49

Не помню, как преодолеваю расстояние и с разбегу врезаюсь в него.

— Глеб!

— Ты сон.

— Нет же. Глеб, нет, я здесь… настоящая…

— Это не правда… — шепчет хрипло мне в волосы.

— Я пришла к тебе, слышишь?..

Его горячая щека прижимается к моей щеке, между ними влажно, и уже неясно, чьи это слезы — мои или его.

Сергей Слэм делает попытку вмешаться, ворча, что нас могут заснять на телефон, а я до сих пор несовершеннолетняя, и откуда я взялась тут вообще. Но я вцепляюсь так крепко в широкие плечи, что никакая в мире сила не смогла бы разомкнуть моих рук.

— Прошу, — говорю единственное слово, и он тут же бросает команде:

— Я на следующем.

Слэм выходит из себя, кричит в спину, что избавится от малолетки, но сердитый голос быстро тонет в гуле нескончаемой толпы. Несемся к выходу. Ноги не слушаются, и Глебу приходится чуть ли не тащить моё исхудавшее тело, прижимая к себе с такой силой, что ломит ребра. Встаем вдали от людей, скрываемые сумраком вечера.

— О, Глеб, — скулю я. Едва не срывая замок, нервно расстегиваю его черную короткую куртку, чтобы прижаться еще теснее. За ней толстовка, ее я тоже расстегиваю. Запускаю руки. Теплый. Так близко.

— Тише, милая, я никуда не денусь.

Я не могу тише.

— Мне было так плохо, — произношу почти на грани паники. Нет, хуже. На грани смерти. Всё моё тело изнывает вместе с душой и разумом.

— Катя, если сможешь, прости, я… — Берет в руки моё мокрое лицо. - Боже, ты действительно здесь...

Его глаза слишком нездорово красные и уставшие.

— Ты болен, Глеб?

— Я срывался несколько раз. Но всё это неважно. Просто давай… вернем всё то, что было «до». Стань, как и раньше, моим другом, потому что я не могу без тебя ни дня. Ты была права, я причиняю лишь боль и неприятности, я чудовище и зло, и… Я запачкал тебя. — Прерывается в желании отвернуться.

Касаюсь его щек и волос.

— Глеб…

— Внутри всё ломает от того, как сильно я хочу, чтобы ты была рядом.

— Я знаю. Знаю, как это. Поэтому я здесь. — Истерично улыбаюсь.

— Ни черта ты не знаешь! Я не смел написать, потому что хотел для тебя нормальной жизни, которая невозможна со мной. Думал, мы переболеем. Но… Если мы будем хотя бы дружить, то я не смогу навредить тебе так сильно. Поэтому я больше не трону тебя, слышишь?

Я готова стечь вниз по его телу на мокрый асфальт. Голова кружится.

— Что ты такое говоришь, Глеб? Я же… л-люблю тебя.

Чем больше я думала о Глебе, тем сильнее становилась подобна ему: волосы сделались хуже от скудного питания и потемнели, кожа потускнела и теперь напоминает белый холст. Под уставшими глазами тоже синяки. Мы так похожи, словно сидим на одном и том же веществе. Заражены одним вирусом. Ты тоже повержен, Глеб, я вижу это. Не может быть иначе. Ведь не может, да?

В ответ на признание он лишь взволнованно размыкает губы, и я целую его. Глеб отвергает мой поцелуй, отворачивая голову. Хах! Хочет спасти после того, как сам же и скинул в эту гниющую пропасть из своей больной любви. Подаюсь вперед и впиваюсь в шею, покрывая поцелуями каждый открытый сантиметр, каждую татуировку, каждый лепесток на розе. Глеб рвано выдыхает, вздрогнув всем телом. И когда смотрит на меня снова, то это сильно по-другому. Я вновь вижу монстра. Потяжелевший взгляд его черных, как нефть, глаз, затопленных расширившимся зрачком, проникает под кожу, зажигая всё внутри сладостным предвкушением того, что он теперь со мной сделает.

— Как же я себя ненавижу… — выдавливает тихо, с силой отталкивает, затем вцепляется в предплечье и увлекает к такси, благо у аэропорта их целый рой.

Когда садимся, велит ехать к ближайшему отелю. Путь короток, но за это время мои губы искусаны настолько, что во рту чувствуется железный привкус. Вздрагиваю, прижатая к двери, когда он прокусывает снова. Больно. Хочу ещё. Съешь меня, Глеб три дня дождя. Раствори в кислоте и пусти по тонким венам под твоей прекрасной кожей. Тогда я смогу целовать тебя изнутри.

Он не обходит машину, чтобы галантно открыть дверь, а просто тянет меня наружу, из-за чего чуть не падаю на дорогу. Не дожидаясь таксиста, сам достает багаж, и мы идем к отелю. Пока стоим в очереди на регистрацию, я висну на нем, как какая-то группис. Люди осуждающе косятся, вероятно, думая, что этот злой дядя напичкал чем-то худую бледную школьницу. Иначе почему меня так ведёт? Почему мои глаза лихорадочно блестят, а на лбу испарина? Почему я едва стою, и то смеюсь, то плачу, то, не переставая, зову его по имени, словно в бреду?

Не помню путь до номера. Не помню, как оказываюсь на постели.

— Я всю искусал тебя, прости. — Глеб жестко проводит большим пальцем по моей саднящей губе, когда оказывается сверху. Я морщусь. Мы всё ещё одеты, и это почти мучительно. — Прости, если не сдержусь и буду грубым… Я так сильно хочу тебя… Только тебя одну…

— Не сдерживайся, — умоляю я и срываю с него толстовку, а затем футболку, жадно прижимаясь к телу. Целую татуировки на груди, вдыхаю запах кожи, утыкаясь носом прямо в рисунок сердца. Глажу его везде. А он меня. Целует, гладит, ласкает губами, срываясь на болезненные прикусы. Берет.

— Милая моя, страсть моя… Катя…

Я болезненно вскрикиваю. Прогибаюсь в спине, впуская его внутрь снова и снова, плача не то от сладостно-томящих ощущений, не то от мысли, что могла больше никогда не почувствовать его вновь, потеряв навсегда. Хочется глубже, хочется впустить в себя его душу, хочется, чтобы весь он стал настолько же моим, насколько и я теперь его. Всегда. Вся. Моя рок-звезда, мой самый красивый друг. Мой любимый. Если ты не хочешь, чтобы я была твоей любовью, то так и быть. Я согласна на меньшее, лишь бы просто касаться и вбирать…

— Глеб, я твоя слышишь? Я буду кем угодно! Твоим другом, сестрой, фанаткой… — Бормочу между стонами. Ощущения слишком острые, в теле и в сердце, везде. Весь воздух наконцентрирован нами, и к уголкам глаз подходит новая порция слез. — Только больше не исчезай вот так, пожалуйста! Я… — Он приникает губами к моей шее, опять больно кусает, наверняка оставляя следы. — Я… даже не против, то есть… Ах… пусть у тебя будет девушка, если тебе так хочется. А я просто буду где-то рядом…

— Тупица, я только твой.

— Но я видела фотографию…

— Я написал ей еще в такси. Я предупреждал, что если ты вернешься ко мне, то это будет конец. Она согласилась. Я ждал тебя, так сильно!

— Ах, Глеб…

И вдруг я перестаю видеть перед собой. Меня словно пробивает волна, всё тело дрожит. Затмеваюсь в остром и таком кратком блаженстве. Глеб крепко сжимает, точно хочет срастись со мной воедино. Он тоже заканчивает, одновременно со мной. Мы так и лежим, неразмыкая одержимых объятий, потому что мне кажется, что если я отпущу, то он исчезнет, растворится, словно прекрасный сон, когда-то приснившийся мне. Канет в своем темном мире, полном увядания.

— Но… ты же предложил только дружить.

Этого не может быть, не со мной. Я не могу быть так счастлива…

Глеб трется своим носом о мою щеку, целует в висок, затем в лоб. Его черные волосы щекочут, и я приникаю еще сильнее, насколько это возможно. Вдыхаю его запах. Тоже целую везде, где могу, в желании подарить ему столько поцелуев, сколько успею.

Он чуть отстраняется, сантиметра на два, не более. Смотрит, как я робею под его взглядом, а потом начинает тихо говорить:

— Да. Ты можешь выбрать дружбу или мою больную любовь. И при этом я предлагаю тебе верность. Безоговорочную. Всегда. Даже если мы будем просто друзьями, — он сглатывает. Жмурится, будто борется с накатывающими эмоциями. Тихо выдыхает: — Пожалуйста, выбери дружбу. Потому что, если ты выберешь любовь, то тебе будет больно, Кать… Я тебя израню. Как бы сильно не старался быть лучше, я так глубоко болен. Я нестабильный, агрессивный, зависимый… Я никогда не понравлюсь твоим родителям, а все твои знакомые будут меня ненавидеть и бояться. Я буду уродливым пятном на твоей правильной жизни. Буду еще много раз падать на дно и трепать тебе нервы. Буду подолгу не рядом из-за чертовых разъездов, записей, творческих трипов и туров. Я уже разрушил тебя и буду разрушать дальше то, что от тебя осталось. Но в любом случае, для меня только ты. И никого больше. Только ты одна, моя сладкая девочка, моя Катя… Ты такая красивая…

— Глеб…

— …такая умная. Я, как только тебя увидел, сразу понял, что ты должна стать моей. Твои удивительные глаза и серьезное милое лицо… Ты словно маленький ангел, чьи белоснежные крылья такой урод, как я, посмел запятнать грязью. Еще тогда, на концерте, несколько месяцев назад, я ведь сразу тебя заметил и еще долго видел перед собой, закрывая глаза. Соня, черт возьми, стала единственной доступной дорогой к тебе. Ведь ты была так далеко и высоко… Катя, что бы ты не выбрала, я так сильно люблю тебя! Но, пожалуйста, для своего же блага, выбери дружбу.

Его тихий голос дрожит. Он больше не кусает, лишь нежно целует в губы, из-за чего я расщепляюсь и пропадаю. Хотя, уже пропащая, я даже не знала, что можно пропасть еще сильнее. Что можно настолько далеко уйти во тьму его глаз, полных любви.

— И я люблю тебя, Глеб, — шепчу я, делая свой выбор.