; я всегда мечтала отвезти Бетти туда, где мне было так солнечно; до поездки в Африку я выкупила его, а после экспедиции назначила Джес управляющей и не только: теперь там, в подвалах и катакомбах, по нашей с ней общей инициативе, мы оборудовали целую лабораторию, где работали гениальные ученые, собранные со всего света, пытающиеся создать новое химическое оружие, проводящие генетические эксперименты на добровольцах и животных, стараясь изобрести вакцины, позволяющие в обычном человеке пробудить и развить сверхспособности. Естественно, всё было незаконно и ни постояльцы, ни кто-либо другой, кроме Джес, меня и команды безумных медиков, никогда не видели ни кипящих в колбах растворов, ни подопытных.

Прежде чем забронировать билеты, я повезла Бетти на шопинг, мы накупили платьев, шарфов, модных босоножек, купальников, словом - составили её гардероб и обновили мой.

Перед тем, как доехать до санатория, я запланировала съездить к Алисе, которая жила в Венеции, и там наслаждаться виднеющимися из окон далекими огнями ночной Вероны.

Сама Алиса была в очередном отъезде, на тренинге по буддизму, а в то время у неё уже около полугода гостил брат, тот художник, который много лет назад рисовал меня в стиле ню, и с которым у нас была мимолетная связь. Мы не виделись много лет, и поэтому, когда парень встретил нас с Бетти на вокзале, мы просто обнялись, как старые приятели, не было ни страсти, ни искры в наших отношениях, да и в самом нём больше этого не было.

Мужчина, ссутулившийся и с белой густой бородой, в пятнистом галстуке, который ему явно сдавливал шею, провёл нас по знаменитым музеям и повёл обедать домой; он хорошо готовил и мы остались довольны изобилиями русской кухни: холодцом, пирожками с вишней, варениками с картофелем, солёными огурцами, куриными котлетами и, конечно же, холодной самогонкой. Дружище усмехнулся и объяснил это тем, что недавно по программе каучсерфинга к ним приезжали туристы, ребята из кулинарного колледжа, которые на прощание приготовили национальные блюда.

Весь вечер мы курили трубку, пили перцовочку, разговаривали о войне и об искусстве, обсуждали Майкла Онтадже с его недавно вышедшим громким произведением «Английский пациент»; всё было настолько обще и поверхностно, что Бетти точно не смогла бы догадаться, какое ко всему этому имею отношение я, тем более что мой бывший любовник, заранее предупрежденный, по моей просьбе называл меня псевдонимом – Аннет.

Ночью мы вышли на улицу и пошли вдоль набережной. Не было никого, светила огромная жёлтая луна, а в воздухе веяло запахом тюльпанов, и мы почти не разговаривали, мне захотелось сплавиться на гондоле по самому длинному каналу этого города. В гондоле лежал пурпурный палантин и бутылка белого сухого вина; продвигаясь всё дальше от нашего пристанища и похлебывая поочерёдно из бутылки, мы доплыли до рощи; сняв сандалеты и шлёпая босиком по воде, в которой отражалась луна, я и Бетти шли, не смея громко вздохнуть; наши руки бултыхались вдоль тела и изредка пальцы её руки тёрлись об мои, и придыхание становилось всё напряжённей, а сердце билось чаще, мне хотелось верить, что она чувствует тоже, что и я.

Ругая себя за то, как могла забыть прежние обиды и снова надеяться на счастье, я шла и анализировала свою слабость в её лице,но чтобы не показаться задумчивой, я делала то, что получалось у меня лучше всего - читала стихи, но теперь не свои, а судорожно вспоминала сонеты из «Гамлета» и отрывки из «Божественной комедии».

Бетти восхищалась мной как прежде, только она не знала, что я это я, и это больно кололо самолюбие, лишь мимолётом моя возлюбленная промолвила, что эта книга ей не по нраву, но она изредка читает её потому, что вспоминает одну свою очень хорошую знакомую, чьей любимой книгой являлась данная. Я поняла, что речь обо мне шестнадцатилетней, но не стала докучать вопросами, сейчас как никогда мне было страшно услышать не то, что ожидаю.

Ей захотелось искупаться и она попросила поддержать инициативу; я почти начала снимать поло, но потом вспомнила о татуировке на правом боку, о такой же, что была и у неё – на левом, сделанной в знак вечного слияние души и тела. До этого я всегда была осторожна, но сейчас дала волю эмоциям и забылась, теперь мне пришлось с хохотом раскинуть руки и упасть в водяную гладь, и тем, что раз я уже мокрая, объяснить своё намерение остаться в одежде.

В квартире не было отопления и, приняв горячий душ, завернувшись в махровые халаты, я и Бетти погрузились в крепкий сон, а спустя пару часов, не сумев согреться даже под пуховым одеялом, она прижалась ко мне, у меня в животе кружили бабочки, а больная нога пульсировала что есть мочи.

Утром, гуляя по центральным улицам, я вновь в незнакомом месте выцепила взглядом знакомых людей, это были известные музыканты, гастролирующие сейчас; когда-то мы вместе с Бетти собирали их постеры, а потом, уже во время моего проживания в Лондоне, Колл познакомил меня с ними лично и мы сдружились с ребятами, особенно с вокалисткой, и теперь, узнав меня и зная о моих способностях игры на синтезаторе, они настоятельно уговаривали исполнить с ними песню, так как их клавишник слёг с лёгкой простудой, времени решить эту трудность не было, а фанаты, заполонившие всю площадь, жаждали именно той песни, где требовался этот инструмент. После концерта обезумевшая от радости такого знакомства Бетти и «наша» группа обедали в пабе, где в тот момент, когда я с удовольствием употребляла третью кружку пива и баварские колбаски, их продюсер с гордостью вручил мне в качестве благодарности купон на полёт на воздушном шаре, на двоих.

Я замечала, что Бетти прикипает ко мне и к той жизни, которую я ей обеспечиваю, со всеми сюрпризами и неожиданностями, всё больше и больше. Дабы ускорить процесс, заплатив организатору данного мероприятия, я договорилась и в воздушном шаре накрыли стол: шампанское и фрукты, шоколадный торт и Пина Колада, всё, что может подсластить вечер среднестатистической девушки и не оставить равнодушной.

Огорчали только постоянные телефонные звонки, ведь на носу были выборы, а я была с ней, надеясь на созданную собой же сплоченную и компетентную команду и на Джордана.

Так прошли два дня и по срочному вызову Джес меня в санаторий, отложив остальную программу турне, мы вылетели в Альпы. Там было прохладно, и Бетти носила вязаный шарф цвета недоспелых молодых персиков, который так подходил к её белой коже, от этого мне хотелось её так сильно, что аж подташнивало.

Мы засыпали рядом, и я незаметно утыкалась ей в спину и целовала маленькие бугорки, и все родинки, и трещинки, ныряя лицом в русые волосы, пахнущие только что зацвётшими тюльпанами, и следила за тем, чтобы не нарушить сон.

Днём я уходила на производство, общалась с людьми и выдвигала новые идеи, теперь мне хотелось открыть сектор, занимающийся изучением свойства воды запоминать и деформировать информацию, хотелось верить, что запрограммированная вода сможет лечить, калечить и изменять сознание масс.

В те дни шла предвыборная программа по американским СМИ, и мы с Джес судорожно следили за прогнозами и политическим рейтингом. Но я делала все, чтобы Бетти случайно не наткнулась на интернациональные каналы и не читала свежую прессу. После случая в Венеции, купив себе нечто вроде корсета, по материи похожего на обычный эластичный бинт, я обвязала им тело и закрыла татуировку, я принимала в нём душ и ложилась спать, все было предусмотрено.

Однажды шёл сильный дождь, и мы безвылазно сидели в санатории. Проснувшись, когда на улице ещё было темно, я пошла в кабинет Джес, чтобы отвлечь её от повседневной ночной работы и отыграть несколько партиек в шахматы; проходили годы, а я так и не могла взять реванш, но сегодня я чувствовала, что день необычный и мне обязательно повезёт в любом начинании, деле и умысле. Как оказалось, у неё в кабинете прямо над письменным столом висел мой портрет – портрет меня прежней, ещё до войны; я уже и забыла, как выглядела тогда, единственным отражением моей прошлой внешней оболочки были фотографии, которые я не смотрела, и мои дети - живые копии, по которым я тосковала даже в те моменты. Впервые выиграв, я застала подругу врасплох и, рассмеявшись, что мы, возможно, поменялись талантами, мы спустились вниз в спортивный зал, где решили устроить турнир по фехтованию и убедиться, что звёзды сегодня все поменяли местами.

Обмундировавшись, но не успев скрестить шпаги, мы были прерваны появлением знаменитой поэтессы, чьи слава и проникновенность в суть вещей многие годы баламутили Америку; она приехала по моей просьбе; во время смуты писательница оказалась под трибуналом и её делом занималась коллегия с председателем в моём лице, тогда мы и нашли общий язык, а теперь, она приехала в благодарность за услуги, чтобы в тандеме написать поэму о моёй предстоящей личной победе на выборах, в которую верили также незыблемо, как во Всевышнего. Но она отказалась от почестей и праздного приёма и сказала, что подождёт разрешения нашего турнира, после чего все отправимся завтракать на летнюю веранду.

Бетти, проснувшись и не застав меня рядом спозаранку, спросила у вахтера, где Джес, надеявшись найти в том месте нас обеих; предупрежденный консьерж ответил, что мы в спортзале и Бетти спустилась к нам на цокольный этаж. Когда она незаметно вошла, я прыгала с пола на тумбу, оттуда на подоконник и вновь, соскакивая - на исходную, маневрируя, чисто по-английски я наносила удар за ударом, Джес старалась держаться ровно, планируя выждать время, пока иссякнет моя энергия и скорость, и тогда взять реванш путём выдержки, но не тут-то было, я знала, что делаю, и наступала то с левой, то с правой руки, этого мастерства у меня было не отнять, мало кто не из профессиональных спортсменов умел работать обеими руками, а Джес, как и всё моё общество, не входила в их число; наконец-таки я выбила у неё шпагу и, увлекшись, вплотную прижала спиной к шведской стенке, поднеся наконечник холодного оружия к горлу. Подруга признала поражение и мы, сняв маски, обнявшись, пошли в раздевалку; когда я открыла лицо, Бетти неестественно просияла и расплылась в улыбке.

Не дойдя до раздевалки, заглянув в соседнюю комнату, где располагался небольшой бассейн, сбросив одежду, я нагишом нырнула вниз головой и, проплыв по дну вдоль и поперек, вынырнула, счастливо отфыркиваясь.

Поэтесса подала мне полотенце, ухмыльнувшись и спросив, каково это - всегда быть победителем и эталоном; по-дружески похлопав меня по плечу и подмигнув, она сказала, что я в отличной физической форме, а рельефы и блеск моего загорелого тела приводят её в экстаз, как, наверняка, и сотни других мужчин и женщин, которые так же как и она сожалеют, что не имеют доступа в мою кровать, в мои стихи и в моё сердце.

Позавтракав яичницей и рулетиками из индейки, бекона и апельсинов, прилично запив всё утренним аперитивом, перед ночным поэтическим концертом мы решили поехать развеяться в Альпы, покататься верхом и вдохновиться горным воздухом.

В конюшне я выбрала себе жеребца по прозвищу Гордый, это был статный и холёный конь с вытянутой мордой и чёрными, как угольки, глазами. Бетти сказала, что раньше никогда не сидела в седле, и поэтому на пешей прогулке её сопровождал инструктор.

Галопом помчавшись по лугам и выбоинам, в которых лежал не успевший стаять под тёплым солнцем снег, я чувствовала себя свободной от всех обязательств, передряг, эмоций, навстречу мне веял обжигающий лицо тёплый ветерок.

Вдруг я услышала крики позади, не меньше чем в ста метрах от меня кричала Бетти, чей конь вырвался из рук инструктора, опрокинув его наземь, и мчался в сторону, задав непонятную траекторию движения; сжав узду и подгоняя Гордого шлепками икр по туловищу, я поскакала вслед за ними; минут через десять, на подъёме в гору, нагнав бунтаря, оказавшись чуть впереди обезумевшего коня, с трудом встав в седле, я прыгнула в седло к Бетти и, опять же, грамотно управляя уздечкой, стала тормозить жеребца; возлюбленная была напугана и вся тряслась, и для того, чтобы дать ей прийти в себя, я, приобняв её одной рукой, не остановила лошадь, а всего лишь заставила двигаться как можно медленнее, по направлению туда, где уже начинало заходить солнце за вершины гор; я шептала ей на ухо, что я рядом и не дам её никому в обиду, о том, какая она смелая и красивая. Мы добрались до пустого поля, посреди которого одиноко стояло огромное дерево, наподобие тех, что я видела в Африке. Спустившись, не переставая придерживать уже давно успокоившегося коня за узду, я спустила Бетти вниз и, сбросив чёрный кожаный плащ с плеч, посадила на него.

Мы молча глядели на неповторимый открывшийся и завораживающий вид, вдруг она резко сжала мою руку в своей и, поднеся к вишневому рту, поцеловала. Мы смеялись над этой нелепой ситуацией, и в душе каждой из нас всё с новой силой разгорался огонь...

Вернувшись на базу, мы всей честной компанией отправились в санаторий, где, переодевшись, я немедленно пошла в зал - читать стихи, а она, не мешкая ни секунды, вслед за мной - их слушать.

Зал рукоплескал, и все разошлись не раньше чем в полночь, после маленького фуршета, где я с рвением подписывала книги и знакомилась с другими юными дарованиями, стоя плечом к плечу с моим кумиром, легендарной поэтессой – Анджеликой Стоуман.*

Сколько бы я не искала глазами Бетти, я не находила её на этом празднике жизни, хотя, признаться честно, охваченная дикой феерией и восторгом, я не так часто и высматривала её.

Поднявшись в номер, окрыленная и уставшая, сняв обувь и надев мягкие белые тапочки, я сразу же пошла на балкон, с кубинской сигарой и прихваченной с банкета наполовину полной бутылкой бренди. Бетти сидела в позе лотоса на застеленной покрывалом, помпоны которого свисали до пола, кровати. Сидела и тяжело дышала.

В лоджии было свежо, на улице лил дождь, шумела гроза и рушилась на еле видные вдалеке вершины гор. Сигара дымилась, а я стояла и думала ни о чём. Вдруг по телу пробежала дрожь, от ступней и до кончика уха, Бетти, беззвучно подошедшая, обнимала меня со спины. Она обнимала меня и говорила, что знает, казалось бы, вечность, что ни к кому и никогда не питала такой теплоты, восторга, уважения и страсти, перемешанной с нежностью; она сказала, что ждала именно меня всю свою жизнь. Пальцы разжались и сигара выпала, я повернулась к ней и, схватив за плечи, спросила: - Зачем ты мучаешь меня?

На что Бетти начала оправдываться и объяснять:

- Я сама не понимаю и не могу контролировать то влечение, которое подрывает меня на действия.

Потом - поцелуй в губы, смятение, сладкие мгновения, неразрывность. Я обхватываю возлюбленную за шею, мы ровными движениями врываемся в комнату, она нежно кладёт меня на кровать и в темноте под гром небес спускается всё ниже и ниже, я забываюсь и кричу от наслаждения так, как могла кричать только с ней, вся моя сущность содрогается, а время пролетает незаметно. Всю ночь мы кружимся в простынях, словно два мотылька, а утром обессилившие, голые и удовлетворенные молча лежим на взбитых белых подушках, лицом к друг другу, и с трепетом поправляем мокрые волосы.

Впервые это случилось с нами четыре года назад, точно также, при свете молний, звуках дождя, на большой кровати в квартире, за окном которой одиноко светил фонарь; и все четыре года, даже включая то время, когда мы ещё были вместе после этого, я мечтала, чтобы повторилась именно эта ночь. Я выстрадала свою мечту, и ей было суждено сбыться.

Когда я проснулась к полудню, было светло и солнечно, я лежала на животе, а моя филэ разглядывала мою татуировку на спине и водила по ней указательным пальцем, тогда она спросила меня, откуда шрам на спине, который ей, как ни странно, удалось разглядеть сквозь тернистые ветви деревьев и огненное светило. Мне пришлось соврать, и я небрежно ответила, что это ранение с войны, подобное тому, что на ноге; про причину своей редкой хромоты я ей тоже врала, с самого начала, ведь я не могла открыться и всё разрушить.

Поняв, что сейчас я без корсета, и она сможет разглядеть и мою первую татуировку, такую же, как у нее, я попросила её принести из коридора мою трость, пояснив, что после конных прогулок боли в ноге обострились. Сама я, тем временем, поспешно надела корсет и трикотажный костюм в клеточку.

Вечером этого же дня огласили результаты трёхдневных выборов и теперь я стала сенатором Ванкувера. Целую ночь, которую мы снова с Бетти провели вместе, мне звонили с поздравлениями, а она не могла понять, что происходит и кто меня беспокоит. На следующий день пришлось срочно вылетать в город, мое присутствие теперь было просто необходимо, а свободное время стало непозволительной роскошью.

На прощание Джес сказала, что теперь наш научный центр будет работать посуточно и без отгулов, ведь нужно успеть создать вакцину и сделать меня сверхчеловеком прежде, чем я открою рот на трибуне и наживу себе серьезных врагов. Мы рассмеялись, а после - самолёт унёс меня в трясину повседневных проблем и обязательств.

В доме с видом на озеро, где жили я, мой муж и наши дочери, меня ждали неприятные новости: Джордан за три недели моего отсутствия успел побывать у Брента и Оливии, и те в очередной раз наотрез отказались вернуться и молить о прощении, и тем самым сильно разгневали меня и лишили надежды на благоприятный исход нашей размолвки, впредь я не хотела их видеть, даже если они удосужатся осознать свои ошибки и покаяться; гнев обуял рассудок так, что я перестала слышать, что говорит мне сердце по поводу них, совсем. Но это было, в принципе, ожидаемо, ведь я не исключала малый процент такого стечения событий, а вот когда Джордан, проводивший расследование по моей просьбе о том, почему и насколько Тони с Крис пришлось покинуть страну, сообщил, что Тони предал интересы родины, продав государственную тайну, а Крис поддержала его в этом. Руки мои беспомощно опустились, это было словно нож в спину от моего родного мальчика; предав интересы страны, за которую я готова была отдать жизнь, и интересы коей в качестве представительного лица отстаивала на политической арене, не щадя ни сил, ни времени, он предал и меня, теперь я знала точно: имена этих людей не зазвучат в моём доме никогда; и я жалела, что отдала им огромную часть себя, назвав братьями и сестрами, надежды рухнули в одночасье. Зато меня не переставали радовать мои маленькие наследницы, дети были смышлёны не по возрасту, почти не плакали, а их улыбка уже сейчас напоминала улыбку мамы; меня переполняли гордость и тщеславие.

Была и ещё одна новость, одна из немногих ложек мёда в бочке с дёгтем: уважаемые люди, подъехавшие к парадной двери особняка, предоставили досье и достоверную информацию по поводу якобы погибшего ребёнка Бетти и его отца. Молодой человек оказался без вести пропавшим, но по описанию походил на личность, проживающую сейчас в Аргентине, по новым документам и с новой семьёй. А вот полугодовалый Эдуард был жив, хотя и не совсем здоров. Оказывается, при рождении на него был заказ из знатной английской семьи, которая не могла иметь своих детей и решила без лишней публичности и проблем забрать ребёнка у беременной заключенной, договорившись с начальником тюрьмы, их давним другом о подобной услуге. Ребёнка собирались увезти за границу, но так как оказалось, что у него проблемы с почками, транспортировка была пока невозможна, и к счастью - они пребывали в Ванкувере.

Я была уверена, что смогу забрать ребёнка себе, ведь Ванкувер - мой город и без моего на то дозволения не тронется с места ни один поезд, не взлетит ни один самолет, никто не покинет города. Я слишком долго к этому шла и теперь могла упиваться привилегиями и данной свыше властью. На следующий день собственной персоной я поехала навестить этих англичан и предложить взаимовыгодные условия. Как бы цинично не прозвучало, но ребёнок мне вышел дорого, за него мне пришлось отдать дочернее производство АйТи компании, которое располагалось в Лондоне и как раз несколько лет назад перешло мне в наследство от Колла, и вместе с главным офисом обеспечивало безбедное существование и реализацию, казалось бы, несбыточных планов. Поэтому, когда в те же несколько часов встал вопрос о том, как будут звать мальчика теперь, то я назвала его в честь моего первого мужа, Колла, и дала ему свою фамилию, сразу решив, что отправлю его в Голландию, к матери и Патрику, подальше от прессы и пока подальше от Бетти.

Туманным утром меня мучила ностальгия, после того как я с Джорданом и детьми посетила церковь, причастилась и позже, уже одна съездила на могилу к Стейси и Ричарду, ностальгия по тем временам, когда хватало всего, а хотелось, казалось бы невозможного, а сейчас уже, очевидно, не такого значимого и нужного.

Чтобы отвлечься от меланхоличного настроения, я решила поработать руками. Я закрылась в кабинете, мне захотелось смастерить ювелирное украшение, каким оно будет - я не знала, но предполагалось, что это будет подарок для Бетти на приближающийся день рождения. Маленьким молоточком я выстукивала алмазы, ободком, по краю они оцепили круглый медный обруч из белого золота, в сердцевине которого, разделяя его на две ровные части, располагались - ограненные, гладкие и отшлифованные, - матовый розовый кварц и небесный камень американских индейцев, священный камень Тибета, любимый камень Востока – бирюза. Эти драгоценности были неспроста выбраны для изделия, кварц символизировал весну, мой первый подарок на день рождения Бетти, который мы отпраздновали вместе, а бирюза - по древним преданиям, - это кости тех людей, которые умерли от любви. Двадцать три бриллианта, к тому же, придавали подарку не только духовную ценность, а ещё и объективно экономическую.

В праздничный день свой маленький знак внимания и завязанную ярко желтой атласной лентой коробку с живыми бабочками я отправила моей филэ, на квартиру, которую вот уже несколько месяцев снимала для неё, хотя и ночевала там редко, из-за свалившийся на голову ответственности в связи с занимаемым постом.

То, что я провожу ночи вдали от нее, я объясняла командировками, как и мужу, когда несколько дней подряд проводила с Бетти. Мне не хотелось им врать, но я слишком боялась потерять то, что имела на тот момент, и поэтому пошла по пути наименьшего сопротивления. Не знаю, сколько бы так смогло продолжаться, если бы не конкретный случай, который вывел меня на чистую воду.

Многие были не довольны тем, как проявляет себя моя партия в виде оппозиции, люди за спиной шептались о моих личных националистических наклонностях, о личной обиде на уже успевших прижухнуть чёрных и о пропаганде религии в светском государстве, о выборе справедливости как альтернативы закона. Но я знала, что у меня сильные покровители, и даже при таких колебаниях я удержу власть и сумею заставить их подчиниться. Но группа совсем обезумевших смельчаков решила взять в заложники начальную школу на окраине города, чтобы требовать снятия меня с должности и выставить в глазах любящего народа эгоистичной и трусливой. Естественно, они позаботились, чтобы всё происходящее транслировалось по СМИ, в прямом эфире.

Бетти, как и все граждане, сидела, прикованная к телевизору, пока я в своей резиденции вместе со спецслужбами составляла план действий.

У нас могло получиться не идти к ним навстречу, а просто застрелить этих неумех, почти всех разом, когда они неоднократно подходили к окнам. Но я понимала, что в будущем это породит новую волну недоверия, восстаний и мятежей, поэтому, посовещавшись с Джорданом, мы пришли к выводу, что нет никакого другого варианта, кроме как завоевать авторитет и преданность моего народа путём публичного задержания, раскаяния этих неверных и дальше - публичной казни. На их требования предстать одной на школьном дворе с поднятыми руками и миллионом долларов я ответила согласием.

Телевидение продолжало трансляцию. Когда я вышла к ним в изумрудном кафтане до пола, с вышитым на спине гербом моего рода, в смятении разбойники открыли рты. Я вынула из-за пазухи пять папок и спокойно подняла их вверх, чтобы они смогли прочитать, что это – дело на каждого из них, затем я кинула их в лицо ближестоящему, лидеру их банды, листы рухнули вниз, и он начал их судорожно подбирать. Тут я закричала что есть мочи, смельчаки стояли, не двигаясь и прикусив губы. Я спрашивала с них, что каждый сделал для расцвета страны, что их семьи сделали в прошлом для процветания народа и чем они пожертвовали ради того, чтобы граждане спали мирно по ночам. Обязуясь отдать им жизнь, которую они хотели получить поначалу, я потребовала изложить, что получат нуждающиеся вместо моей жизни от них. Увидев на груди орден героя гражданской войны, двое из них сложили оружие, отдали честь и упали на колени, произнося присягу. Я подняла их вверх, потянув за подбородок к небу, взывая молить Всевышнего о прощении. Поняв, как сильно я люблю своих сограждан, что совесть и честь – мои ориентиры, присущие мне от рождения, а слухи о моей безнравственности и подкупности - всего лишь слухи, остальные, осознав темноту своих помыслов, тоже рухнули на землю и стали целовать подол моего наряда. Резко выдернув кусок ткани из рук паршивцев, я быстро пошла дальше, в здание, в котором сидели и ждали спасения дети; открыв старенький замок, я выпустила ребятишек из спортзала, находившегося на цокольном этаже, и вся гурьба выбежавших ринулась обнимать меня. Подоспела охрана, наблюдавшая за всем этим представлением, и забрала провинившихся в места лишения свободы, куда вскоре приехала и я, а спустя четыре дня, по согласованию с премьер-министром им был вынесен приговор о смертной казни, и их головы поочерёдно слетали с плахи на городской площади. Народ ликовал, плевал в изменников родины и здравствовал меня и моих детей, сидевших у меня на коленях, в партере напротив «Колизея».

Пять дней я не видела Бетти. Когда я приехала к ней с белыми лилиями, я уже знала, что теперь она знаем моё настоящее имя, которое хорошо знакомо ей из прошлого.

Моя возлюбленная сильно изменилась, похудела, под глазами были синяки, зареванная и растрепанная, Бетти не хотела открывать мне дверь. Но с каждой минутой буря внутри меня разрасталась и я стучала по дверям, колотила, билась в истерике и умоляла её пустить меня на порог. Снова дежавю, все было точь-в-точь как много лет назад, после моей измены, опустившись на коврик и вытянув ноги я вдруг чётко осознала, что так и не стала независимой волевой личностью, а осталась беспомощной девочкой шестнадцати лет. Казалось, все годы прошли зря, в пустом необузданном стремлении стать лучше ради неё я бежала сначала от себя, а потом от нее, потом снова от себя, а в итоге - не продвинулась вперёд ни на метр. Наконец Бетти пустила меня в дом, и я бросилась ей на шею, она не смогла меня оттолкнуть, а всего лишь спросила, почему я снова обманула её и зачем вновь появилась в жизни и разрушила всё то, к чему она успела привыкнуть. Взахлёб я пыталась что-то ей объяснить, несвязные речи и звонок - мне срочно нужно было улететь, звонила моя сестра, Жаннет, из психиатрической больницы и просила срочно навестить её. Не сумев понять, откуда всё-таки звонит сестра, я всё равно, вытерев слёзы, попрощалась с моей девочкой и, громко стуча каблуками, выбежала по лестнице.