Без неё

Время замерло. Застыло в багровом пятне на асфальте, в стеклянном взгляде карих глаз, в леденящем одиночестве, что пронзило Глеба острее любой пули. Крики, суета охраны, вой сирен где-то вдали — всё это доносилось до него как сквозь толщу воды. Он сидел на коленях, безумно сжимая в объятиях безвольное тело, и мир сузился до страшной тяжести на его руках и всепоглощающего хаоса внутри.

— Глеб!! Оставь её! — кто-то грубо тащил его за плечо. Он не реагировал. Он тряс её, пытаясь разбудить, вернуть тот стальной огонёк в потухших глазах. — Яна... посмотри на меня... прошу...

Её голова безвольно покачнулась на его руке. Капля крови скатилась с уголка её губ и упала ему на руку, обжигая кожу ледяным огнём реальности.

— ОНА НЕ ДЫШИТ! — закричал он в лицо охраннику, и в его голосе было столько животного отчаяния, что тот отшатнулся.

Сильные руки подхватили его под мышки, оторвали от неё. Он рванулся, рыча, царапаясь, пытаясь вернуться, но его сил не хватило. Кто-то ловко подхватил тело Яны, бережно, почти нежно, уложил на носилки, и дверь машины скорой захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

Глеба затолкали в другой внедорожник. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Руки, в которых только что угасла его жизнь. Они были липкими от её крови, тёплой и быстро остывающей. Он сжал их в кулаки, пытаясь удержать этот жуткий остаток её присутствия, но кровь просачивалась сквозь пальцы, оставляя на коже багровые разводы.

Машина тронулась. Город за окном проплывал мимо, яркий, безразличный, живой. А в его мире наступила смерть. Полная, абсолютная, оглушительная тишина. Тишина, в которой не было её дыхания. Не было её голоса, отдающего чёткие команды. Не было её взгляда, который всегда знал, что делать.

— Она мёртва,— прошептал он сам себе, и слова повисли в воздухе, не находя отклика.

Они привезли его в ту самую, ставшую уже родной, квартиру. Охранник, бледный и молчаливый, проводил его до двери.

— Вам нужен врач? — глухо спросил он. Глеб лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова.

Дверь закрылась. Он остался один. В стерильной, пахнущей свежестью тишине их убежища. Его взгляд упал на её тапочки, аккуратно стоящие у порога. На её чашку на кухонном столе, с недопитым утренним кофе. На гитару, прислонённую к дивану, у которой она накануне пыталась научиться брать несколько аккордов.

Он прошёл в спальню. На подушке остался след от её головы. Он упал лицом в это место, вдыхая слабый, ускользающий запах её шампуня, и зарыдал. Тихо, безнадёжно, разрываясь от боли, которая была острее и невыносимее всего, что он чувствовал до этого. Его трясло, как в лихорадке. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с её кровью на его руках.

Он был пуст. Выжжен. Без неё он снова стал тем испуганным мальчишкой на скамейке в сквере, но теперь не было никого, кто бы прикрыл его собой. Не было никого, кто бы сказал ему «Вставай. Иди за мной».

Он пролежал так, не зная сколько. Часы остановились. Снаружи стемнело, потом снова начало светать. Его телефон разрывался от звонков — Слэм, ребята из группы, неизвестные номера. Он выключил его.

Он поднялся и побрёл в ванную. Механически включил воду, пытаясь смыть с рук бурые пятна. Но они въелись в кожу, в память, в душу. Он смотрел на своё отражение в зеркале — измождённое, осунувшееся лицо, пустые глаза. Он был жив. А её не было. Это была самая чудовищная несправедленность из всех.

Он вышел из ванной и его взгляд упал на её чёрную тактическую куртку, висевшую на спинке стула. Он подошёл, осторожно потрогал грубую ткань. Потом засунул руку в карман и нащупал что-то холодное и гладкое. Он вытащил это.

На его ладони лежал тот самый гитарный медиатор на тонкой цепочке. Его медиатор. Тот, что она подобрала в первую ночь и который стал её талисманом, напоминанием. Напоминанием о нём.

Он сжал его в кулаке так, что острые края впились в кожу. Боль была слабым утешением, но она была реальной. Единственной реальностью в этом рухнувшем мире.

И в этой боли, в этом всепоглощающем отчаянии, что-то надломилось. Что-то родилось. Что-то твёрдое, холодное и беспощадное, как сталь её взгляда.

Он подошёл к окну, сжимая в руке медиатор. Город просыпался, жил своей жизнью. А он стоял и смотрел на него глазами, в которых не осталось ничего, кроме пустоты и одной-единственной, кристально ясной мысли.

Она была его щитом. Она отдала за него жизнь. Теперь щита не было. Остался только меч.

Он медленно повернулся, его взгляд упал на пистолет, лежавший на комоде. Его пистолет.

Он подошёл, взял его. Холодный металл был тяжёл и безразличен. Он вложил в него всю свою боль, всё своё отчаяние, всю свою ярость.

Больше не будет страха. Не будет паники. Не будет бегства.

Грегор хотел войны? Он её получит.

Глеб поднял голову. В его опустошённых глазах зажёгся новый огонь. Не жизнь, не надежда. Чистая, безжалостная ярость.

— Я уничтожу его,— тихо прошептал он в тишину, обращаясь к ней, к её призраку, навсегда поселившемуся в его душе. — И на этот раз я буду охотником. Обещаю.

Он больше не был Глебом Викторовым, рок-звездой. Он был пустым сосудом, наполненным болью и одной-единственной целью — местью.

Охота началась. Но на этот раз он шёл на неё один. Неся в сердце её холод, её сталь и её смерть.

Чёрный тактический костюм сидел на нём чуждо, как костюм на кукле. Он не был Яной, чтобы двигаться в нём как тень. Он был громом. Прямой, яростный, не оставляющий вариантов. В руках он сжимал пистолет — тот самый, что Яна подобрала для него когда-то. К поясу были пристёгнуты её гранаты. За спиной — её чёрный рюкзак с её же снаряжением. Он стал её могильным памятником, её орудием мести.

Он даже не пытался скрыть свой подход. Бронированный внедорожник, на полной скорости врезался в ворота особняка Грегора, снося их с петель с оглушительным лязгом. Глеб вывалился из кабины, его пальцы уже лежали на спусковом крючке.

И тут он замер.

Первое тело лежало у разбитых ворот. Охранник в тёмной форме, с аккуратным отверстием между глаз. Второй — у фонтана, третий — на ступенях парадного входа. Все — убитые с пугающей, хирургической точностью. Ни паники, ни следов борьбы. Тихий, методичный убой.

Глеб медленно шёл вперёд, его ярость на мгновение отступила, уступив место ледяному, настороженному недоумению. Чем дальше он углублялся на территорию, тем страшнее становилась картина. Тела везде. В позах, говорящих о том, что они даже не успели понять, что происходит.

Кто?..

Дверь в особняк была распахнута настежь. Внутри — та же картина. Безмолвие, нарушаемое лишь скрипом его подошв по мраморному полу, усеянному осколками стекла и тёмными брызгами на стенах.

Он поднимался по лестнице, ведя стволом перед собой. Его сердце бешено колотилось, но уже не от страха, а от предвкушения. Он шёл к кабинету Грегора, к логову зверя.

Дверь в кабинет была приоткрыта, оттуда доносились голоса. Он пнул её ногой, врываясь внутрь с пистолетом наготове.

И снова застыл.

Кабинет был освещён мягким светом настольной лампы. За массивным дубовым столом сидел Грегор. Его лицо было бледным, испачканным синяками, одна щека рассечена. Но не это было главным.

Прямо перед ним, спиной к Глебу, стоял «Модельер». В его руке, вытянутой в идеально прямой линии, был пистолет с глушителем. Дуло упиралось Грегору прямо в лоб.

«Модельер» не обернулся. Его спокойный, ровный голос прозвучал в гробовой тишине:

— Я предупредил тебя, Тигран. Нельзя трогать инструменты мастера. Особенно самые ценные.

Глеб не слышал. Он не видел никого, кроме Грегора. Вся ярость, вся боль, всё отчаяние, сжатые в тугой комок за последние часы, вырвались наружу с силой вулкана.

Он с рёвом бросился вперёд. Его пальцы впились в дорогой костюм Грегора, он с силой стащил его со стула и обрушил на него град ударов.

— ТЫ МРАЗЬ! ТВАРЬ! — его крики были хриплыми, нечеловеческими. Каждый удар кулаком по лицу, по корпусу был подкреплён весом всей его потери. — ТЫ ЗАБРАЛ У МЕНЯ САМОЕ ДОРОГОЕ! Я ТЕБЯ РАЗОРВУ, СУКА!

Грегор пытался прикрыться, мычал от боли и страха, но Глеб был силён, ослеплён животной яростью. Он бил его головой о массивный стол, рвал на нём одежду.

«Модельер» не шевелился. Он просто стоял, держа пистолет наготове, его лицо оставалось невозмутимым. Он не пытался остановить Глеба. Он был лишь молчаливым свидетелем, стражем, обеспечивающим чистоту этого акта возмездия.

Когда Грегор, окровавленный и полубессознательный, уже не мог держаться на ногах и беспомошно сполз на пол, Глеб остановился, тяжело дыша. Он смотрел на это жалкое подобие человека, который уничтожил его мир.

Потом его рука потянулась к кобуре на бедре. Он достал пистолет Яны. Тот самый, что она вложила ему в руку в их первую ночь. Холодная сталь была последним, к чему прикасались её пальцы.

Он направил ствол на Грегора.

— Ты мусор,— прошептал Глеб, и его голос не дрогнул.

И он нажал на спуск. Раз. Два. Три... Он стрелял, пока магазин не опустел, выпуская в поверженного врага всю свою злость, всю свою любовь, всю свою невыносимую боль. Каждый выстрел был криком её имени, которое он не мог произнести вслух.

Когда эхо последнего выстрела раскатилось по кабинету, воцарилась тишина. Тело Грегора лежало в неестественной позе, плавающее в быстро растущей луже крови, которая медленно расползалась по дорогому персидскому ковру.

Глеб опустился на колени. Из его горла вырвался не крик, а низкий, гортанный рык, полный такой первобытной ненависти и опустошения, что, казалось, воздух задрожал.

— Гори в аду... тварь...— это было даже не проклятие. Констатация.

Он сидел так, не в силах пошевелиться, глядя на результат своей мести. Но пустота внутри не исчезла. Она стала только больше. Ярче. Острее.

«Модельер» медленно опустил пистолет. Он повернулся и посмотрел на Глеба. В его глазах не было ни осуждения, ни одобрения. Лишь понимание цены, которую только что заплатили все присутствующие.

— Она была лучшей из моих инструментов, — тихо сказал он. — И самым большим разочарованием. Потому что нашла в себе нечто большее.

Глеб не ответил. Он просто смотрел на кровь Грегора, понимая, что это не конец. Это лишь начало нового, бесконечно одинокого пути. Месть свершилась. Но она не вернула ему единственного, что имело значение. И теперь ему предстояло жить с этим знанием.

Продолжение следует...