44

Обнаруживаю себя на полу в своей комнате, когда звонит телефон. Тело скованно странным ощущением. Наверное, что-то подобное чувствует черная плесень, гния во влажном углу старого подвала. Плесень же может чувствовать? Видимо, да…

Сердце екает, когда на дисплее высвечивается его короткое имя. Успев забыть, что Глеб пригласил меня на концерт, я судорожно подскакиваю.

Сначала решаю, что скажу ему всё в машине, но передумываю. Не потому что он присылает за мной такси, нет. А потому что не стоит портить ему настроение перед концертом. Потратившиеся на билет фанаты ни в чем не виноваты и не заслуживают, чтобы их кумир вышел к ним расстроенным. Поговорю с ним после. Чего бы мне не стоила эта отсрочка.

Всю дорогу нервно тереблю в руке помятую проходку, а выйдя из машины, и вовсе теряю дар речи: очереди, выстроившиеся на танцпол и трибуны, настолько ошеломляюще длинные, что я не вижу конца. Здесь десять тысяч, не меньше. Прошлый концерт проходил в маленьком клубе, билеты были дорогими (благо Соня сама покрыла расходы), и о нем знали только самые преданные фанаты. Потому сейчас я совсем не ожидала такой грандиозности.

Когда подхожу к служебному входу на арену, очередь из восторженной толпы, пестрящей невероятно красивыми нарядами, оказывается и здесь. На моем лице всё еще горят его утренние поцелуи, и я закрываюсь рукой, будто что-то может меня выдать. Натягиваю капюшон куртки как можно ниже. Глупо, но я не могу иначе.

Паника отступает лишь когда из толпы меня выхватывает какая-то девушка с бейджем, просит показать паспорт и тащит за собой. Спустя несколько длинных коридоров, кишащих техническим персоналом, мы оказываемся за кулисами, где мое лицо берут в ледяные обветренные руки и целуют.

— Ты пришла, — шепчет, борясь с дрожащим дыханием.

Ему плевать, что это место совсем не годится для ласк, а я могу только повиноваться, повторяя его имя в острую скулу до тех пор, пока в легких не кончается воздух.

Волосы Глеба смотрятся неприбранными, но, когда я касаюсь их, оказывается, что они уложены лаком. Убив пару баночек зеленого «бёрна», он энергичен и бодр, глаза смотрят ясно.

Удивительный.

А еще он красивый.

Пораженно открываю рот. Это как тайное откровение. Только сейчас, спустя столько времени я в полной мере признала это.

Почему именно сейчас?

Наверное, боль отразилась на моем лице, потому что он говорит:

— Через три часа я весь твой. Весь-весь, полностью, слышишь? — И я не выдерживаю, начиная всхлипывать. Он целует меня в лоб, потом опять в щеки. Прижимает к себе. — Ну что случилось, Катя? Сладкая… — обнимает и гладит своими самыми нежными руками, которых я так часто боялась и до сих пор боюсь.

— Не знаю, просто здесь так много всего. Люди, звуки, свет… сенсорная перегрузка… — вру я, — Пустяки.

Слышу шум зрителей, которые заждались в нетерпении. Концерт должен вот-вот начаться. Кто-то говорит ему, что пора. Провожаю, а затем встречаюсь взглядом с девушкой Дани, которая держит телефон наготове, чтобы поснимать из-за кулис. Всё так же прекрасна, только вот смотрит теперь  по-другому: с презрением. В ее глазах вопрос, насколько же я должна не уважать себя, чтобы после того, как Глеб чуть не изнасиловал меня, и ей пришлось со мной возиться и спасать, я с ним.

Милая девушка Дани, имя которой я не помню. Я сама презираю себя. Я жалкая. Я ничтожная и пропащая. Ты права.

Кажется, концерт длится вечно, потому что я выматываюсь даже просто наблюдая, и страшно представить, насколько вымотаны остальные, а особенно Глеб. На сцене он активный, надрывает голосовые связки, принимает подарки, что-то рассказывает, а потом ребята отыгрывают каждую песню с такой отдачей, будто это единственный и последний раз. Стоит Глебу пройти за кулису, он резко меняется, делаясь изможденным. А затем выходит и преображается.

В какой-то момент сбоку от меня вырастает Сергей Слем, бедные брови которого прилипают к потолку: он думал, что Глеб послушает его и порвёт с несовершеннолетней, но вот я здесь. Отмахиваюсь, продолжая смотреть на Глеба и заполошно репетировать речь. Однако, когда всё завершается, Глеб настолько выжат, что я опять не произношу ни слова. Вдобавок за кулисы проникают фанатки, набрасываются на группу, заваливают вопросами, фоткаются. Пространство вокруг превращается в ад из людей, шума и нервов.

— Я лишь хотел показать тебе эту кухню изнутри, чтобы ты имела больше представления о моей работе, обо мне… Это тяжело, как видишь. А сегодня так вообще пиздец, — оправдывается он, когда глубоко под ночь мы, наконец, едем к нему домой, и я опять борюсь со слезами. Не успеваю ответить, потому что он засыпает на моем плече.

В конце концов, я сама лгала ему про возраст, но боль и обида слишком разрушительны. Глеб слишком разрушителен. И я ненавижу себя за то, что часть меня счастлива с ним, перестав хотеть быть успешной, умной, развиваться в программировании… Ей теперь хочется только видеть, слышать и осязать Глеба. Постоянно.

Вожделенно втягиваю запах из сигаретного дыма и лака.

«Он не обязан быть верным тебе. Ты знала, каков он», — шепчет голос с левого плеча.

Он соврал мне, а потом взял меня.

Ты слышишь? Эй? Чего ты замолк? Постарайся найти еще оправданий, пожалуйста!

Пожалуйста, я не хочу его терять!

Но голос молчит.

Аккуратно бужу Глеба, когда подъезжаем к дому. От смертельной усталости он едва ли соображает, что происходит, и единственным свидетельством того, что в нем еще теплится жизнь, становится смазанный поцелуй в лифте. Попав в коридор, кое-как скидывает ботинки и сразу ползет в душ, а я иду в комнату. Одна из его курток до сих пор висит на спинке стула. Там, куда ее повесила Соня.

Сажусь на кровать и принимаюсь бороться с желанием выдрать себе все волосы от мыслей о ней.

Мой истязатель возвращается уже в домашней одежде, слегка раскрасневшийся от горячего душа. Замечает мой отвратительный вид.

— Больше не буду тебя брать туда. Такое не всем подходит, я понимаю, и…

— Глеб, зачем ты это сделал?