Глава 77. Пыльные хлебные крошки

Лестница на седьмой этаж казалась бесконечной.

Виолетта поднималась, считая ступени, не потому что хотела, а потому что мозг цеплялся за любую монотонную задачу, лишь бы не думать о том, как ноют мышцы. Бёдра, икры, плечи, спина — всё тело превратилось в карту боли, где каждый участок пульсировал собственным оттенком: тупым, тянущим или острым.

Но это была неправильная боль.

То есть слишком слабая. После того, что Локи с ней делал на поляне, она должна была ползти, а не идти. Должна была скулить при каждом шаге, а не просто морщиться.

Розово-золотое зелье.

Локи давал ей его в середине каждой тренировки. Она не спрашивала, что это. И наутро тело болело так, словно она просто перезанималась, а не получила десяток ударов от существа, которое сдерживало свои силы.

Адаптация мышц? Ускоренная регенерация? Виолетта лишь знала, что это чистая алхимия: стихии жизни, воды, земли — как поняла она по принципу его воздействия. Но хотелось разобраться подробнее, расспросить Локи, когда появится время.

Когда появится время — самая смешная фраза в её жизни.

За спиной мелькнула тень.

Виолетта не обернулась, просто отметила краем глаза: мальчик-первокурсник в слишком большой мантии Когтеврана. Русые волосы, веснушки, испуганный взгляд. Идеальный образ потерявшегося ребёнка.

Только вот этот ребёнок не поступал в Хогвартс.

И слишком часто наступал на собственные кроссовки. Цеплялся рукавами за перила с грацией человека, чьё тело могло измениться в любую секунду и потому никогда не запоминало, где заканчиваются его границы.

Нимфадора.

Виолетта мысленно усмехнулась. Она так и не разобралась, где природная неуклюжесть метаморфа, а где тщательно выстроенная роль растяпы. Тонкс была умнее, чем казалась. Гораздо умнее.

Наверняка она следила и в прошлые дни. Её лицо мелькало в памяти. Пока Виолетта была... в тумане. Вероятно, её приставил Грюм для безопасности. И не только её, но и других окружающих.

Тридцать пятая ступень. Поворот.

Утренняя пробежка далась тяжелее, чем в «спящие» дни. Ноги не хотели двигаться из-за магических утяжелителей, которые за эти дни появились на её броне в виде накладок. Пульс гремел в ушах, а лёгкие горели.

Сама же тренировка...

Виолетта сжала зубы, вспоминая.

Прежде всего, добавилось новое алхимическое зелье — теперь салатовое, с запахом огурцов и неизвестным эффектом.

Ещё одним признаком было то, что её разум наконец включился на полную: Виолетта начала использовать беспалочковую магию. С её рук срывались кинетические щиты и импульсы отталкивания. Парализацию пока она не тянула. Но каждый её отведённый или пойманный его сильный и быстрый удар был бальзамом на душу. Она не была совсем уж беззащитна.

Вот только Локи лишь едко прошёлся по поводу её умственных способностей, наконец-то начавших работать, и велел:

— Без сейдра, дорогая. Для начала научись работать с телом, потом уже будем ставить сейдр. Или подготовить для тебя ограничители?

Видя его расползающийся оскал, она поняла: подготовит. И заставит носить во время этих тренировок. Виолетта уже даже слышала в голове его язвительный комментарий, что любой маг рано или поздно столкнётся с такой побрякушкой, а значит, она должна уметь двигаться без чувства магии.

Раунд был проигран сразу и безоговорочно ещё в момент, когда она решила защищаться магией.

Другим провалом стала её просьба замедлиться, чтобы понять, за чем следить, разобрать механику и отследить траекторию удара.

Локи отказал уже жёстче.

— Если я замедлюсь, — его голос был ровным, почти скучающим, — твоё тело запомнит неверную скорость реакции. Ты научишься реагировать на медленного противника. Твой мозг выстроит ложную дистанцию. И когда в реальном бою враг ударит тебя с нормальной скоростью — ты труп. Потому что твои рефлексы будут ждать медленного замаха.

И ей было трудно не поёжиться в тот момент.

— Никаких поблажек. Я могу замереть, чтобы ты успела рассмотреть стойку. Но как только мы начинаем двигаться — я собираюсь тебя убить.

И они работали.

Виолетта вышла на поляну, зная, что сейчас её будут бить. Чувствовала каждый удар не приглушённо, как раньше, а в полную силу. Страх сжимал внутренности ледяной рукой. Боль вспыхивала яркими пятнами перед глазами.

Но были короткие моменты.

Локи, нанеся удар, иногда останавливался. Смотрел на неё с чем-то похожим на терпение.

— Почему на земле? — его голос звучал обманчиво лениво.

Пока она валялась, хватая ртом воздух.

— И куда же устремился твой проницательный взгляд?

— Плечо, — выдавила Виолетта, морщась.

— Трогательно. Ожидала замах? — Локи чуть склонил голову, наблюдая за ней сверху вниз. — А удар откуда прилетел?

Снизу. Он шагнул и ударил ногой. Она смотрела не туда.

— Плечи — это просто отвлечение для доверчивых. Запомни: бедро. Бедро лжёт последним.

И она запоминала. Медленно, болезненно, по кусочкам, но запоминала. Фокусировалась на ошибках, а не на боли. Вырывалась из паники в анализ.

Всё ещё сложно. Всё ещё больно.

Но уже не невозможно.

Виолетта уже знала такой язык. Язык, разжигающий внутри злую упрямость, заставляющую её вписывать в свой стиль чужие умения, находить обходы, взламывать, запоминать ключи. Как когда-то было со Снейпом, держащим её на грани жизни Сектумсемпрой или ядами, которыми травил, а потом заставлял варить антидот, пока тело разрушалось. Как было с Беллатрикс и с другими её учителями.

И ей показалось, что это салатовое алхимическое зелье ей в этом как-то помогало.

Сорок восьмая ступень. Ещё один поворот.

Мимо прошла рабочая бригада: трое мужчин в практичных мантиях, с какими-то инструментами, зависшими в воздухе рядом. Один из них нёс рулон чертежей. А Филч цербером следил за каждым их шагом.

Появление бригады ремонтников Виолетта тоже пропустила в своём тумане. Девочки что-то рассказывали вчера вечером, пока она зевала над тарелкой с ужином. Что-то о втором гранте из МКМ для Турнира. О коррупционном скандале, который долетел до «Пророка», потому что от первого гранта школе перепало лишь процентов десять.

Десять процентов от гранта на международное мероприятие.

Иногда она забывала, насколько прогнил магический мир, отбирающий деньги у детей. А потом реальность напоминала.

Пятьдесят шестая ступень.

А ещё были книги.

Подруги обратили её внимание на два огромных маггловских пакета, которые в пятницу притащил шустрый сычик от Дадли. Виолетта до сих пор не понимала, как этот пернатый клубок осилил такой вес. Маленький герой, не иначе. Шесть томов «Дюны». Семь — «Нарнии». И по описаниям Келлы выглядел так, будто прорывался сквозь атаковавших его чаек.

Надо было написать Дадли ответ. А то он прислал целый эпос о своих буднях, а она его даже не прочитала ещё целиком.

Виолетта улыбнулась, вспомнив лицо Локи, когда она вчера вечером всучила ему оба пакета.

Он замер. Посмотрел на книги. Потом на неё. Потом снова на книги.

И его лицо... Боги, его лицо.

Взгляд скользнул по обложкам. Локи поднял «Дюну». Перевернул. Прочитал аннотацию.

— Политические интриги, борьба за власть и ресурсы, религия как инструмент контроля, — с улыбкой рассказала о серии Виолетта. — Думаю, тебе придётся по вкусу.

Его лицо было лучшим подарком за всю неделю. Сдержанное удивление, мелькнувший интерес.

— Литература смертных, — протянул он тоном человека, который сомневается, но готов быть убеждённым.

— Лучшая литература, — поправила она. — Герберт был гением. А Льюис написал христианскую притчу так, что дети читают её как приключение, а взрослые — как теологический трактат.

Локи посмотрел на неё. Потом на книги. Потом снова на неё.

— Я заберу «Дюну», — сказал он с таким видом, будто делал ей одолжение. — «Нарнию» оставлю на потом.

Она видела его сегодня воскресным утром, когда спустилась в гостиную со всеми для пробежки. Локи дочитал первый том, сидя на том же диване. И совершенно точно не спал — провёл ночь в обнимку с книгами.

Шестьдесят третья ступень.

Виолетта коснулась запястья — привычный жест, ставший почти рефлекторным за последние дни.

Чётки.

Пальцы перебирали прохладные шарики, один за другим, по кругу, даже не задумываясь. Сорока внутри стрекотала от удовольствия, заворожённая переливами света в гранях.

Только сегодня утром до неё, наконец, дошло.

Крупные полые бусины из горного хрусталя, которые можно было раскрыть, если подцепить тонкие золотые крючки, украшенные чередующимися крохотными изумрудами и аметистами. А ещё были вырезаны едва заметные руны, сдерживающие магию времени, маскирующие их под обычный браслет, но позволяющие её собственной магии насыщать песок внутри. Именно они создавали блеск и переливы света, который так привлекал сороку.

Локи доделал работу.

Пока Виолетта была в отключке, пока сорока таскала блестяшки по всему замку, он закончил браслет — вернее, чётки — и надел ей на руку. Изменил, конечно, их первоначальную задумку, но это работало. Песок внутри уже позеленел, спрессовался и требовал замены — идея пассивного насыщения работала на все сто. А главное, птица фокусировалась на блеске здесь, а не тащила всё подряд отовсюду.

«Гениальная зараза. Аж бесит».

Он даже «обрадовал» её, что карбонадо тоже доставили. Заберёт с почты на днях, и тогда она сможет приступить к работе над его чемоданом.

Обидно было, что в пятницу вечером даже организовали для небольшой группы выход в лес с Праудфутом и Снейпом за сбором каких-то целебных трав. И, увы, ей так и не удалось прогуляться со всеми.

Столько всего произошло, пока она спала наяву.

Семьдесят вторая ступень. Последний пролёт.

Виолетта замедлила шаг и скользнула взглядом по коридору.

Тонкс за спиной всё ещё изображала потерявшегося первокурсника.

И... ага. Вот он.

Стоун.

С другой стороны коридора, у окна. Делает вид, что рассматривает пейзаж.

Забавно.

Два аврора, один объект наблюдения, и этот объект точно знает, что за ним следят. И они знают, что она знает. И она знает, что они знают, что она знает.

Виолетта улыбнулась и двинулась к стене, где должна была появиться дверь.

Хватит играть в прятки. Время хлебных крошек.

После третьего прохода появилась массивная, дубовая дверь с потускневшей бронзовой ручкой в форме львиной головы.

Виолетта толкнула её и шагнула внутрь, не оборачиваясь.

Выручай-комната в режиме «Комнаты спрятанных вещей» была не комнатой. Это был город. Лабиринт из хлама, собранного за тысячу лет: горы мебели, башни из книг, ущелья между шкафами, реки из тряпья, холмы из сломанных котлов и покосившихся манекенов. Пыль висела в воздухе, поднимаясь золотистыми столбами в лучах магического света, что сочился откуда-то сверху.

А ещё был запах. Старая бумага, воск, сухие травы, что-то сладковато-гнилое.

Века. Здесь пахло веками.

Сорока встрепенулась.

Блеск. Повсюду. Бронзовые канделябры, серебряные кубки, хрустальные флаконы, медные застёжки на сундуках, позолоченные рамы портретов — портретов, чьи обитатели давно покинули свои холсты, оставив лишь пустые пейзажи и потемневшие фоны.

Чётки помогали. Пальцы перебирали бусины, грани горного хрусталя вспыхивали, и сорока, отвлечённая ближним блеском, не рвалась к дальнему.

— Нимфадора, — бросила Виолетта в пространство, — хватит изображать первокурсника. Заходи. Я ничем предосудительным не занимаюсь.

Секунда. Две. Потом из-за двери раздался страдальческий вздох, шорох ткани и голос Тонкс, уже без детских интонаций:

— Как ты меня вычислила?

Виолетта обернулась. На месте веснушчатого мальчика стояла молодая женщина с розовыми волосами до плеч.

— Ты трижды наступила на собственную мантию за последние десять минут, — она чуть приподняла бровь. — И цеплялась за перила так, словно забыла, какой длины твои руки.

Нимфадора фыркнула, но спорить не стала. Шагнула дальше, огляделась и присвистнула, запрокинув голову.

— Мерлинова борода... Что это за место?

Виолетта медленно провела взглядом по ближайшим горам хлама.

— Выручай-комната, — сказала она. — В одном из своих воплощений. Комната Спрятанных Вещей. Или, если угодно, склад всего, что ученики и преподаватели Хогвартса теряли, прятали и забывали за тысячу лет.

Она сделала шаг вперёд, и половица скрипнула под ногой. Её руки театрально распахнулись, будто хотела объять всю эту комнату.

— Добро пожаловать в тайную историю. Ту, которую не пишут в учебниках.

— Мордредову мать, — выдохнула Тонкс.

И в её голосе было столько искреннего восхищения, что Виолетта невольно улыбнулась.

Шаги за спиной. Тяжёлые, размеренные. Стоун, конечно.

— Мисс Морроу, — сухо обратился он. — Что вы здесь делаете?

— Изучаю историю, — она обернулась, не скрывая иронии. — Разве не очевидно?

Стоун окинул взглядом горы хлама. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональное беспокойство.

— Что-то потеряли?

— Нет. Нашла.

Виолетта двинулась вперёд по тропинке, жестом приглашая их следовать.

— Я делю это на сектора и изучаю, — объяснила она на ходу. — Каждая вещь здесь — это история. Кто её принёс? Почему спрятал? Что случилось потом?

Она остановилась у ближайшей горы и указала на что-то в её основании.

— Будьте осторожны. Здесь много проклятых вещей.

Стоун напрягся. Его рука дёрнулась к палочке.

— И вы просто... гуляете среди них?

— Я ничего не трогаю голыми руками, — Виолетта подняла ладони, демонстрируя. — И с магией осторожна. Смотрите.

«Так, где эта книжка?»

Она чуть шевельнула пальцами левой руки — беспалочковый Акцио — и из горы выплыла книга.

Толстый том в кожаном переплёте. Потрёпанный, с выцветшим золотым тиснением на корешке. И бурым пятном в углу обложки — засохшим, но всё ещё отчётливым.

— «История Хогвартса», — прочитала Виолетта вслух, удерживая книгу в воздухе. — Издание тысяча шестьсот семьдесят восьмого года. И кровь на корешке.

Она повернула том, рассматривая пятно.

— Вот вам и детективная история. Это кровь владельца? Тогда что с ним случилось? Или это было орудие убийства — кто-то ударил кого-то фолиантом по голове? Или, — она чуть склонила голову, — кто-то просто порезался, листая страницы, и испугался, что испортил раритет?

Тонкс подошла ближе, разглядывая книгу с нескрываемым интересом.

— Можно же узнать. Есть же заклинания...

— Есть. Просто я пока их не знаю. Поэтому просто осматриваюсь, — Виолетта, как бы невзначай, палочкой стала перелистывать страницы, ища картинки. — В этой комнате слишком много всего. Нельзя хвататься за первую попавшуюся загадку, упустишь другие. О! Здесь и картинки есть.

Она показала Нимфадоре рисунок основателей на одной из страниц. Полистала ещё и аккуратно опустила том обратно на гору.

Они двинулись дальше.

Тропинка петляла между завалами. Виолетта цепляла взглядом ориентиры. И одновременно увлекала историей, как хлебными крошками, указывала на вещи, не замедляя шага: платок с вышитыми инициалами — «кем была эта дама?»; сломанная профессиональная метла с гербом Пуффендуя — «судя по зарубкам на древке, не меньше двадцати матчей»; стопка любовных писем, перевязанных выцветшей лентой — «роман, который кто-то хотел забыть»...

Виолетта не могла не ощутить горечь. Ведь все эти вещи, раз уж были не востребованы, то по Уставу Хогвартса предназначались для работы на занятиях таких дисциплин, как та же артефакторика: для изучения проклятых вещей, для отработки навыков их разрушения. А материалы служили уже для новых артефактов. Но эти уроки отменили уже века назад. И только профессор Флитвик в урезанном виде давал несколько уроков на факультативе для семикурсников.

«Надеюсь, Локи действительно удастся протолкнуть реформу», — мысленно вздохнула она, сжимая чётки.

— Это то, что я думаю? — голос Тонкс вырвал её из мыслей.

Виолетта подняла взгляд.

Нимфадора стояла у небольшого завала в стороне от тропинки. И в её руках — Боги, когда она успела схватить? — была бутылка.

Тёмное стекло, покрытое пылью. Сургучная печать с гербом, который Виолетта не узнала. И пожелтевшая, но читаемая этикетка.

— «Эльфийское красное», — прочитала Тонкс с каким-то священным трепетом. — Урожай... Мерлин, тут написано «1743»?

Стоун появился из-за соседнего шкафа.

— Положи, — сказал он ровно.

— Да ладно тебе! Я проверила, ничего нет, — Тонкс прижала бутылку к груди. — Это же история! Вековое вино! Представляешь, какой у него вкус?

— Представляю, какой у него яд, — Стоун не двинулся с места.

— Честно, Нимфадора, — Виолетта несчастно посмотрела на Тонкс, — вековое вино из комнаты, забитой проклятыми артефактами? Тебе надоело жить?

— Просто...

— Нет, Нимфадора. Просто — нет.

— Положи бутылку, Тонкс, — повторил Стоун терпеливо.

Нимфадора вздохнула и аккуратно поставила вино обратно на завал.

— Вот так всегда, — пробормотала она. — Находишь что-то интересное, а оно оказывается смертельно опасным.

«Добро пожаловать в мою жизнь», — мысленно вздохнула Виолетта и двинулась дальше по тропинке.

Они шли молча несколько минут. Стоун кружил где-то справа, методично проверяя проходы между завалами. Тонкс держалась ближе, но её взгляд постоянно скользил по сторонам, выхватывая всё новые «интересности».

Виолетта чуть замедлила шаг и свернула влево, к стопке старых учебников. Подальше от того направления, куда нужно было вести авроров.

— А это что? — Нимфадора указала на что-то в глубине завала. — Вон там, блестит...

— Не трогай, — она даже не посмотрела. — Если блестит и лежит глубоко — скорее всего, проклято.

— Откуда ты...

— Логика. Иначе это уже вытащили бы. Я же здесь не первая и не последняя.

Тонкс хмыкнула, но руку убрала.

Виолетта усмехнулась. И краем уха уловила шаги Стоуна. Ровные. Уверенные. Идущие не параллельно, а прямо. Туда, куда и нужно.

Его детекторы привели его.

Шаги замедлились. Остановились.

Тишина — секунда, две.

— Тонкс! — голос Стоуна рассёк пыльный воздух. Жёсткий. Сухой. Совсем другой человек. — Вызывай Грюма. Здесь чернуха.

Нимфадора мгновенно выпрямилась. На лице будто переключили тумблер. Ни следа любопытной растяпы. Палочка вскинута, Патронус — маленькая юркая ящерица — метнулась сквозь стену и исчезла.

Виолетта двинулась к голосу Стоуна.

Маркус стоял перед бюстом какого-то безымянного колдуна. Мужская голова с диадемой на лбу. Изящная работа, потемневшая от времени.

И вокруг неё...

Чёрный туман. Густой, маслянистый, клубящийся внутри едва заметного барьера. Он бился о границы золотистого щита Стоуна, и там, где они соприкасались, воздух искрил.

Тьма. Чистая, концентрированная, голодная. Неправильная.

— Не подходите ближе, — бросил он, не оборачиваясь.

— Чернуха? Это у вас так чёрную магию называют? — Виолетта остановилась в пяти шагах.

— Служебный жаргон, — отозвался Стоун.

— А как вы это определяете?

— Заклинания-детекторы. Здесь много серого и тёмного, — он кивнул на окружающие завалы. — Но чёрное — только это. Концентрация за пределами шкалы. А ещё эта дрянь хорошо прячется. Уловил, только потому что к вам с Тонкс потянулась.

Сорока замолчала.

Впервые за всё время — полная, абсолютная тишина внутри.

Даже птица понимала: это трогать нельзя.

Виолетта демонстративно задумчиво склонила голову, рассматривая диадему сквозь пелену чёрного тумана.

— Этот сапфир. И форма этих тонких линий... Посмотрите, это же птица. Очень похоже на... На диадему Когтевран? — якобы сомневаясь произнесла она.

Тонкс, стоявшая рядом в готовности поддержать щит Стоуна, повернулась к ней.

— Чья?

— Диадема Кандиды Когтевран. Где-то видела... — она щёлкнула пальцами. — А! Точно! Сейчас...

Виолетта уже быстро двигалась назад, к той горе, где оставила окровавленную книгу. И вернулась столь же быстро. Удерживая в воздухе «Историю Хогвартса», она начала листать страницы палочкой. Стоун смотрел на неё странно, но ничего не сказал.

— Вот, — Виолетта развернула книгу к ним. — Портрет Кандиды Когтевран. Смотрите на её голову.

На пожелтевшей гравюре была изображена высокая женщина в средневековых одеждах. И на её волосах — диадема. Та же форма. Тот же камень в центре. Те же изящные линии.

— Мерлин, — выдохнула Тонкс. — Это что, реплика? Или...

— Или вдруг настоящая, — закончила Виолетта.

Они втроём посмотрели на диадему.

Тяжёлый, неровный стук прервал тишину. Из-за завалов появилось три фигуры. Грюм шагал первым. Его магический глаз уже вращался, сканируя пространство, а палочка была наготове. За ним непривычно серьёзный, без обычной мягкой улыбки Дамблдор. И Снейп, замыкающий процессию чёрной тенью.

«Идеально».

Виолетта отступила на шаг, давая им пространство.

— Мисс Морроу, — сказал Дамблдор с какой-то усталой неизбежностью. — Почему там, где что-то происходит, обязательно будете вы?

— Приключения меня любят, сэр, — Виолетта пожала плечами. — И чтобы вы не подумали лишнего: я ничего не трогала и не подкидывала. Честное гриффиндорское.

Губы директора дрогнули в призраке улыбки.

— Верю, мисс Морроу. Верю.

Грюм уже был у щита Стоуна, его магический глаз уставился на чёрный туман с пугающей неподвижностью. Палочка чертила в воздухе сложные диагностические узоры.

— Чёрная магия, — подтвердил он хрипло. — Концентрированная. Старая. Но не древняя.

— Насколько? — Дамблдор подошёл ближе, и Виолетта заметила, как напряглась его спина под мантией.

— Пара десятилетий. Может, больше.

Снейп двинулся вперёд, ближе к барьеру, и...

Замер.

Грюм медленно повернул голову. Дамблдор застыл. Даже Тонкс, кажется, перестала дышать.

Виолетта смотрела на профиль Снейпа. Он не шевелился. Выдавали его лишь пальцы, намертво впившиеся в ткань мантии — костяшки побелели от чудовищного напряжения.

Три пары глаз встретились над её головой. Дамблдор. Грюм. Снейп. Безмолвный разговор, длившийся секунду и вместивший больше, чем любые слова.

Директор коротко кивнул.

— Мисс Морроу, — его голос был мягким, но не терпящим возражений. — Позвольте проводить вас.

Он приобнял её за плечо и повёл прочь от завала, от тумана, от того, что они там нашли.

Виолетта послушно шла рядом, всё ещё удерживая окровавленную книгу в воздухе перед собой.

— Сэр, — сказала она, когда они отошли достаточно далеко, — как думаете, это орудие убийства?

Дамблдор моргнул.

— Простите?

Она кивнула на «Историю Хогвартса».

— Кровь на корешке. Семнадцатый век. Кто-то умер от этой книги? Или просто порезался и испугался, что испортил раритет?

На короткое мгновение в глазах директора мелькнуло что-то похожее на благодарность. За то, что она не спрашивает о главном. За то, что даёт ему время собраться.

— Позвольте, — он достал палочку и начертил над книгой сложный узор.

Воздух вокруг тома замерцал. И на бурое пятно легло что-то... тёмное. Не чёрное, как туман вокруг диадемы, но близко. Тень, отголосок, след.

— Как сказал бы ваш друг, — произнёс Дамблдор негромко, — здесь следы стихии смерти.

Виолетта уставилась на книгу.

— Значит, кто-то был убит «Историей Хогвартса»? — она помолчала. — И почему мне в голову сразу лезет чёрный юмор?

— Полагаю, влияние мистера Одинсона.

— Вероятнее всего.

Она легко улыбнулась и аккуратно опустила книгу на ближайший заваленный стол. Дамблдор наблюдал за ней внимательным взглядом, и в этом взгляде было что-то... оценивающее.

— Что ж, — он сложил руки за спиной, когда они продолжили путь. — Вижу, вы уже вернули свои силы. Суров ваш наставник.

Виолетта почувствовала, как напряглись плечи.

— Сэр?

— Я не одобряю методы мистера Одинсона, — голос Дамблдора был ровным. — Но если вы действительно согласились на эти уроки, как он утверждает, а ваш опекун дал разрешение, то я не могу вам запретить, мисс Морроу.

«Ого. Так Локи влетело за моё состояние».

— Да, я согласилась, — Виолетта встретила его взгляд прямо. — Это опасная уязвимость. Я даже о ней не подозревала, пока не столкнулась. Извините, если пока я была... не в себе... что-то сделала не так.

Дамблдор устало вздохнул.

И на одно короткое мгновение он перестал быть великим волшебником, победителем Гриндевальда, директором Хогвартса. Он был просто очень старым человеком, который видел слишком много и нёс на плечах слишком тяжёлый груз.

— Это ваш выбор, — сказал он наконец. — Аластор... профессор Грюм изучил методику мистера Одинсона и подтвердил, что это рабочая программа для быстрой наработки рефлексов. Такую используют мракоборцы. К вам никаких претензий. Вы ничего не нарушили. Никому не повредили.

Директор остановился и серьёзно посмотрел на неё.

— Мисс Морроу, — и голос стал серьёзнее, глубже. — Если вы почувствуете, что мистер Одинсон переходит границы. Если заметите, что он наслаждается вашей болью. Что вы в опасности. Что вам нужна помощь...

Директор положил руку ей на плечо.

— Сразу приходите. Я помогу. Профессор Макгонагалл поможет. Профессор Грюм. Мадам Помфри. Любой ваш преподаватель. Здесь грань между насилием и тренировкой тонка, а мистер Одинсон, как вы знаете, пришёл из другой культуры.

Виолетта смотрела в его голубые глаза, полные неподдельной заботы, и чувствовала, как что-то сжимается в груди.

«Он не знает. Не понимает».

Локи был жесток, да. Безжалостен. Требователен до грани и за ней.

Но он не наслаждался её болью. Он ковал из неё что-то, что сможет выжить.

— Всё в порядке, директор, — сказала она мягко. — Я это знаю. И прекрасно понимаю.

Виолетта вздохнула.

— Мне бы хотелось расти без такой нагрузки. Правда. Но... «Через тернии — к звёздам», сэр. Только так можно стать действительно сильнее. А Локи не щадит, не делает скидок на мой пол, на возраст — и это именно то, что мне нужно.

Дамблдор молчал.

— Вы словно спешите, — негромко произнёс он наконец, почти для себя.

Виолетта грустно улыбнулась.

— Вы же тоже это чувствуете, — сказала она. — А скорее даже знаете больше нас. Мы же маги. «Колдуны», как сказал бы Локи. Пусть не у всех есть дар предсказания... но все мы чувствуем, что не успеваем.

Она указала ладонью в сторону, где остались другие маги, понимая, что директор поймёт намёк.

— Не только вы. Не только профессор Грюм. Не только я. Даже Гарри, который обычно витает в облаках.

Дамблдор не ответил.

Сжав её плечо, он просто долго смотрел на неё, и в его глазах было то, что Виолетта видела у наставника в прошлых циклах, когда мир трещал по швам, а Тьма вновь поднимала голову. Не усталость. Что-то похожее на... поражение?

Взгляд человека, который хотел защитить мир, а тот рассыпается в его руках.

Усталость проигравшего.

Она слишком хорошо знала это по себе.

Виолетта мягко улыбнулась.

— Прорвёмся, директор, — сказала она тихо, но твёрдо. — Что бы там ни ждало впереди — разве это сможет устоять перед огнём Гриффиндора? Перед стойкостью Пуффендуя? Перед умом Когтеврана и хитростью Слизерина?

Она накрыла его старческую, но всё ещё крепкую ладонь на своём плече, легонько сжала.

— Мы не одни. И в этом наша сила.

А потом, опустив руку, Виолетта вздёрнула подбородок с нарочитой гордостью:

— И если вам нужно написать речь для выступления — обращайтесь. По мнению авроров, я в этом хороша. Спросите мистера Стоуна или мистера Уилсона, они подтвердят.

Дамблдор тихо засмеялся.

— Обязательно, мисс Морроу, — он улыбнулся, и морщины вокруг его глаз собрались в знакомые лучики. — Обязательно оставлю составление победной речи на вас.

Его рука легла ей на спину, мягко направляя к выходу.

— А теперь идите. И как следует отдохните. Это тоже обязательная часть любой тренировки.

— Договорились, — Виолетта кивнула. — Доброго дня, директор.

— Доброго дня, мисс Морроу.

Она двинулась к двери, чувствуя его взгляд на своей спине.

Авроры увидели «чернуху». Крестраж директор и Грюм получили. Они поймут, что он такое. Особенно после реакции Снейпа. Хотя последнее она не особо ожидала. Почувствовал ли он знакомую магию? Срезонировала ли метка?

Плохо, что это почти открытая наводка. Но ничего не поделаешь. Так быстрее. Не стоило оставлять эту опасную дрянь в школе, которую скоро посетят многочисленные гости, среди которых будет много любопытных детей.

А зная Дамблдора, её участие заставит его внимательнее присмотреться к артефакту. С другой стороны, он же прикроет её от интереса Грюма к ней, который наверняка просчитает её игру.

Дверь Выручай-комнаты закрылась за её спиной с тихим щелчком.

«Итак. Операция «Пыльные хлебные крошки» завершена. Не всё гладко, но сойдёт. Зато теперь, если что, не будет вопросов, откуда у меня в арсенале заклинания-диагносты».

Виолетта не пошла в башню.

Хотелось упасть на кровать, закрыть глаза и не думать ни о чём. Совет директора звучал разумно. Но она пропустила слишком много за эти три дня.

Нужно навёрстывать.

Скоро времени совсем не останется.

* * *

Последний из гриффиндорцев скрылся за дверью, и класс наконец затих.

Локи не двинулся с места. Сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво вертел в пальцах конфетку в ярком фантике, которую забыл Поттер. Вещь, оставленная без присмотра, заслуживала лучшего хозяина.

Класс располагался всё на том же четвёртом этаже, через две двери от их с Виолеттой рабочего кабинета за гобеленом. Пришлось немного изменить пространство, превратив его в просторный зал идеально подходящий для того, чтобы гонять по нему глупых детей.

Детей, которые сами же навязались.

Поттер. Мальчишка с комплексом героя, который даже не осознавал, насколько глубоко в нём сидит потребность быть особенным. Он не хотел бегать кругами с остальными. Бег — это для всех. А он — не все. Он — Гарри Поттер.

«Забавно. Ты даже не понимаешь, что тобой движет, мальчик. Думаешь, это жажда знаний? Жажда стать сильнее? Нет. Это страх оказаться обычным».

Уизли пришёл за компанию — куда Поттер, туда и тень. Грейнджер — потому что не могла пропустить возможность чему-то научиться.

В глазах Лонгботтома же горело пламя мести. Мальчишка даже скрывать не стал, сообщил, что собирается отомстить за родителей Барти Краучу-младшему.

Славная цель. Призрак Крауча станет хорошим мотиватором для его роста.

Четверо четверокурсников, считающих себя готовыми к чему-то большему, заявились в класс в назначенный вечерний час.

А за ними хвостом, перешёптываясь и толкаясь, первокурсники. Его маленькая свита, которая с первой недели ходила за ним тенями, как утята, поедала его взглядами и старалась подражать. Они даже учились говорить сарказмом. Летта находила это умилительным. Локи находил это... забавным. И полезным.

Он их не прогнал.

Первогодки были чистым материалом. Ненаписанные страницы. У них ещё не сформировалась та ленивая зависимость от палочки, которая превращала мидгардских магов в калек, неспособных зажечь свечу без деревянного костыля.

— Палочка — это инструмент, — сказал он в начале, оглядывая разношёрстную толпу. — Инструмент, а не часть вашего тела. Если вы не способны сделать что-то без неё — вы не маги. Вы колдуны. Инвалиды с протезом.

Грейнджер открыла рот, явно готовя цитату из какого-нибудь «Основополагающего трактата». Локи поднял палец:

— Нет.

Рот закрылся.

— Сейчас будет просто. Создайте свет. Маленький, с горошину. Любого цвета. Без палочки. Без заклинания. Просто — захотите, чтобы он был.

Четверокурсники переглянулись. Поттер нахмурился, вытянул руку, сосредоточился. Уизли скопировал жест, сжал кулак, покраснел от натуги. Грейнджер закрыла глаза и, судя по выражению лица, пыталась вспомнить теоретическое обоснование процесса. Лонгботтом просто смотрел на свои ладони с видом человека, которого попросили станцевать на потолке.

Ничего.

Поттер выдавил тусклую искру, которая тут же погасла. Грейнджер создала что-то мерцающее, но настолько нестабильное, что оно задрожало и лопнуло через полсекунды. Уизли и Лонгботтом не произвели ничего, кроме разочарования.

А первокурсники...

Девочка — Эмма, кажется — подняла ладонь и просто посмотрела на неё. Без напряжения. Без героического сведения бровей. Посмотрела, как смотрят на бабочку, которую хочется удержать.

Фиолетовый огонёк размером с вишню вспыхнул над её пальцами.

— Ух ты! — выдохнула она.

Мальчишка рядом — Малкольм — тут же попробовал. Зелёный. Ярче, чем нужно, но стабильный.

За ними — ещё один. И ещё. Через пять минут семеро из двенадцати держали над ладонями маленькие огоньки разных цветов. Кто-то — красный, кто-то — жёлтый, один мальчик умудрился создать синий, который пульсировал в такт его дыханию.

Именно поэтому Локи не собирался их выгонять, а даже ожидал, что дети сами разузнают и проникнут на эту тренировку. Они его не подвели.

Тишина среди четверокурсников была оглушительной.

Поттер смотрел на одиннадцатилетнюю девочку с фиолетовым огоньком, и на его лице медленно проступало выражение человека, которому только что объяснили, что его всю жизнь учили ходить неправильно.

— Почему... — начал он.

— Потому что они ещё не знают, что это «сложно», — Локи не стал даже оборачиваться. — Три года палочковой магии вбили в ваши головы убеждение, что без куска дерева вы беспомощны. А их головы пусты. В хорошем смысле. Они не знают правил — поэтому не ограничены ими.

Грейнджер побледнела. Для неё это была ересь. Всё, что она знала, всё, во что верила — правила, учебники, авторитеты — только что было опровергнуто одиннадцатилетними детьми, которые и учебников-то ещё не прочитали.

— Но ведь можно переучиться? — её голос дрогнул. — Если понять принцип...

— Можно, — Локи наконец повернулся к ней. — Но долго. Болезненно. И я не собираюсь тратить на это своё время. Хотите — ищите методики, тренируйтесь.

Прямо. Без извинений. Без утешительных «но вы тоже молодцы». Потому что они не были молодцы.

— Тогда что нам делать? — Поттер, надо отдать ему должное, не стал обижаться, а спрашивал с той упрямой решимостью, которая могла быть как достоинством, так и приговором.

— То, что умеете. Только лучше.

Он поставил их друг против друга. Поттер — Уизли. Грейнджер — Лонгботтом. Дуэли. Не показательные, не учебные — настоящие, насколько это возможно без крови и переломов.

И смотрел.

Поттер был быстр, но предсказуем. Щит — атака — щит — атака. Один и тот же ритм, как метроном. Любой, кто потратит десять секунд на наблюдение, прочитает его как открытую книгу. Уизли был медленнее, но хитрее — пытался зайти сбоку, финтить, бить исподтишка, считывал тот самый ритм и старался его нарушить. Мозги были, инстинкт тоже, а вот тело не поспевало за замыслом.

Грейнджер знала больше заклинаний, чем остальные трое вместе взятые. И ни одно не летело туда, куда нужно. Она думала, прежде чем колдовать. Вспоминала, выбирала оптимальный вариант, принимала решение. Проблема в том, что реальный бой не ждёт, пока ты откроешь оглавление в голове.

А Лонгботтом...

Лонгботтом его удивил.

Мальчишка чаще всего проигрывал из-за своего нелепого благородства. Но не сдавался. Видно было, что он сам понимал свою проблему. И, стиснув зубы, поднимался после каждого падения, снова вскидывал палочку. В его глазах не было страха. Была злость. Тихая, упрямая, глубокая, как корни старого дерева. А вместе с тем, он всё увереннее атаковал не просто однокурсницу, но и девушку. И в его щитах вновь начала расползаться стихия Жизни.

Локи останавливал бои. Указывал на ошибки без поощрений и сантиментов.

— Поттер. Ты бьёшь в то же место трижды подряд. Меняй цель после второго удара — или третий отобьют. Корпус, плечо, ноги, пространство — меняй постоянно. И двигайся!

— Уизли. Перестань дёргать плечом перед атакой. Это телеграф. С таким же успехом можешь кричать «сейчас ударю». И да, не выкрикивай так громко название проклятия, которое используешь. Так противника не оглушишь.

— Грейнджер. Ты долго выбираешь формулу. Бей тем, что первым пришло в голову. Бей и двигайся. Думать будешь потом, после боя, когда сядешь и разработаешь связки проклятий под себя.

— Лонгботтом. Прекрати извиняться после каждого удачного попадания. Ты не на чаепитии.

Они слушали. Кивали. Пытались исправиться. Падали снова. Поднимались.

Потенциал был. Локи это видел так же ясно, как видел руны на стенах. Четверо подростков с крепкой сердцевиной и отвратительной школой — продукт системы, которая столетия деградировала, пока её «лучшие выпускники» разучились завязывать шнурки без палочки.

Но они не были его учениками, чтобы он в них вкладывался.

Достаточно Виолетты, которая требовала всего его терпения, а терпение, вопреки слухам, не являлось его сильной стороной.

Эти же четверо — инвестиция другого рода. У этих детей были все шансы стать лидерами, которые потянут колдунов вперёд. Они были удобными союзниками для пташки.

Поэтому — дуэли. Практика. Ошибки и удары. Учиться на собственной боли. Локи был готов указать направление, но идти за них не собирался.

Первокурсники тем временем перешли от светлячков к левитации. Половина уже поднимала свои сумки и мантии, кто-то пытался удержать в воздухе учебник. Деннис умудрился повесить над головой три огонька одновременно — и они медленно вращались вокруг него, как маленькие цветные луны.

Джеймс, поймав его взгляд, поднял в воздух стул.

Стул продержался две секунды и рухнул, сломав ножку. Мальчишка виновато посмотрел на Локи.

— Починишь сам, — сказал тот. — Без палочки.

Джеймс кивнул и полез собирать обломки, полный решимости.

Когда они, уставшие, но с горящими глазами, наконец ушли, Локи провожал их взглядом из кресла.

Светлячки всех цветов ещё плавали под потолком зала, медленно угасая. Синий и пульсирующий коснулся стены и рассыпался искрами.

Чистый материал. Через год-другой из первогодок можно будет вылепить что-то стоящее. Если их не испортят. Если система не загонит их обратно в рамки.

А ещё он поймал себя на мысли, что из-за Летты знает лишь имена первокурсников, но фамилии как-то не задержались в голове.

Что же касается четверокурсников...

Поттер ушёл последним. Остановился в дверях, обернулся. В его глазах не было обиды из-за того, что он не получил желаемого. В них был голод. Тот самый, который Локи узнавал безошибочно, потому что видел его каждый день в зеркале.

Мальчик хотел большего. И всё отчётливее начинал понимать, как мало он знает.

«Может, из тебя и выйдет что-то, Поттер. Если перестанешь цепляться за свою исключительность и начнёшь работать».

Локи откинулся в кресле, закрыл глаза.

Почти сразу раздался тихий хлопок.

Он не открыл глаз. Не нужно было. Присутствие Мигси ощущалось уже довольно привычным.

— Мигси вернулся, — сообщил домовик, и по его голосу Локи уловил усталость. Не физическую — магическую.

Он протянул руку, не открывая глаз, и положил ладонь на макушку домовика. Мигси замер.

Сейдр потёк тонким ручейком, даруя подпитку. Домовик тихо вздохнул, уши расправились. Напряжение стекло с маленькой фигурки, как вода с листа.

— Ещё не можешь привыкнуть к таким переходам? — спросил Локи.

— Мигси справится, — тут же уверил домовик уже окрепшим голосом. — Мигси всегда справляется.

Он усмехнулся на такую решимость и открыл глаза, наблюдая, как домовик деловито ждёт, когда хозяин вернётся из размышлений и отдаст приказы.

«Стихия Пустоты».

Мысль вернулась сама, как возвращалась последние недели — навязчивая и зудящая. Мигси перемещался между пузырём Пустоты, в котором располагался их дом, и реальностью. Легко. Ну, не совсем легко — отсюда и усталость, — но он мог. Скользил сквозь измерения, которые пташка создала по лекалам Деверо, и при этом чемодан мог быть собран, уменьшен, убран в карман. Точка входа — ничто. Физический объект — лишь якорь для пространственного пузыря, существующего в магической ауре Виолетты.

Локи изучил труды Деверо из её коллекции. Нашёл лишь белый шум. Поверхностные знания. Красивые термины, за которыми прятался фундамент, переданный, очевидно, от учителя к ученику устно. Основы, азы, философия — то, что Деверо не доверил бумаге.

А пташка — усвоила.

И что-то ему подсказывало, что и доработала под себя.

Руны Пустоты, которые она так небрежно начертила у поместья Краучей, обильно полив донорской кровью — простых смертных, добровольно отданной. Крови без привязки к конкретному живому. Только факт добровольной отдачи. Это противоречило каждой известной ему школе кровавой магии, где кровь — всегда личная, всегда именная, всегда со связью между жертвующим и ритуалом.

И этого хватило. Руны сработали, поглотили защиту, а следом сами встали щитом, сдерживая его Адское пламя со стихией Тьмы, чтобы оно бесконтрольно не разрослось. Вероятно, сама конструкция до сих пор работает.

Что-то в этом принципе отзывалось. Глухо, на самом дне памяти. Не мидгардское. Что-то, о чём он читал очень и очень давно. Но не мог ухватить. Как слово на кончике языка, как мелодия, что звучит за стеной.

Локи нахмурился.

«Кто ты, Деверо? И где ты учился?»

Мысль была для долгой проработки. Не для сегодня. К тому же она была неприятна тем, что если ему не удастся считать принципы и основы, наблюдая за работой Виолетты над его чемоданом, то придётся уже обращаться с вопросами к ней самой. Он не собирался упускать столь перспективное знание.

«Только хваткая пташка выторгует что-то равноценное взамен», — помассировал он переносицу.

Нет, это были мысли на другой день.

— Мигси, что у нас сегодня? — спросил Локи.

Домовик выпрямился.

— Разведчики вернулись с докладом, — важно заявил он и щёлкнул пальцами.

Воздух в кабинете дрогнул. Один за другим, с тихими хлопками, начали появляться домовики. Маленькие, ушастые, в чистых школьных наволочках. Двадцать пар огромных глаз уставились на Локи.

Перед ними стояли юные представители маленького и древнего народа, взявшего по приказу Всеотца под опеку невежественных и только познающих мир мидгардцев.

Его маленькая сеть. Разведчики, которых не замечали ни профессора, ни авроры, ни студенты. Домовики были частью замка, как стены и ступени. Их не видели, а если видели, то не воспринимали.

Если они здесь все — значит, принесли что-то стоящее.

Домовики встали на одно колено. Двадцать маленьких фигур, склонивших головы.

— Встаньте, — сказал Локи ровно. — И рассказывайте.

Один из них — Тинки, если он правильно помнил, — выступил вперёд.

— Одноглазый мистер пришёл к директору, — пропищал он, нервно теребя край наволочки. — После того, как они вернулись из Комнаты Спрятанных Вещей. Одноглазый был... — домовик поискал слово, — ... он рычал.

— Покажите мне, — велел Локи.

Домовики переглянулись. Мигси по-командирски кивнул. Они встали в круг вокруг его кресла, закрыли глаза, подняли руки.

Сейдр домовиков был похож на ветер, такой же лёгкий и игривый. Потоки пересеклись вокруг него и наполнились воспоминаниями каждого из домовиков, сплетаясь в единую картину — фрагменты разных пар глаз, разных углов, разных моментов. Домовик, протиравший полки. Другой, менявший свечи. Третий, поправляющий картины — просто чтобы оказаться в нужном месте.

Они сменяли друг друга, чтобы не выглядеть подозрительно. Мигси их хорошо выучил.

Полупрозрачный кабинет Дамблдора проявился вокруг Локи и замерцал, соткавшись из лоскутков восприятия двадцати маленьких шпионов. Но проекция немного плыла, некоторые детали терялись между обрывками, другие наслаивались. Впрочем, это не мешало видеть и слышать, как разные артефакты на столах тихо звенели или подавали другие признаки работы. Феникс дремал на жёрдочке. За окном догорал закат.

Грюм ввалился без стука. Деревянная нога гулко ударила о каменный пол.

— Альбус.

Дамблдор сидел за столом, перо в руке, очки на кончике носа. Невозмутимо поднял взгляд, как будто к нему заглянул почтальон, а не выведенный из себя мракоборец.

— Аластор. Чаю?

— Засунь свой чай, — Грюм тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло. — Диадема Когтевран. Чёрная магия в школе. Снейп чуть не потерял сознание рядом с ней.

— Я заметил.

— Ты заметил, — Грюм побарабанил пальцами по подлокотнику. — Ты заметил, что наш дорогой зельевар позеленел, как его факультет, и вцепился в мантию так, словно у него левая рука горела. Ты заметил. И молча повёл девчонку поговорить о книжках с кровавыми пятнами.

Дамблдор снял очки. Протёр их. Надел обратно.

— Северус имеет право на свои реакции. Как и на приватность в вопросах, которые ты прекрасно понимаешь.

Грюм смотрел на него обоими глазами — и это выдавало напряжение.

— Не уводи в сторону. Речь не о Снейпе. Речь о Морроу.

— О мисс Морроу, — мягко поправил Дамблдор.

— Она привела нас к этой штуке, Альбус. Не случайно наткнулась. Не повезло. Она знала, где искать. Вела моих щенков по этой свалке как по своему саду и разыгрывала любопытную школьницу, пока Стоун не нашёл именно то, что она хотела, чтобы он нашёл.

Дамблдор налил себе чаю. Помешал ложечкой. Отпил.

Грюм скрипнул зубами.

— Ей четырнадцать лет, Аластор. Она всего лишь ученица.

— Ты ещё скажи, что ей веришь.

— Да. Верю.

— Альбус, эта девочка не так проста. Как и этот Одинсон.

Грюм выглядел так, будто пытался достучаться до того, кому доверял и кого одновременно хотел встряхнуть.

— Он тоже всего лишь четырнадцатилетний мальчик, Аластор. Оставь детей в покое.

Тишина повисла, как натянутый канат. Лоскуты воспоминания обрывались, наслаивались, но чётко показывали, как Грюм сверлил взглядом лицо директора. Дамблдор смотрел в ответ немного рассеянно, но Локи видел: за стёклами очков-полумесяцев шла работа. Расчёт. Взвешивание слов, которые можно произнести, и тех, которым ещё рано звучать.

— Что ты знаешь? — наконец выдавил мракоборец.

— Только то, что они — дети. А не наши противники.

— Не дури мне голову, Альбус! Полвека знакомы. Я вижу, когда ты юлишь.

Дамблдор вновь помешал чай. Ложечка звякнула о фарфор.

— Так и будешь молчать? — Грюм подался вперёд. — Либо ты выкладываешь всё, либо я этих щенков прижму к стене. С веритасерумом.

Дамблдор отставил чашку. Звук получился сухим, как точка в конце приговора.

— Мне не хотелось бы менять преподавателя Защиты от Тёмных искусств в начале учебного года, — произнёс он негромко. — Особенно такого, которого я сам позвал.

Мракоборец медленно откинулся в кресле. Магический глаз замер.

— Вот даже как.

— Лорд Одинсон не тот, на кого стоит давить, Аластор. И даже думать об этом.

— Почему? — в тоне Грюма впервые мелькнуло не раздражение, а скорее тревога. — Почему ты так уверен, что они не встанут на сторону Пожирателей? Или не пойдут за этим сбежавшим ублюдком? У них есть потенциал. У обоих. И на кровь девчонки там всем плевать будет.

Дамблдор повернул голову к окну. Вечернее небо за стеклом погружалось во тьму.

— А почему мисс Морроу привела нас к этому артефакту? — спросил он тихо. — Почему ткнула нас в него носом? А не взяла себе? Не воспользовалась?

Грюм не ответил.

— Аластор, — Дамблдор не повышал голоса. — Наше шахматное поле для лорда Одинсона — всего лишь песочница. Именно ты сейчас натаскиваешь студентов на защиту только благодаря его драконовской хватке на горле отдела образования в МКМ. Только благодаря ему мы наконец сдвинулись с возвращением боевых направлений. Ты это знаешь лучше других.

— Я не спорю с тем, что он полезен, — отрезал Грюм. — Я спрашиваю: почему я говорю про Морроу, а ты связываешь её с этим лордом?

— Она его воспитанница. Из всех детей он выбрал именно её. И ты сам мне говорил о «плотной связке» между ней и братом лорда Одинсона.

Грюм помолчал. Потом медленно наклонился вперёд, как большая, опасная птица.

— Ты не договариваешь. Я знаю тебя. Всё это — его покровительство, её знания, — должно было насторожить тебя. Но ты закрываешь глаза или смотришь в другую сторону. Альбус, почему? И не говори мне про этого лордишку.

— Не груби, Аластор, — впервые за весь разговор жёстко осадил его Дамблдор. — Не оскорбляй лорда Одинсона.

— Альбус! — рыкнул Грюм. — Мы говорим про Морроу!

Директор не ответил. Смотрел в окно, где первые звёзды проступали сквозь сумрак, и молчал. Долго. Так долго, что Грюм дёрнулся было подтолкнуть, но что-то в лице старого друга его остановило.

Наконец Дамблдор повернулся.

— Скажи мне, Аластор, — произнёс он негромко, и в его голосе появилось что-то, чего Локи не ожидал: уязвимость. — Если бы ты был под прикрытием. Глубоко. Не мог раскрыться. Но тебе нужно было дать мне понять — мне, именно мне, — что ты на моей стороне. Что мы знакомы. Что ты знаешь меня близко. Что я должен довериться тебе. Что бы ты сделал?

Грюм нахмурился.

— Ну уж точно бы не просил твои лимонные дольки, — буркнул он. — Не знаю. Намекнул бы на одну из наших совместных операций. Что-то, что знаем только мы двое.

— Знаем только мы, — глухо повторил Дамблдор.

Он вздохнул. Снял очки, снова протёр, но на этот раз его руки двигались медленнее, словно каждый жест был тяжёлым.

— Минерва была права, — тихо сказал он. — Мисс Морроу, если спросить её прямо, ответит правду или даст намёк. Ответит только так, чтобы понял тот, кому предназначено.

Грюм подался вперёд.

— О чём ты?

— Мисс Морроу знает то, что знать может только моё самое доверенное лицо. Мой брат даже не знает этого.

— Ну, Аберфорта доверенным не назовёшь.

— Да, пожалуй, — губы Дамблдора дрогнули. — Другой знающей была Ариана.

— Твоя сестра?

Печальная улыбка легла на лицо директора, под которой сквозила застарелая, неизлечимая боль.

— Ариана готовила очень вкусные сэндвичи для меня. Только для меня. Семейный рецепт. Её руками. Её... светом. И моя любовь к ним сохранилась сквозь время, — он помолчал. — Как горькая и сладкая память. Начинка, о которой знал ещё только один человек — Джеймс Поттер. Мой ученик и наследник. И других знающих уже нет.

Дамблдор надел очки. Сцепил пальцы.

— Мисс Морроу не прячется от меня, Аластор. Она открыта ровно настолько, насколько может, и дала мне достаточно ключей к пониманию, что мы на одной стороне поля. Как и то, что однажды мы с ней за чашечкой чая и нашими любимыми сэндвичами обсудим её приключения. Но не сейчас. И я готов подождать.

Мракоборец хмуро смотрел на директора, явно не убеждённый «сэндвичами». Директор вздохнул.

— Учитель всегда узнает свой почерк в таланте своего ученика.

Грюм медленно выпрямился. Магический глаз перестал вращаться — впервые за весь разговор.

— Боевая трансфигурация, — выдохнул он. — В Карпатах. Ха! — хлопнул он по ладони. — А я-то всё гадал, что мне не нравится в этом воспоминании!

— Не знаю, помнишь ли ты тот скандал, когда я получал мастерство и возрождал это направление? — Дамблдор посмотрел поверх очков, и в его взгляде мелькнула тень прежнего лукавства. — В те дни я переработал старые методики в нечто новое. Даже Минерва — а уж она-то искусна — не владеет тем, что продемонстрировала мисс Морроу. Это чутьё, привитое не теорией. Практикой. Сражениями. Философией боевой трансфигурации, когда весь мир становится твоим оружием.

— Которую вывел ты. И за которую ты заодно получил мастерство в боевой магии, — Грюм сощурился. — Работа с самим пространством вокруг мага, использование окружения в бою. Да, это твоя философия боя. И девчонка ей следует. Но как?

— Это не важно.

— Как это не важно?

— Мисс Морроу и мистер Одинсон — просто студенты четвёртого курса, — голос Дамблдора стал спокойным и окончательным. — Пока они сами не скажут иначе. И я склонен доверять решениям мисс Морроу. А она дала мне понять, что лорд Одинсон не наш противник. Что мы можем в некоторых вопросах стать союзниками.

— Это сегодня она вывалила?

— О нет, — Дамблдор улыбнулся. — Ещё в первые дни сентября. А сегодня лишь подтвердила: Тёмный Лорд вернётся. Сам же лорд Одинсон нам объявил — что нас ждёт эпоха перемен. Наши относительно спокойные времена закончились, друг мой.

Директор выдержал паузу.

— Послушай совет, Аластор.

— Валяй.

— Мисс Морроу заинтересована в том, чтобы стать сильнее. Её тело и магия не поспевают за разумом. И ты знаешь, на что способен мистер Одинсон. Дай им противников серьёзнее студентов. Им нужна нагрузка для роста.

Грюм фыркнул.

— Хочешь, чтобы они моих щенков научили жизнь любить?

Тяжело поднялся, опираясь на палку. Направился к двери.

— Ладно, Альбус. Играй в свои игры. Я пока доверюсь тебе. Но если они станут угрозой — извини, но я не намерен мириться.

Уже на пороге обернулся. Магический глаз дёрнулся влево, к углу, где секунду назад стоял домовик с тряпкой.

— Как узнаем что-нибудь по диадеме — дам знать.

И вышел.

Дамблдор смотрел на закрытую дверь.

— Надеюсь, тревоги моего старого друга пусты, лорд Одинсон? — произнёс он в пустоту.

Проекция распалась.

Воспоминания домовиков растеклись, как дым, и кабинет вернулся. Двадцать пар глаз смотрели на Локи снизу вверх. Ждали.

Он молчал.

Дамблдор знал. Не подозревал, не прощупывал — знал. Знал с самого начала. С тех пор, как пташка решила, что сэндвичи с грушей по рецепту мёртвой сестры директора и боевая трансфигурация — достаточный пропуск доверия.

«Ты играла вокруг меня ещё до того, как я решил на какую шахматную клетку тебя сдвинуть. Раздражающе интересно».

И это сработало. Профессора не мешали. Не пытались навязать свои правила. Снейп огрызался, но не вмешивался. МакГонагалл беспокоилась, но не ставила барьеры. Даже Грюм — параноик, волкодав, человек, видящий врагов в каждой тени, — отступил. Потому что верил Дамблдору. А Дамблдор поверил Виолетте.

Цепочка доверия. Хрупкая, тонкая, выстроенная на семейном рецепте сэндвичей и почерке в трансфигурации.

А ещё — маховики.

Локи качнулся в кресле, прикрыв глаза.

Его собственные слова на том совещании в МКМ. Перед директорами школ, перед Вэймином. Перед Дамблдором.

«У моей воспитанницы был этот артефакт. Она носила его целый учебный год. Я хочу знать, чем именно она рисковала. И, возможно, всё ещё рискует».

«Всё ещё рискует».

Три слова. Он произнёс их. Дамблдору, очевидно, этого хватило. «Всё ещё рискует» — значит, связь не разорвана. Значит, Виолетта и время всё ещё переплетены.

Мидгардские маги редко его впечатляли. Дамблдор был исключением. Редким, раздражающим, но настоящим.

«Интересный игрок», — подумал Локи.

Игрок, который, судя по всему, уже понимает, что он и есть лорд Одинсон. Заметный акцент в речи, когда Грюм старался раз за разом поговорить о его школьном образе. Вероятно, из-за реакции Председателя Вэймина, из-за отступления чиновников перед ним.

Так для старика сложилась мозаика в картину, которую он, вероятно, собирал с первых дней сентября. Даже раньше. С Карпат.

«Мы с тобой не особо-то и прятались, верно, пташка?»

Локи повернулся к домовикам.

— Хорошая работа.

Двадцать пар ушей встрепенулись. Два десятка маленьких фигурок расправили плечи.

Он протянул руки — ладонями вниз, — и сейдр потёк зелёными ручейками ко всем. Тонкие нити коснулись каждого домовика, напитывая, согревая, восстанавливая. Маленькая благодарность. На языке, который они понимали лучше слов.

Домовики замерли, впитывая. Потом, один за другим, начали кланяться и исчезать.

Мигси ушёл последним. Задержался. Посмотрел на него снизу вверх — пристально, по-своему.

— Хозяин ужинал?

— Хозяин не голоден, — ответил Локи, давя желание закатить глаза из-за новой мании домовика обязательно накормить. — Хорошо поработал, Мигси. Свободен.

Домовик проворчал под нос что-то о глупых хозяевах и исчез.

Локи остался один.

За окном вставала луна и мигали звёзды. Замок уже спал.

Завтра утром после занятий с пташкой ему нужно будет вернуться в этот вечер для встречи с одним чиновником МКМ. А послезавтра уже прибудут делегации. Дурмстранг. Шармбатон. Начало Турнира. Новые фигуры на доске.

И следующий акт пьесы.

Он действительно гордился написанным сценарием и теми правками, которые продолжал в него вносить. Уже испытывал предвкушение, уже мог представить желание удавить его в глазах Виолетты, слышал её шёпот «Ненавижу тебя».

А ещё знал, что в финале этого акта направленные взгляды на пташку будут совсем иными.

Конфета Поттера скользнула между пальцами и упала в карман.

Локи улыбнулся.