Глава 13

13. Казуя Каменато.

Каменато так и не смог заснуть, даже когда наступила ночь, и участок погрузился в тишину. И дело было не в неудобном положении, не в посторонних звуках и запахах, он просто не мог перестать думать. Если бы можно было отключить голову, как телефон или голограф, но мысли, наполненные страхом, продолжали заезженной пластинкой крутиться в голове. Он заметил, что среди его соседей по камере вообще мало кто спал, видимо, их всех объединяли подобные чувства, никто, оказавшись здесь впервые, не мог заснуть.

«Наверное, — думал Каменато, — со мной все будет куда быстрее, чем с ними, раз копам не нужно мое признание. И уже совсем скоро я окажусь в одном из мест Дзигоку».

Что это будет — нефтяная вышка, шахта, может, рудники? Можно сыграть в игру и сделать ставку: сколько дней он протянет в подобном месте. Что бы для него не выбрали органы правосудия, вряд ли он сможет продержаться там долго. Месяц. Подобный срок был бы подарком судьбы.

Только на рассвете Каменато погрузился в нервную дрему. Сквозь этот полусон он слышал скрип дверей и голоса дежурных копов, в этих голосах ему слышался один знакомый. Уставшее сознание подкидывало бредовые видения, словно за решеткой камеры, на месте охранника, был Ишикава Джин и рассказывал коллегам, как удачно он вышел на след преступника. Каменато не сразу осознал, что это сон, вслушиваясь в его слова.

«Услуга за услугу, таков мой принцип. В этом мире вообще ничего не делается бескорыстно. А если делается — выглядит подозрительно. Нужно лишь поглубже копнуть, чтобы увидеть выгоду. Выгода есть всегда. Всегда».

Каменато резко дернулся, стукнувшись головой о стену. В ушах зазвенело. Вокруг было тихо, никто не разговаривал, лишь изредка кто-то вздыхал или всхрапывал. Всего лишь сон, вот что это было. Забавно слышать собственные мысли, которые посещали Каменато раньше, озвученные голосом Ишикавы. Однако он уже давно так не думал и перестал искать оправдания своим поступкам. Может, зря? Может, следовало всегда оставаться начеку, даже когда он, сам того не сознавая, стал считать Ишикаву другом?

Странный сон и услышанные слова навели Каменато и на другие мысли. Выгода, вот что пытался сказать детектив. Во всем была выгода. Значит, и то, что Каменато загремел в тюрьму, тоже было кому-то выгодно. Но кому?

Если оставить эмоции в стороне, Каменато не верил в то, что Джин мог так жестоко предать и подставить. Ему даже сейчас казалось, что в этом поступке должно быть что-то еще, подсказка, какой-то скрытый смысл. Что-то, чего он пока не видел. Все это было абсолютно не в характере Ишикавы. Либо его на это толкнули веские причины, либо его вынудили. У самого детектива не было никаких резонов в аресте Каменато, тем более, если он уволился после этого. Даже его коллегам-детективам этот поступок казался бессмысленным.

У Каменато было много времени, чтобы искать ответы на свои вопросы. Он обдумывал ситуацию со всех сторон, вертел ее и так и эдак, пытаясь разобраться. Ему бы помог лист бумаги и карандаш, но такой роскоши он был лишен, приходилось «рисовать» картины мысленно.

В тюрьме имелся один неоспоримый плюс — можно было не переживать о ночлеге и пропитании. На время разбирательства, а потом и распределения, заключенных кормили, ну а крыша над головой в виде камеры, в конце концов, не так уж сильно отличалась от практически любой крыши в Гетто. Время текло здесь неторопливо, и Каменато потерял ему всякий счет. Дни сливались в один бесконечный день, распорядок никогда не менялся, как и окружающая обстановка. Менялись лишь соседи по камере и охранники. Но к этому он легко привык.

В один из таких дней, после обеда, когда сокамерники дремали или апатично смотрели в стену, охранник открыл дверь и вывел Каменато наружу.

— Давай, топай, к тебе посетитель, — сказал он и грубо толкнул Каменато в спину.

Охранник явно не обладал терпением, а получать шквал пинков Каменато не улыбалось, поэтому он молча проследовал в маленькую комнатку со столом и двумя стульями.

Спиной к нему сидела женщина. Он не узнал ее и подумал, что охранник ошибся с заключенным, привел не того. Но когда сел напротив и взглянул на нее, то все понял. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в душе бушевал ураган. Она изменилась, постарела, хотя сейчас выглядела вполне цветущей женщиной. Интересно, она сама-то узнала его, ведь они не виделись больше десяти лет. Он был ребенком, когда она ушла, а теперь стал молодым мужчиной, это большая перемена.

Каменато молчал, решил подождать ее первых слов, пытался угадать, какими они будут. Она протянула к нему руки, но так и не коснулась. Неловко улыбнулась в попытке скрыть дрожащие губы.

— Ты так вырос за эти годы, — сказала она, и голос ее сорвался, по щеке покатилась одинокая слеза, которую она смахнула.

— Как ты узнала, где я? Как ты вообще здесь оказалась? — спросил Каменато, стараясь не выдавать своих истинных чувств.

— Ах, это, — она взяла себя в руки, глубоко вздохнула. — Мне позвонили из полиции, не знаю, как им удалось меня найти. Они и сообщили мне, что ты в тюрьме, как единственному родственнику.

— Но ты не обязана была приходить, — уточнил Каменато.

— Я хотела тебя увидеть, — призналась она.

— Ну-ну, похвально, — саркастично заметил он. — Ты не вспоминала о том, что у тебя есть сын, все эти годы, бросив его одного в Гетто. Наверное, думала, я уже давно умер, мама. Но так уж получилось, что не умер, извини.

— Я была молодой, эгоистичной, — сказала она. — Я поступила ужасно, знаю, мне нет оправданий. Но сейчас я здесь. Что я могу для тебя сделать? Есть хоть какой-то шанс, что все обойдется?

— Нет, — прошептал Каменато, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. — Нет никаких шансов. Ты видишь меня в последний раз. Может, я не умер в Гетто тогда, но уж теперь твое желание точно сбудется.

— Казуя, — произнесла она очень тихо.

Собственное имя, которое он ненавидел всей душой, зависло в воздухе. Он взглянул на нее, свою мать, в ее глазах больше не было осуждения, только сожаление и печаль. Он хотел увидеть ее, узнать, как она жила все эти годы, как изменилась. Вспоминала ли о нем? Но сейчас, когда она сидела перед ним, в душе Каменато росло лишь одно желание — ранить ее словами как можно больнее, вылить на нее весь яд, копившийся годами, всю обиду и злость.

— Ты, наверное, хорошо устроилась в Миддл-Тауне, новый муж, может, дети без ненормальных «талантов», у тебя все благополучно, не переживай за меня, — Каменато уже не сдерживался, выговаривая все, что накипело. — Вернешься домой к своей настоящей любящей семье и очень быстро снова забудешь о моем существовании, как было до этого. Будто у тебя никогда не было такого сына.

Он закрыл лицо руками, уперев локти в столешницу, ожидая услышать звук закрываемой двери и ее шаги по коридору, тогда он мог бы дать себе волю, пока его не увели в камеру, побыть хоть минуту наедине с нахлынувшими чувствами. Но вместо этого Каменато ощутил прикосновение теплых ладоней к своим рукам, она отвела их от лица, дотронулась до его щеки и волос, а потом взяла его ладонь в свою. Он так долго этого ждал, что уже не мог вспомнить, что должен был почувствовать. Как должен был себя вести. Что сказать, сделать. Но все это было уже неважно, всего этого он хотел там, на свободе, а здесь оставалось лишь ждать приговора. И Каменато уткнулся лицом в ее теплые руки и заплакал. Но не встреча с матерью вызвала подобные эмоции, а чувство отчаянной безысходности, которое она с собой принесла.

— Прости меня, — произнесла она тихо.

Она подошла к нему и еще долго держала в объятиях, гладя по голове, возвращая ласку, которой лишила в детстве. Время замерло для Каменато, но в реальном мире оно не стояло на месте, и вскоре охранник выкрикнул через дверь, что у них осталось пять минут.

— Я приду к тебе снова, как только получится, — пообещала она. — Может быть, я все-таки могу хоть что-то сделать? Принести еды? Или одежду? Скажи, и я все сделаю.

Каменато поднял голову, успокаиваясь. Он лихорадочно соображал, о чем мог бы ее попросить.

— Ты можешь найти одно место в Гетто, я нарисую схему. Там есть девушка по имени Кэрри, она приходит по вечерам. Найди ее и расскажи, где я. Пусть она посмотрит мои альбомы, она все поймет.