Шёпот за стеклом

Тишина в кабинете была густой и тяжёлой, пахшей порохом, кровью и дорогим табаком. Глеб стоял на коленях, его грудь вздымалась в такт прерывистому, хриплому дыханию. Он смотрел на искажённое маской ужаса и боли лицо Грегора, но не видел его. Перед глазами стояло другое лицо — бледное, с удивлённо приподнятыми бровями и бездной в карих глазах.

— Она была лучшей из моих инструментов, — голос Модельера прозвучал ровно, без единой ноты сожаления. — И самым большим разочарованием. Потому что нашла в себе нечто большее.

Слова долетели до Глеба сквозь толщу оглушающего его горя. Он медленно поднял голову. Его взгляд, пустой и выжженный, встретился со взглядом Модельера.

— Зачем? — просипел Глеб. Голос был чужим, сорванным. — Зачем ты здесь?

Модельер сделал шаг в сторону, его пистолет теперь был опущен.

— Она позвонила мне. Перед выходом в эфир, — он кивнул в сторону мёртвого Грегора. — Попросила обеспечить «чистоту эксперимента». Если бы её не стало... я должен был завершить начатое. Обезопасить тебя. Навсегда.

Глеб сглотнул ком в горле. Она всё продумала. До самого конца. Даже свою смерть она превратила в часть плана.

— Она знала... что это может случиться?

— Она всегда учитывала вероятность негативного исхода, — покачал головой Модельер. — Это и делало её профессионалом. Но в этот раз... в этот раз она позволила эмоциям ослабить бдительность. Ради тебя.

Эти слова ударили Глеба больнее, чем любые упрёки. Она погибла, потому что защищала его. Потому что обняла его, отвлеклась на его панику.

Он с силой сжал в кармане тот самый медиатор. Острые края впились в ладонь, и эта физическая боль на мгновение вернула его в реальность. Он поднялся на ноги, его колени дрожали.

— Что теперь? — спросил он, глядя на Модельера.

— Теперь? — Тот пожал плечами, демонстративно оглядывая кабинет, усеянный телами. — Теперь ты свободен. Грегор мёртв. Его сеть разорвана. Угрозы больше нет.

— Свободен, — Глеб горько усмехнулся, смотря на свои окровавленные руки. — Да. Свободен.

Он почувствовал, как по его щеке скатывается слеза. Потом ещё одна. Он не пытался их смахнуть. Он стоял посреди этого храма смерти, который сам и создал, и плакал. Тихо, безнадёжно, как ребёнок, потерявший всё.

Модельер наблюдал за ним с холодным, аналитическим интересом.

— Жизнь продолжается, Глеб. Тебе нужно научиться жить с этим. Или не научиться. Это твой выбор.

С этими словами он развернулся и направился к выходу, его шаги были бесшумными, как и подобает тени. На пороге он обернулся.

— Она оставила тебе кое-что. На облачном хранилище. Пароль — твой старый, от того альбома. Тот, что «Меланхолия».

И он вышел, оставив Глеба наедине с трупом его врага и призраком его любви.

Глеб ещё какое-то время стоял, не в силах сдвинуться с места. Потом его взгляд упал на дорогой коньяк на полке Грегора. Он подошёл, схватил бутылку и, не откупоривая, с силой швырнул её в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, золотистая жидкость растеклась по стене, смешиваясь с кровью.

Он вышел из особняка. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. Он сел за руль внедорожника и уехал, не оглядываясь на это место смерти.

Он вернулся в квартиру. Пустую. Тишина встретила его таким оглушительным рёвом, что он зажал уши. Он прошёл в спальню, скинул с себя окровавленный тактический костюм и упал на кровать. На её сторону.

Он достал телефон, дрожащими пальцами нашёл то самое облачное хранилище. Ввёл пароль — «Melancholy».

Открылась одна-единственная папка. С названием «Для Глеба».

Внутри было два файла. Видеозапись и текстовый документ.

Он щёлкнул на видео. На экране появилась она. Яна. Сидела на полу их гостиной, прислонившись спиной к дивану. Она была в своих чёрных штанах и чёрной майке, волосы собраны в хвост. Она смотрела прямо в камеру, и в её глазах была непривычная мягкость.

«Привет, родной, — её голос прозвучал тихо, но чётко. — Если ты это смотришь... значит, у меня не получилось».

Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями.

«Я не знаю, что именно произошло. Но знаю, что ты остался жив. И это главное. Мой контракт... он выполнен до конца».

Глеб сжал кулаки, слёзы снова затуманили взгляд.

«Я не умею говорить красиво. Но я хочу, чтобы ты знал. Эти дни с тобой... они были первой настоящей радостью в моей жизни. Ты показал мне, что можно быть не просто тенью. Что можно чувствовать. И за это... спасибо».

Она смотрела в камеру, и в её глазах стояла та самая, редкая и такая дорогая ему грусть.

«Не зацикливайся на мести, Глеб. Она не вернёт меня. Она лишь убьёт тебя. Живи. Твори свою музыку. Для себя. Для тех, кому она нужна. И... не бойся быть счастливым. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо».

Она улыбнулась. Слабо, по-детски беззащитно.

«Я не прощаюсь. Потому что где-то там, в тишине между нотами твоих песен... я всегда буду рядом. Всегда... Я люблю тебя».

Видео закончилось. Глеб сидел, уставившись в чёрный экран, и его тело снова сотрясали рыдания. Но теперь в них была не только боль. Была странная, горькая благодарность.

Он открыл текстовый документ. Там был список. Контакты. Номера телефонов. Имена людей, которым можно доверять. Инструкции, как обустроить новую жизнь. Её последний, прощальный подарок. Её последняя операция по его спасению.

Глеб откинулся на подушки и закрыл глаза. В ушах стояли её слова: «Живи».

Месть была совершена. Пустота осталась. Но теперь в этой пустоте, как далёкая, холодная звезда, теплился её наказ. Её воля.

Он не знал, сможет ли он. Но он должен был попытаться. Ради неё. Ради той частицы её, что навсегда осталась в его разбитом сердце.

Впервые за многие часы его дыхание выровнялось, и он погрузился в тяжёлый, без сновидений сон, держа в руке медиатор, как единственную ниточку, связывающую его с тем, что он потерял.

* * *

Резкий, настойчивый звонок разорвал тяжёлый,пустой сон, в который Глеб провалился всего пару часов назад. Он рванулся к телефону, сердце бешено заколотилось. Не глядя на номер, он сжал трубку.

— Алло? — его голос прозвучал сипло и разбито.

— Глеб Викторов? — произнёс чужой, официальный голос. — Вам звонит доктор Орлов из НИИ скорой помощи. По поводу пациентки Яны Беловой.

Глеб замер, весь мир сузился до точки в центре слухового нерва.

— Она... — он не мог вымолвить слово.

— Пациентка пришла в себя, — сказал доктор, и в его голосе прозвучала осторожная, но твёрдая нота. — Состояние крайне тяжёлое, стабильностью не назовёшь. Прогноз... осторожный. Мы не знаем, на какое время хватит её сил. Но она в сознании и спрашивает о вас.

Слова долетели до сознания Глеба, но не сразу нашли отклик. Они повисли в воздухе, невероятные, невозможные. Пришла в себя.

— Я... выезжаю, — выдохнул он, и бросил трубку.

Он мчался по утреннему городу, наплевав на все правила. В его голове стучала лишь одна мысль: Она жива. Она зовёт меня.

Когда он влетел в больницу, его дыхание перехватило. За стеклом, в полумраке, залитая мерцающим светом мониторов, лежала она. Бледная, почти прозрачная, опутанная трубками и проводами. Но её глаза... её глаза были открыты.

Доктор Орлов остановил его у порога:

— Только ненадолго. И говорите тихо.

Глеб подошёл, его ноги были ватными. Он боялся дышать.

— Ян... — его голос сорвался на шёпот.

Её взгляд медленно, с невероятным усилием, перевелся на него. В глубине зрачков мелькнула искорка. Узнавание.

Она попыталась улыбнуться. Только уголок её губ дрогнул.

— Глеб...— прошептала она, и звук был едва слышным, как шелест сухого листа. — За...кончилось?

Он схватил её руку, холодную и безвольную, и прижал к своей щеке. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с её бледными пальцами.

— Всё кончено, солнышко. Навсегда.

Она закрыла глаза, и на её лице появилось выражение странного, горького покоя. Сделала мелкий, прерывистый вдох.

— Мо... дельер?

— Помог. Спасибо ему.

Короткий кивок, почти невидимый. Пальцы в его руке слабо шевельнулись.

— Не... плачь... — выдохнула она. — Ско... лько можно...

Он рассмеялся сквозь слёзы, горько и невесело.

— Ты всегда всё знаешь лучше всех.

— Знаю... — её губы снова дрогнули в подобии улыбки. — По... тому и вы... жила. Чтобы... сказать...

Она замолчала, собираясь с силами. Монитор запищал тревожно, но затем ритм выровнялся.

— Теперь... твоя оче... редь... жить... — каждая буква далась ей с огромным трудом. — По-настоящему... По... обещай...

Он сжал её руку сильнее, словно пытаясь передать ей часть своей жизни, своего тепла.

— Обещаю, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Но только если ты будешь со мной. Слышишь? Ты должна бороться.

Её веки медленно сомкнулись, но губы продолжали шевелитьcя:

— Всегда... с то... бой... Про... сто ищи... в ти... шине...

Её дыхание стало более ровным, но и более поверхностным. Она не умерла — она погрузилась в сон, истощив последние силы на этот разговор.

Глеб сидел, держа её руку, и не мог оторвать от неё взгляд. Доктор молча положил ему на плечо руку:

— Она борется. У неё есть шанс. Небольшой, но есть.

Глеб кивнул, не в силах говорить. Она была жива. Она говорила с ним. И впервые за эти страшные часы в его сердце, рядом с болью, поселилась хрупкая, но упрямая надежда.

Продолжение следует...