41

На часах половина одиннадцатого, когда я вскакиваю с постели после того, что увидела. Голова болезненно кружится. Я не ела весь день.

— Нет-нет-нет-нет! Сука, нет! Блять!

Тело бьет озноб. Надеваю первое, что попадается под руку: огромное домашнее худи и широкие джинсы. Родителей, слава богу, нет, поэтому никто не спрашивает, куда я несусь ночью в слезах. Целый квартал я бегу в состоянии аффекта, а затем останавливаюсь, задыхаясь. Идиотка. Вызываю такси. Пока машина едет, опускаюсь на бордюр, схватившись за голову. Редкие прохожие обходят меня.

С силой долблю в дверь. Когда Глеб открывает, смотрю на него секунду, отмечая его вечно понурый внешний вид. Потом толкаю в грудь, влетая внутрь.

— Где ты?! — ношусь по квартире, включаю везде свет. Заглядываю в гардеробную, в шкафы. Рыщу в ванной. Прибегаю обратно в спальню и в ярости переворачиваю подушки, будто она может оказаться под ними. — Где ты, сука?!

— Какого хуя с тобой происходит?! — Глеб резко дергает меня, разворачивая к себе.

Урод! Лживый и жестокий! В нем нет ничего святого, совершенно. Вся его нежность и все ласковые прикосновения и слова — фикция!

Он воздевает руки, чтобы коснуться моих красных щёк, но я замахиваюсь и бью ему хлесткую пощечину. Ладонь вспыхивает огнем. Глеб морщится. С ужасом наблюдаю, как его черты искажаются гневом. Мгновение, и я оказываюсь на полу. Перед глазами плывет.

Так вот, как оно ощущается…

Ничего не вижу из-за слез и адской боли.

В этот раз не обошлось. Он ударил в ответ. Сильно.

Трогаю саднящее место. Чертов монстр!

— Ненавижу тебя! — кричу со всем отчаянием, — Я же просила не трогать её!!! Ты, гадкий выродок!

— О чем ты, мать твою!!!

— Она прислала фотографию! — достаю разбитый телефон. Глеб подходит. Там ничего особенного, всего лишь обнаженная Соня в его постели, в этой комнате. Лица Глеба не видно, но её прекрасную объемную грудь прикрывает до боли знакомая татуированная рука.

— Тупица, её здесь не было! Это старая фотка!

— Не лги!!!

Он вырывает мой телефон и отправляет в стену.

— Ревнивая сука! Думаешь, я упаду тебе в ноги и буду доказывать свою преданность? После того, как ты отшила меня, дрянь, и я ждал у твоего подъезда несколько ночей! Да я, блять, места себе не находил, хотел сдохнуть здесь, боясь, что это конец, и мы больше никогда… — его голос вздрагивает. Он прикрывает веки, рвано выдыхая. — И ты посмела заявиться сюда с этой хуйнёй!

Надвигается, вставая прямо надо мной и глядя сверху вниз на всё еще лежащую меня после его удара. Его и без того бледное лицо сейчас еще бледнее, а глаза, как и веки, воспалены. Не знаю, чем Глеб занимался эти дни, но выглядит он кошмарно. Его кулаки сжаты, и в этот момент я впадаю в реальную панику. Словно до этого монстр лишь играл со мной, как кошка с мышкой, а теперь оскаливает зубы, отпуская инстинкты на свободу.

— Глеб… просто ты писал тогда, что надавишь на меня через нее!

— Ты действительно считаешь, что мне теперь хоть кто-то интересен, кроме тебя, м? — он опускается на пол. Один из его кулаков разжимается, и он проходится ледяными пальцами по моей здоровой щеке. Я жмурюсь от страха. — О, ты будешь кричать и плакать от того, какой я верный, милая. Твой самый верный парень!

— Глеб, я… мы не можем… — мой голос сильно дрожит. Я вся дрожу. Особенно когда его рука проходит от моего лица к шее, чуть сжимая горло, из-за чего я тяжело сглатываю. Затем по груди, ниже, приподнимая край толстовки. Когда он касается кожи, тело пробивает мурашками. — Глеб…

Теперь мы одни. Никто не придет, если я закричу. Ни Сергей, ни Гриша. Даже соседи, потому что вряд ли в элитной многоэтажке тонкие стены.

— Посмотри на меня, маленькая стерва… Это всё из-за тебя со мной. Посмотри вокруг, на мой мир…

Я озираюсь. Шторы плотно задвинуты во всех комнатах. С пола не видно, но зайдя сюда, я заметила, что рабочий стол был завален пустыми бутылками и пепельницами, до края полными окурков. Там было еще какое-то дерьмо… кусочки синих и черных изолент, два кухонных ножа… Господи…

— Ты не можешь винить во всём меня!

— Но ведь это ты сводишь меня с ума… — отвечает он, и я резко дергаюсь в попытке вырваться, но он реагирует быстрее, пригвождая к полу.

— Глеб, нет!

Он ловит мои запястья, больно сжимает их одной рукой, другой расстегивая пуговицу на моих джинсах. В груди предательски тянет, загнанное дыхание становится еще чаще. Я не могу! Не должна позволить ему, пока он не знает правды!

— Пусти, прошу тебя!

— Заткнись! — освобождает мои безвольные руки и теперь гладит везде: под кофтой, низ живота у расстёгнутой ширинки. Горячие губы приникают к моему бедному телу, и я почти вою от жара этого ощущения. Меня никто никогда не целовал так низко. Запускаю пальцы в его волосы, затем давлю на плечи, в попытке отстранить, но нет никаких сил противостоять.

— Ты обещал, что не возьмешь силой!

— Тогда разреши мне, Катя.

— Не нужно, ты… совершаешь преступление!.. Глеб… я врала тебе!

Но он не слышит. Поднимается выше, стягивая с меня верх. Он делает это так зло, что ткань трещит на швах. Остаюсь в домашней футболке — это всё, что я успела нацепить, когда летела сюда. Глеб задирает её и приникает к груди, и… я всхлипываю, запрокинув голову. Больше не отталкиваю. Не могу… Впиваюсь в его широкие плечи. Его дурацкая футболка мешает мне. Хочу ближе. Чувствовать его кожу, его всего. Глажу его непослушные волосы почти ласково, пока монстр стягивает с меня джинсы, и мне стыдно и жарко. И мучительно. И томно. Начинает расстегивать свои. Приближается, шепчет куда-то в шею:

— Я слишком хорошо знаю этот взгляд, видел его много раз. И вот у тебя он тоже прорезался. Моя ревнивая девочка, тебе ведь не дает покоя мысль, что я буду с кем-то, да? Что я выберу другую! Но только вот я изначально выбрал тебя… еще раньше, чем связался с ней. Раньше, чем ты вообще что-то поняла обо мне, слышишь? Тебя было так сложно взять, потому что ты у меня такая умная… — прикусывает мочку уха, целует мою шею своим горячим сладким ртом. Я издаю стон, когда его рука касается меня внизу. — … Моя влажная маленькая девочка так хочет меня, ведь да? Скажи это! Скажи, что хочешь меня, Катя!

Он чуть отстраняется, разводит мои податливые острые коленки в стороны, устраиваясь между ними. Неужели это происходит? Сейчас! Боже… Глеб… Сердце готово пробить грудную клетку, мысли путаются.

— Глеб, я так хочу тебя… — лепечу я и начинаю тихо плакать от досады, — но я врала тебе. Про возраст. Мне не двадцать один, мне семнадцать, и я учусь в школе! Ты правильно сделал, что меня ударил, ведь я… Глеб…

Он замирает. Выражение его невозможных глаз нельзя прочесть. Они смотрят почти холодно. Уничтожают, утягивая в себя, словно в мясорубку. Боюсь этой тьмы и хочу пропасть в ней. Пусть он убьет меня здесь, лишь бы был также близко в момент, когда я буду умирать. Я готова, Глеб. Чудовище, монстр, враг… мой слишком взрослый друг, мой абъюзер…

Мой.

Как вдруг он ровно произносит:

— Я знаю.

И в следующий момент я вскрикиваю от пронзающей боли, а его губы накрывают мои. Он старается двигаться нежно, успокаивая меня влажным поцелуем. Я кусаю его. Так сильно и горячо… Так болезненно и одновременно томительно сладко тянет изнутри, что я не могу… отрываюсь от его губ и издаю жалкий стон. Потом еще, и еще, и еще…

Где-то на задворках стучит набатом мысль: он знал.

Вот что значило проиграть. Полностью подчиниться, впустив в себя…

— Глеб, я… ах… Глеб!

— Тебе легче, моя милая?

— Легче… Глеб, прошу тебя, я… пожалуйста…

Пожалуйста, будь только моим.

Запрокидываю голову. Яркая вспышка озаряет всё мое тело, я кричу, выгибаясь. Глеб ловит мои стоны губами, покрывая отравленными поцелуями. А я жадно целую его в ответ. Лоб, щеки, скулы, каждую татуировку, пытаюсь дотянуться до его соблазнительной бледной шеи. Снова приникаю губами к губам. Так невероятно вкусно. Сердце стучит в висках, всё становится чувствительным, что я почти вскрикиваю от каждого его движения во мне.

Мы еще долго целуемся, не в силах разомкнуть рук.

— Глеб, я… Я твоя, абсолютно вся!

— Тише, моя девочка… я тоже твой. Бери.