43

На следующее утро Глеб отвозит меня в школу. По дороге он заявляет, что я должна поменять место учебы, потому что так ему будет спокойнее. Убеждаю его, что в этом нет нужды, и я как-нибудь разберусь с Соней. Целую в губы на прощание. Мой милый ласковый друг. Как я счастлива, когда ты не злишься на меня, не ранишь морально и физически. Когда ты такой. Заботливый и нежный мой монстр.

Разум плывет, и я не отслеживаю, как пальцы вцепляются в его воротник, а губы становятся напористее.

— Т-щ-щ, милая, кажется, на нас смотрят, — шепчет Глеб, чуть отталкивая. Оборачиваюсь к лобовому стеклу.

— Всё будет в порядке. — Не знаю, откуда, но сейчас во мне столько смелости… Наверное, это из-за Глеба, который возобновляет мучительно глубокий и влажный поцелуй. Когда он уезжает, я с горящими щеками долго гляжу вслед черной машине.

А в коридоре меня швыряют к стене.

Время без десяти восемь. Классы пусты, не считая редких малолеток, которые теперь глазеют на нас.

— Ну что? Поела белка, маленькая шлюха?

— Отъебись от меня! — Я даже не чувствую злость или сожаление. Больше нет. Лишь желание, чтобы она отстала. — Твоя ложь была жалкой, Сонь.

— Ты о чем?! — Голубые радужки на фоне красной сеточки белка и жуткая улыбка делают ее похожей на спятившую Харли Квинн.

— О том, что ты прислала. Это старое фото.

Рядом две одноклассницы. Они во всё посвящены.

— С чего ты взяла, идиотка?!

— Он сам мне сказал. — Соня вдруг разражается хохотом. Её новые льстивые подружки тоже ржут, запрокинув головы. — Что, блядь, смешного?

— Дура, он тебе соврал! — И снова смеется.

— Ну разумеется. Что ты еще можешь ответить.

— Думаешь, мне будет сложно это доказать, наивная ты идиотка? Если ты была у него, то, возможно, видела четыре бутылки: две у стены, одна под столом, и одна у монитора. Да, а еще я ненавижу, когда утром из окон на постель падает слишком яркий свет, и занавешиваю шторы, про которые Глеб вечно забывает.

На секунду я зажмуриваюсь. Это всё бред.

— Что за чушь ты несешь?!

— Два кусочка изоленты на столе. Угадай, кстати, от чего. Куртка, скорее всего, так и осталась на спинке стула. Это я повесила ее туда, когда сорвала по пути к постели. О! Он был такой расстроенный, ха-ха. Но стоило ему войти в меня, так про всё забыл. И про тебя забыл, дорогая. Да-да, ни разу не вспомнил, ха-ха-ха! Даже ни разу не ошибся именем, пока трахал меня!

— Заткни свой лживый мерзкий рот! — выкрикиваю я, и, когда Соня снова пытается удерживать, толкаю с такой силой, что она отлетает. Подружки ловят ее. Бегу прочь, слыша за спиной очередной взрыв хохота.

Несусь и несусь, не обращая внимания на замечания учителей. Коридоры сменяются, бесконечные двери кабинетов мелькают, похожие одна на другую. В какой-то момент я оказываюсь в крыле гуманитариев. Забегаю в женский туалет и умываюсь ледяной водой. В этой части школы много девочек, которые то и дело заходят, чтобы прихорошиться перед большим зеркалом и беззаботно поболтать о домашке и парнях.

И я так завидую им. Почему это не мой ровесник? Одноклассник или мальчик с параллели, все проблемы которого — подготовка к ЕГЭ и натянутые отношения с родителями?

Почему Глеб?

Опираюсь на раковину, чтобы не упасть на холодный кафель от бессилия, опускаю голову и начинаю тихо плакать. Плеча касается какая-то девушка, спрашивая, что случилось. Дергаюсь с вежливой просьбой свалить.

Почему я не могла дальше продолжить страдать по Вове? Он бы выбрал Соню, а я бы изнемогала от ревности, на уроках пожирая взглядом его красивый затылок. Было бы так легко…

Голова начинает кружится. Кажется, я теряю связь с реальностью.

Он обманул меня.

«Ты действительно считаешь, что мне теперь хоть кто-то интересен, кроме тебя…»

С горьким ужасом взираю на руки. Вены стали темнее, потому что моя кровь в них больше не красная и живая, а черная, как его волосы и глаза. Как его музыка. Как его куртка и наряды девушек на его концертах. Черного цвета всё, что связанно с ним. Смотрю на свою черную одежду и сумку. На ногах черные ботинки с большими шнурками, очень сильно похожие на те, что носит он сам. Не помню, когда, но ногти я тоже успела покрасить в черный цвет.

Всхлипываю, приникая к зеркалу и оттягивая нижнее веко. Глаза всегда были серыми, а теперь… по-прежнему серые, но такие темные, что серебристых черточек почти не видно. Разумеется, дело в освещении, однако в этот сакральный момент осознания своей болезни моему воспаленному мозгу вряд ли можно что-то объяснить.

— Что это с ней? — два женских голоса за спиной. — Эй, девочка, может, хочешь в медпункт? У тебя психоз или что? Ты из какого класса?

— О-они почернели… — хриплю я.

— Кто почернел?

— Глаза… — не успеваю договорить, как к горлу подкатывает тошнота, и я сгибаюсь над раковиной.

— О боже! — восклицает старшеклассница, в последний момент успевая подхватить мои отросшие почерневшие волосы. — Кажется у нее приступ булимии и паничка.

— Еще бы, она же из технического. Я бы тоже спятила, если бы мне сказали сдавать физику.

Втроем кое-как смываем в слив извергшуюся из моего рта черную склизскую жижу, в которую превратилось то, что некогда было завтраком. Одна брызгает в меня холодной водой, пока другая машет тетрадкой по русскому, создавая ветерок. Хочется сдохнуть от стыда и собственной убогости. Какая же я мерзкая.

— Уйдите, пожалуйста… я… вы не знаете, какая я… я плохая…

— Чего? Ты адекватная вообще?

Раздается звонок, и я бросаюсь прочь, не обращая внимания на предостережения вдогонку. Нет. Я не могу. Я просто не могу больше пойти на урок. Туда, где она. Это больше невозможно.