Глава 5

Оставшись один в лавке гробовщика, Оливер поставил лампу на  верстак  иробко осмотрелся вокруг с чувством благоговения и страха, которое без  трудапоймут многие люди значительно  старше  его.  Недоделанный  гроб  на  черныхкозлах, стоявший посреди лавки, казался таким унылым и зловещим, что холодокпробегал у Оливера по спине, когда он посматривал на этот  мрачный  предмет:ему чудилось, что  какая-то  ужасная  фигура  вот-вот  медленно  приподниметголову и он сойдет с  ума  от  страха.  Вдоль  стены  в  образцовом  порядкевыстроился длинный ряд вязовых досок, заготовленных для  гробов;  в  тускломсвете они  казались  сутулыми  привидениями,  засунувшими  руки  в  карманы.Таблички для гробов, стружки, гвозди с блестящими шляпками и обрезки  чернойматерии валялись на полу, а стену за прилавком украшала картина, на  которойбыли очень живо изображены  два  немых  плакальщика  в  туго  накрахмаленныхгалстуках, стоящие на посту у дверей дома, к  которому  подъезжал  катафалк,запряженный четверкой вороных лошадей. В лавке было душно и жарко. Казалось,воздух пропитан запахом гробов. Местечко под прилавком, куда был брошен  емутюфяк, напоминало могилу.     Но не только эта унылая обстановка угнетала  Оливера.  Он  был  один  внезнакомом месте, а  все  мы  знаем,  каким  покинутым  и  несчастным  можетпочувствовать себя любой из нас при таких  обстоятельствах.  У  мальчика  небыло любящих или любимых  друзей.  Не  было  у  него  сожалений  о  недавнейразлуке; не было дорогого, близкого лица, которое ему мучительно хотелось быувидеть. Но, несмотря на это, на сердце у  него  было  тяжело;  и  когда  онзабрался на свое узкое ложе, ему захотелось, чтобы это ложе было  гробом,  аего, спящего безмятежным и непробудным сном, зарыли бы на кладбище, где тихошелестела бы над его головой высокая трава  и  баюкал  густой  звон  старогоколокола.     Утром Оливера разбудили громкие удары ногами в  дверь  лавки;  пока  онуспел кое-как одеться, неистовый стук повторился раз двадцать пять. Когда онстал снимать дверную цепочку, ноги, колотившие  в  дверь,  утихомирились,  ираздался голос.     - Отворяйте, слышите! - кричал голос, который принадлежал тому же лицу,что и ноги.     - Сейчас отопру, сэр, - сказал Оливер,  снимая  цепочку  и  поворачиваяключ.     - Должно быть, ты и есть новый мальчик? - спросил голос через  замочнуюскважину.     - Да, сэр, - ответил Оливер.     - Сколько тебе лет? - осведомился голос.     - Десять, сэр, - ответил Оливер.     - Ну так я тебя вздую, как только войду, - сообщил голос, - помяни  моеслово, приходский щенок!     После этого любезного обещания послышался свист. Оливера слишком  частоподвергали  операции,  обозначаемой  только  что  упомянутым   выразительнымсловечком, а потому он ничуть не сомневался в том, что тот, кому принадлежалголос, добросовестнейшим образом выполнит свою  угрозу.  Дрожащей  рукой  онотодвинул засов и открыл дверь.     Секунду или две Оливер осматривал улицу, посмотрел направо, налево и напротивоположный тротуар, полагая, что  неизвестный,  разговаривавший  с  нимчерез замочную скважину, прогуливается, чтобы согреться. Дело в том, что  онне видел перед собой никого,  кроме  рослого  приютского  мальчика,  которыйсидел на тумбе перед домом и ел ломоть хлеба с маслом, разрезая его складнымножом на куски величиной с  собственный  рот  и  проглатывая  их  с  большимпроворством.     - Прошу прощения, сэр,  -  сказал  Оливер,  убедившись,  что  никто  непоявляется, - это вы стучали?     - Я колотил ногами, - ответил приютский мальчик.     - Вам нужен гроб, сэр? - простодушно спросил Оливер.     При этих словах приютский  мальчик  принял  необычайно  грозный  вид  изаявил, что самому Оливеру  в  скором  времени  понадобится  гроб,  если  онпозволяет себе шутить таким образом со старшими.     - Приходский щенок, ты не знаешь, кто я такой?  -  продолжал  приютскиймальчик, с важным видом слезая с тумбы.     - Не знаю, сэр, - ответил Оливер.     - Я мистер Ноэ Клейпол, - сказал приютский мальчик, - а ты находишься уменя под началом. Открой ставни, ленивая тварь!     С этими словами мистер Клейпол угостил Оливера пинком и вошел в лавку сбольшим  достоинством,  делавшим  ему  честь.  При   любых   обстоятельствахбольшеголовому, толстому юнцу с  маленькими  глазками  и  тупой  физиономиейнелегко принять достойный  вид,  и  тем  более  это  трудно,  если  к  такимпривлекательным чертам прибавить красный нос и короткие желтые штаны.     Оливер снял ставни и попытался перетащить их  во  дворик  позади  дома,куда их уносили на день, но зашатавшись  под  тяжестью  первого  же  ставня,разбил оконное стекло, после  чего  Ноэ,  утешив  его  уверением,  что  "емувлетит", снисходительно пришел ему  на  помощь.  Вскоре  в  лавку  спустилсямистер Сауербери. Вслед за ним появилась миссис Сауербери. Оливеру, согласнопредсказанию  Ноэ,  "влетело",  а  потом  он  отправился  с   этим   молодымджентльменом вниз завтракать.     - Подсаживайтесь к очагу, Ноэ, - сказала Шарлотт. - Я припасла для  васславный кусочек копченой грудинки от хозяйского завтрака... Оливер, притворидверь за мистером Ноэ и возьми себе вот те объедки, которые  я  положила  накрышку от кастрюльки. Вот твоя чашка чаю. Поставь ее  на  ящик,  пей  там  ипоторапливайся, потому что тебя скоро позовут в лавку. Слышишь?     - Слышишь, приходский щенок? - сказал Ноэ Клейпол.     - Ах, боже мой, Ноэ! - воскликнула Шарлотт. - Какой вы  чудной  парень!Почему бы вам не оставить мальчика в покое?     - Оставить в покое! - повторил Ноэ. - Да ведь все и так оставили его  впокое. Ни отец, ни мать никогда ни в чем ему не помешают.  Все  родственникипозволяют ему идти своей дорогой. Правда, Шарлотт? Хи-хи-хи!     - Ах, чудак вы этакий! - воскликнула Шарлотт, заливаясь громким смехом,к которому присоединился и Ноэ.     Затем оба посмотрели с презрением на бедного Оливера Твиста,  дрожащегона ящике в  самом  холодном  углу  комнаты  и  поедавшего  вонючие  объедки,отложенные специально для него.     Ноэ был приютским мальчиком, а не сиротой из работного дома. Он не  былподкидышем, так как мог проследить свою  родословную  вплоть  до  родителей,живших поблизости; мать  его  была  прачкой,  а  отец  -  пьяницей-солдатом,вышедшим в отставку с деревянной ногой и ежедневной пенсией в  два  пенса  споловиной и еще какой-то неудобопроизносимой дробью. Мальчишки  из  соседнихлавок давно приобрели привычку клеймить  Ноэ  на  улице  позорными  кличкамивроде  "кожаные  штаны",  "приютский"  и  так  далее,  и  Ноэ  принимал   ихбезропотно. Но теперь, когда судьба поставила на его пути безродного сироту,на которого даже самый ничтожный человек мог с презрением  указать  пальцем,он вымещал на нем свои обиды с лихвой.     Это дает превосходную пищу для размышлений. Мы видим, какой  прекраснойможет стать человеческая натура  и  как  одни  и  те  же  приятные  качестваразвиваются  у  благороднейшего  лорда  и  у  самого   грязного   приютскогомальчишки.     Прошло три-четыре недели с тех пор, как Оливер поселился у  гробовщика.Лавка была закрыта, и мистер и миссис Сауербери ужинали в  маленькой  заднейгостиной, когда мистер Сауербери, бросив несколько почтительных взглядов  нажену, сказал:     - Дорогая моя...     Он хотел продолжать, но  миссис  Сауербери  посмотрела  на  него  стольнеблагосклонно, что он запнулся.     - Ну? - резко спросила миссис Сауербери.     - Ничего, дорогая моя, ничего! - сказал мистер Сауербери.     - Уф, негодяй! - сказала миссис Сауербери.     - Право же, нет, дорогая моя, - смиренно отозвался мистер Сауербери.  -Мне показалось, что ты не  расположена  слушать,  дорогая.  Я  хотел  толькосказать...     - Ах, не говори мне, что  ты  там  хотел  сказать,  -  перебила  миссисСауербери. - Я - ничто; пожалуйста, не обращайся ко мне  за  советом.  Я  нежелаю выведывать твои секреты.     Произнеся эти слова, миссис  Сауербери  залилась  истерическим  смехом,который угрожал серьезными последствиями.     - Но, дорогая моя,  -  сказал  мистер  Сауербери,  -  я  хочу  с  тобойпосоветоваться.     - Нет, нет! Не советуйся со мной! - жалобным  тоном  промолвила  миссисСауербери. - Советуйся с кем-нибудь другим.     Тут снова раздался истерический смех,  чрезвычайно  испугавший  мистераСауербери. Такова весьма распространенная и рекомендуемая система  обращенияс супругом, которая часто приводит к желаемым  результатам.  Это  немедленнопобудило мистера Сауербери умолять, как об особом одолжении, чтобы ему  былоразрешено  высказать  то,  что  миссис  Сауербери  жаждала  услышать.  Посленедолгих пререканий, занявших меньше трех четвертей  часа,  разрешение  быломилостиво дано.     - Это касается юного Твиста, дорогая моя, - сказал мистер Сауербери.  -Он очень миловидный мальчик, дорогая.     - Еще бы, когда он столько ест! - заметила леди.     - У него меланхолическое  выражение  лица,  дорогая  моя,  -  продолжалмистер Сауербери, - и это делает его очень интересным... Из  него,  милочка,вышел бы превосходный немой плакальщик.     Миссис Сауербери с нескрываемым удивлением посмотрела на  него.  МистерСауербери подметил это и, не дожидаясь возражений со  стороны  доброй  леди,продолжал:     -  Я  говорю  не  о  настоящем  немом  плакальщике,  присутствующем  напохоронах у взрослых, а только о немом плакальщике для детей, дорогая.  Былобы такой новинкой, милочка, иметь немого плакальщика соответствующего роста.Можешь быть уверена, что это произведет прекрасное впечатление.     Миссис Сауербери, проявлявшая замечательный вкус, когда  дело  касалосьпохорон, была поражена новизной этой идеи; но так как признаться в этом  приданных обстоятельствах значило бы уронить свое достоинство, она осведомиласьтолько довольно резким тоном, почему эта простая мысль не приходила раньше вголову ее супругу?  Мистер  Сауербери  правильно  истолковал  ее  слова  каксогласие на его предложение. Итак, тут же было решено  немедленно  посвятитьОливера во все тайны ремесла, чтобы он мог сопровождать своего хозяина,  кактолько потребуются его услуги.     Случай не замедлил представиться.  На  следующее  утро,  через  полчасапосле завтрака, в лавку вошел  мистер  Бамбл  и,  прислонив  свою  трость  кприлавку, достал  поместительный  кожаный  бумажник,  откуда  извлек  клочокбумаги, который и протянул Сауербери.     - Эге! -  сказал  гробовщик,  с  просиявшей  физиономией  посмотрев  набумажку. - Заказ на гроб?     - Сначала гроб, потом приходские  похороны,  -  ответил  мистер  Бамбл,затягивая ремешок кожаного бумажника, который, подобно ему самому, был оченьтучен.     - Бейтон? - сказал  гробовщик,  переводя  взгляд  с  клочка  бумаги  намистера Бамбла. - Никогда не слыхал этой фамилии.     Бамбл, покачивая головой, ответил:     - Упрямый народ, мистер Сауербери, очень упрямый. Боюсь, что к тому  жееще и гордый.     - Гордый? - усмехаясь, воскликнул - гробовщик. - Ну, это уж слишком.     - Ох, это отвратительно! - отвечал бидл. - Это  безнравственно,  мистерСауербери.     - Совершенно верно, - согласился гробовщик.     - Об  этом  семействе  мы  услыхали  только  третьего  дня  вечером,  -продолжал бидл, - да и тогда мы бы ничего о нем не узнали, не будь в том  жедоме женщины, которая обратилась в приходский комитет  с  просьбой  прислатьприходского врача, чтобы он осмотрел больную, - ей, мол,  очень  худо.  Врачуехал на званый обед, а его ученик  (очень  смышленый  парнишка)  сейчас  жепослал им в баночке из-под ваксы какое-то лекарство.     - Вот это быстрота! - сказал гробовщик.     - Именно так! - подтвердил бидл. - Но каковы были  последствия,  каковобыло поведение этих неблагодарных бунтовщиков? Муж  присылает  сказать,  чтоэто лекарство не помогает от той болезни, какой страдает его жена, и,  сталобыть, она не  будет  его  принимать.  Он  говорит,  что  она  не  будет  егопринимать, сэр! Прекрасное, сильно действующее, полезное лекарство,  котороевсего неделю назад очень помогло двум ирландским рабочим и грузчику  угля...Его послали даром, в баночке из-под ваксы, а он присылает сказать,  что  онане будет его принимать, сэр!     Когда чудовищность этого поступка была воспринята мистером  Бамблом  вовсей ее полноте, он  сильно  ударил  тростью  по  прилавку  и  покраснел  отнегодования.     - О! - сказал гробовщик. - Мне бы и в голову никогда...     - Никогда, сэр, - воскликнул бидл. - И никому никогда! Но теперь, когдаона умерла, нам приходится ее хоронить! Вот адрес, и чем  скорее  это  будетсделано, тем лучше.     С этими словами мистер Бамбл в приступе лихорадочного возбуждения наделзадом наперед свою треуголку и быстро вышел из лавки.     - Ах, Оливер, он так рассердился, что даже забыл  спросить  о  тебе,  -сказал мистер Сауербери, глядя вслед бидлу, шагавшему по улице.     - Да, сэр, - ответил Оливер, который во время этого  свидания  старалсяне попадаться на глаза бидлу и начал дрожать  с  головы  до  ног  при  одномвоспоминании о голосе мистера Бамбла.     Впрочем, он напрасно старался избегнуть взоров мистера Бамбла, ибо  этодолжностное  лицо,  на  которое  предсказание  джентльмена  в  белом  жилетепроизвело очень сильное впечатление, полагало, что теперь,  когда  гробовщиквзял Оливера к себе на испытание, разумнее избегать разговоров о  нем,  покаон не будет окончательно закреплен на семь лет по контракту, а тогда  раз  инавсегда, законным образом, минует опасность его возвращения  на  содержаниеприхода.     - Прекрасно! - проговорил мистер Сауербери,  берясь  за  шляпу.  -  Чемскорее будет покончено с этим  делом,  тем  лучше...  Ноэ,  присматривай  залавкой... Оливер, надень шапку и ступай за мной.     Оливер повиновался и последовал за  хозяином,  отправившимся  исполнятьсвои профессиональные обязанности.     Сначала они шли по самым людным и густонаселенным кварталам  города,  азатем, свернув в узкую улицу, еще более грязную и жалкую, чем те, какие  ониуже миновали,  они  приостановились,  отыскивая  дом,  являвшийся  целью  ихпутешествия. По обеим сторонам улицы дома были большие и высокие,  но  оченьстарые и населенные бедняками: об этом в достаточной мере  свидетельствовалигрязные фасады домов, и такой  вывод  не  нуждался  в  подтверждении,  какимявлялись испитые лица нескольких мужчин и женщин, которые, скрестив на грудируки и согнувшись чуть ли не вдвое, крадучись проходили по  улице.  В  домахнаходились лавки, но они были заколочены и постепенно разрушались, и  тольковерхние этажи были заселены. Некоторые  дома,  разрушавшиеся  от  времени  иветхости,  опирались,  чтобы  не  рухнуть,  на  большие  деревянные   балки,припертые к стенам и врытые в землю у края мостовой. Но даже эти  развалины,очевидно, служили ночным убежищем для бездомных бедняков,  ибо  необтесанныедоски, закрывавшие двери и окна, были кое-где сорваны, чтобы в отверстие могпролезть человек. В сточных канавах вода была затхлая и грязная. Даже крысы,которые разлагались в этой гнили, были омерзительно тощими.     Не было  ни  молотка,  ни  звонка  у  раскрытой  двери,  перед  которойостановился Оливер со своим хозяином. Ощупью, осторожно пробираясь по темно-му коридору и уговаривая  Оливера  не  отставать  и  не  трусить,  гробовщикподнялся во второй  этаж.  Наткнувшись  на  дверь,  выходившую  на  площадкулестницы, он постучал в нее суставами пальцев.     Дверь открыла девочка лет тринадцати -  четырнадцати.  Гробовщик,  едвазаглянув в комнату, понял, что сюда-то он и послан. Он вошел; за  ним  вошелОливер.     Огня  в  очаге  не  было,  но  какой-то  человек  по  привычке   сидел,сгорбившись, у холодного очага. Рядом с  ним,  придвинув  низкий  табурет  кнетопленой печи, сидела старуха. В другом углу копошились оборванные дети, ав маленькой нише  против  двери  лежало  что-то,  покрытое  старым  одеялом.Оливер, бросив взгляд в ту сторону, задрожал и невольно  прижался  к  своемухозяину; хотя предмет и был прикрыт, он догадался, что это труп.     У мужчины было худое и очень бледное лицо; волосы и борода седые; глазаналиты кровью. У старухи лицо было сморщенное; два  уцелевших  зуба  торчалинад нижней губой, а глаза были острые и блестящие. Оливер боялся смотреть  ина нее и на мужчину. Они слишком походили  на  крыс,  которых  он  видел  наулице.     - Никто к ней не подойдет! - злобно крикнул мужчина, вскочив  с  места,когда гробовщик направился к нише. - Не  подходите!  Будь  вы  прокляты,  неподходите, если вам дорога жизнь!     - Вздор, дружище! - сказал гробовщик, который привык к горю во всех еговидах. - Вздор!     - Слушайте! - крикнул человек, сжав кулаки и в бешенстве топнув  ногой.- Слушайте! Я не позволю зарыть ее в землю. Там она не найдет  покоя:  червибудут ей мешать... Глодать ее они не могут, так она иссохла.     В ответ на этот сумасшедший бред гробовщик не сказал ни  слова;  доставиз кармана мерку, он опустился на колени перед покойницей.     - Ах! - воскликнул мужчина, залившись слезами и падая к ногам  умершей.- На колени перед ней, на колени перед ней, вы все, и запомните  мои  слова!Говорю вам, ее уморили голодом! Я не знал, что ей так худо, пока  у  нее  неначалась лихорадка. И тогда обрисовались все ее кости. Не  было  ни  огня  вочаге, ни свечи. Она умерла в  темноте  -  в  темноте!  Она  не  могла  дажеразглядеть лица своих детей, хотя мы слышали, как она окликала их по  имени.Для нее я просил милостыню, а меня посадили в тюрьму. Когда я вернулся,  онаумерла, и кровь застыла у меня в  жилах,  потому  что  ее  уморили  голодом.Клянусь пред лицом бога, который это видел, - ее уморили голодом!     Он вцепился руками в волосы и с громкими воплями стал кататься по полу;глаза его остановились, а на губах выступила пена.     Испуганные  дети  горько  заплакали,  но  старуха,  которая  все  времяоставалась невозмутимой, как будто не слышала того, что происходило  вокруг,угрозами заставила их замолчать. Развязав галстук мужчине, все еще лежавшемуна полу, она, шатаясь, подошла к гробовщику.     - Это моя дочь, - сказала старуха, кивая головой в сторону покойницы  ис идиотским видом подмигивая,  что  производило  здесь  еще  более  страшноевпечатление, чем вид мертвеца. - Боже мой, боже мой! Как это чудно! Я родилаее и была тогда молодой женщиной, теперь я весела и  здорова,  а  она  лежитздесь, такая холодная и застывшая! Боже мой, боже мой, подумать только: ведьЭто прямо как в театре, прямо как в театре!     Пока жалкое создание  шамкало  и  хихикало,  предаваясь  омерзительномувеселью, гробовщик направился к двери.     - Постойте! - громким шепотом окликнула старуха. - Когда ее похоронят -завтра, послезавтра или сегодня вечером? Я убирала ее  к  погребению,  и  я,знаете ли, должна идти за гробом. Пришлите мне большой плащ - хороший теплыйплащ, потому что стоит лютый холод. И мы  должны  поесть  пирожка  и  выпитьвина, перед тем как идти! Ладно уж! Пришлите хлеба - ковригу хлеба  и  чашкуводы... Миленький, будет у нас хлеб? - нетерпеливо спросила она,  уцепившисьза пальто гробовщика, когда тот снова двинулся к двери.     - Да, да, - сказал гробовщик. - Конечно. Все, что вы пожелаете!     Он вырвался из рук старухи и поспешно вышел, увлекая за собой Оливера.     На следующий день (тем временем семейству оказана была  помощь  в  видедвух фунтов хлеба и куска сыру, доставленных самим мистером Бамблом)  Оливерсо своим хозяином вернулся в убогое жилище, куда уже прибыл мистер  Бамбл  всопровождении четырех человек из работного дома,  которым  предстояло  нестигроб. Ветхие черные плащи были наброшены на лохмотья старухи и  мужчины,  и,когда привинтили крышку ничем не обитого гроба, носильщики  подняли  его  наплечи и вынесли на улицу.     - А теперь шагайте быстрее, старая леди,  -  шепнул  Сауербери  на  ухостарухе. - Мы опаздываем, а не годится, чтобы священник  нас  ждал.  Вперед,ребята, во всю прыть!     После такого распоряжения носильщики пустились рысцой ее  своей  легкойношей, а двое провожающих изо всех сил старались не отставать. Мистер  Бамбли Сауербери бодро шагали впереди, а Оливер, у которого ноги  были  не  такиедлинные, как у его хозяина, бежал сбоку.     Впрочем,   вопреки   предположениям   мистера   Сауербери,   не    былонеобходимости спешить,  ибо,  когда  они  достигли  заброшенного,  заросшегокрапивой уголка кладбища, отведенного для приходских могил,  священника  ещене было, а клерк, сидевший у камина в ризнице, считал вполне возможным,  чтоон придет примерно через час. Поэтому гроб поставили у края могилы,  и  двоепровожающих терпеливо ждали, стоя в грязи, под холодным моросящим дождем,  аоборванные мальчишки, привлеченные на кладбище предстоящим зрелищем, затеялишумную игру в прятки среди могильных плит или, придумав  новое  развлечение,перепрыгивали через гроб. Мистер Сауербери и Бамбл в качестве личных  друзейклерка сидели с ним у камина и читали газету.     Наконец, по прошествии часа показались мистер Бамбл, Сауербери и клерк,бежавшие к могиле. Немедленно вслед за  ними  появился  священник,  на  ходунадевавший стихарь. Затем мистер Бамбл  для  соблюдения  приличий  поколотилдвух-трех мальчишек, а священник, прочитав из погребальной  службы  столько,сколько можно было прочесть за четыре минуты, отдал стихарь клерку и ушел.     - Ну, Билл, - сказал Сауербери могильщику, - засыпайте могилу.     Работа  была  нетрудная:  в  могиле  было  столько  гробов,  что  всегонесколько футов  отделяли  верхний  гроб  от  поверхности  земли.  Могильщикнабросал земли, притоптал ее ногами, поднял на плечи  лопату  и  удалился  всопровождении мальчишек, которые орали, досадуя на то, что потеха так  скорокончилась.     - Ступайте, приятель! - сказал Бамбл,  похлопав  по  спине  мужчину.  -Сейчас запрут ворота кладбища.     Мужчина, который не шевельнулся с тех пор,  как  стал  у  края  могилы,вздрогнул, поднял голову, посмотрел на говорившего, сделал несколько шагов иупал без чувств. Сумасшедшая старуха была слишком занята оплакиванием  плаща(который снял с нее гробовщик), чтобы обращать внимание на мужчину.  Поэтомуего окатили холодной водой из  кружки,  а  когда  он  очнулся,  благополучновыпроводили с кладбища, заперли ворота и разошлись в разные стороны.     - Ну что, Оливер, - спросил Сауербери, когда они шли домой, - как  тебеэто понравилось?     - Ничего, благодарю вас, сэр,  -  нерешительно  ответил  Оливер.  -  Неочень, сэр.     - Со временем привыкнешь, Оливер, - сказал Сауербери.  -  Это  пустяки,когда привыкнешь.     Оливер хотел бы знать, долго ли пришлось привыкать  мистеру  Сауербери.Но он счел более разумным не задавать этого  вопроса  и  вернулся  в  лавку,размышляя обо всем, что видел и слышал.