42

Разлепляю сонные глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Дневной свет нагло пробивается сквозь узкое пространство между шторами. Я явно не дома и уже явно не утро. А потом до меня доходит! Резко оборачиваюсь.

Его черные вихры разметались на подушке, а кожа лица и плеч такая белоснежная. Вожу взглядом по черным узорам татуировок, беспокойно цепляясь за черты спокойного лица. Завороженно тянусь, почти касаюсь, но отдергиваю руку. Черт возьми, я никогда не должна была оказаться здесь. Как такое могло произойти? Где моя одежда, где телефон? Вместо своего нахожу телефон Глеба и в ужасе смотрю на время.

Я впервые в жизни проспала школу. Боже. В панике не то от опоздания, не то от того, что было вчера, начинаю часто дышать, порываюсь встать, но меня крепко хватают сзади. Вскрикиваю, стыдливо прикрыв грудь. Он видит меня всю своими дьявольскими глазами.

— Ты не монстр, Глеб… Ты дьявол!

— Тише, сладкая, — и дьявол подается ко мне, целуя в шею. От соприкосновения кожи к коже я покрываюсь краской и не могу пошевелиться. Чертов проклятый Глеб.

— Не надо, — скулю, не способная справиться с этим теплом, с его дыханием, волосами, которые щекочат меня, с его лицом и влажными мягкими губами. — Мне правда нужно в школу…

— Прогуляй сегодня. Эй, посмотри на меня.

Слышу его ровный голос и перестаю дергаться. Я под гипнозом. Сделаю всё, что он скажет. Я всё-таки попалась, окончательно и бесповоротно, и отныне на мне тяжелые цепи. Если скажет прогулять, я прогуляю. Скажет отдаться ему снова, я его. Моё тело начинает холодеть от страха перед тем, какую власть, оказывается, один человек может иметь над другим. Вот так просто.

— Глеб… неужели это всё? — Глаза начинают слезиться.

— Проведи этот день со мной, — прерывает он. — Мы еще ни разу вот так не отдыхали вместе. Хочу видеть тебя всё время.

Он не ждёт моего согласия, потому что тоже знает, что у меня нет выбора. Опускаю взгляд, прячась под одеялом, а Глеб стягивает его, покрывая поцелуями всю меня. И я отвечаю, растворяясь сознанием в истязающем тепле, взламывающем грудную клетку. Да, это всё. Только вот почему твой ад так сильно похож на рай, Глеб? Почему гореть так приятно?

— Как скажешь, Глеб. Скажи, и я всё сделаю, — едва слышно и обреченно отвечаю я, не веря своим словам. А он лишь кивает.

Мы валяемся до самого обеда, пока голод не поднимает нас из постели, и Глеб не приглашает меня где-нибудь перекусить. Я не ела со вчерашнего дня.

По пути заезжаем ко мне за сменной одеждой и новым телефоном, потому что мой старый Глеб разбил об стену. Активирую его, ввожу учетную запись и звоню родителям. Вру, что после школы останусь у Сони. А потом целую Глеба в губы. Целую на каждом светофоре.

— Не можешь оторваться?

За меня отвечает мой беспомощный взгляд.

В уютном маленьком ресторане на окраине города почти никого нет. Свет сильно приглушен, из-за чего делается почти некомфортно и слишком лично. На глянцевых столах маленькие букетики голубых цветочков и чайные свечи. Глеб садится спиной к залу, но его бы тут и так никто не узнал: слишком мало людей, да и атмосфера настолько интимная, что никому в голову не придет фотографироваться.

Он заказывает карбонару и сок, и я, в остром желании абсолютно всё повторять за ним, — тоже. Он напротив, в метре от меня. И мне мучительно далеко. Свет свечки отражается в черноте глаз-ониксов двумя маленькими огоньками. Сердце бьется так часто. Даже не замечаю, как приносят еду.

— Глеб, мне… — запинаюсь.

— Что?

— Мне опять нужно тебя поцеловать, — произношу сдавленно.

Все предыдущие дни он предавался черт знает чему, а потом занимался мной, и сегодня с утра тоже, и из-за этого выглядит чуть более вымотанным и чуть более старше, чем обычно.

— Сначала поешь. Ты вся серая.

Набрасываюсь на тарелку, управляясь за пять минут, залпом выпиваю стакан сока и пересаживаюсь на его диванчик, наблюдая, как он, в противоположность мне, безжалостно медленно поедает свою порцию. Так издевательски и жестоко.

— Глеб…

— Умей ждать, Катя. — Неторопливо потягивает сок из трубочки, и стоит ему закончить, я впиваюсь в его рот со вкусом апельсинового сока.

— Детка, — зовет он, слабо оттолкнув.

— О, Глеб… — шепчу, после чего целую еще глубже. Вновь отстраняюсь. Припадаю к теплой щеке и шее. — Глеб…

— Кхм-кхм, — слышу покашливание и вздрагиваю. Возле нас стоит официант. — Извините, пожалуйста. Другие гости заведения попросили сделать вам замечание.

Уставляюсь на него волком. Официант, не ожидавший от меня агрессии, вздергивает брови. Глеб отвечает что-то и твердо отодвигает меня.

— Уймись!

— Глеб, я не могу. Да пошел он…

— Упрямая ты малолетка, не делай так, чтобы мне пришлось тебя воспитывать! На нас пялится пол ресторана.

Оглядываюсь и в следующий миг хочу провалиться сквозь землю от стыда. Народу стало чуть больше, а я вообще забыла, где мы, что мы и кто. Чувствую, как уши становятся пунцовыми. Но еще сильнее горят губы.

— Так воспитай…

— Ты совсем свихнулась по мне, да? — тихо спрашивает он. Я молчу. — Мне тоже очень тяжело. Но нужно держать себя в руках. Не только потому что это неприлично, а еще и потому, что ты выглядишь сильно младше, и это может напрягать не только меня, но и остальных.

Киваю болванчиком. Но ведь трогать его за руку мне никто не запретит? Вцепляюсь в его запястье, ощущая, как бьется венка под моими пальцами. Затем выше, под рукав… Гребаное безумие…

— Я так боялась потерять тебя, когда ты узнаешь правду. Поэтому и не говорила, прости, пожалуйста. Прости меня… прости…

— Я простил тебя сразу, как узнал.

— Но откуда? Сергей? Или Тося?

— Сначала Тося, а потом и Слэм.

Из моего рта вылетает смешок. Какой же я была идиоткой, думая, что кто-то из этих людей станет хранить мою тайну.

— И как давно?

— Слэм написал несколько дней назад. Тося намекнула ему после вашего с ней «откровенного» разговора на студии. Он не воспринял всерьез, подумав, что та ревнует. Но после того, как лично пообщался с тобой по дороге ко мне, в его голову закрались сомнения. Ты выглядишь и реагируешь, как девочка-подросток.

— И как ты это воспринял?..

— В тот момент было плевать, потому что всё, чего я жаждал — это увидеть тебя. А когда пришло осознание, захотел ударить. И многие другие вещи. Я решил, что всё равно совершу их, несмотря на твое несовершеннолетие, даже если буду ненавидеть себя потом. И совершил. — Глеб хмурится словно от боли. Касается моих волос, пропуская их сеченые концы между пальцев.

Вновь придвигаюсь ближе, почти чувствуя его дыхание на своем лице.

— И как? Ты ненавидишь себя?

— Ненавижу. Но не из-за тебя. И это делает меня еще более уродливым, — он сглатывает, делая голос тише. — Потому что я абсолютно эгоистично хочу быть для тебя всем, Катя. И хотел с самого начала. Еще я хотел бы извиниться за то, что осквернил тебя, но никогда не извинюсь, ведь не испытываю раскаяния и сделаю это еще раз. А потом еще. До тех пор, пока ты будешь позволять мне. А ты будешь.

— Буду. Глеб, я же говорила, что твоя, — шепчу я. — Я теперь тоже зависима, и мне так мало. Даже когда мы только-только позанимались сексом, это чувство всё равно мучило и томило.

— Может, потом станет легче… Я терпел ещё дольше.

— Ты не можешь знать, сколько терпела я.

— Уж поверь, — насмешливо глядит он глубоким взглядом без тени пустоты. И я вспоминаю, что он… с первого дня. Разве такое может быть?

Словно читая мысли, он вдруг говорит:

— У меня завтра большой сольный концерт. Здесь, в Москве. Хочу, чтобы ты была там со мной.

Быстро киваю, не отрываясь от его лица. На завтра у меня была запланирована куча дел, два репетитора и дурацкое сочинение по литературе, которое нужно скинуть училке до восьми вечера.

Придется всё отменить.

Глеб, держа в голове, что на нас могут смотреть, невинно целует меня в щеку. Я морщусь.

— Болит?

Вспоминаю, как отлетела вчера от его безжалостной руки. Да, болит. Достаточно сильно. Настолько, что мне трудно улыбаться, и я удивлена, что не осталось следа. Но я ничего не отвечаю. Я готова и к гораздо большей боли, если она будет от него.

Думаю, что готова.

Ошибочно.