Глава 2

В течение следующих  восьми  или  десяти  месяцев  Оливер  был  жертвойсистемы  вероломства  и  обманов.  Его  кормили   из   рожка.   О   голодноммалютке-сироте, лишенном самого необходимого, власти работного дома доложилинадлежащим образом приходским  властям.  Приходские  власти  с  достоинствомзапросили властей работного дома о том, нет ли какой-нибудь  особы  женскогопола, проживающей в доме, которая могла бы доставить Оливеру Твисту утешениеи питание,  столь  для  него  необходимые.  На  это  власти  работного  домаответили, что  такой  особы  нет.  Тогда  приходские  власти  великодушно  ичеловечно порешили, что Оливера следует поместить  "на  ферму",  или,  инымисловами, препроводить  его  в  отделение  работного  дома,  находившееся  нарасстоянии примерно трех миль, где  от  двадцати  до  тридцати  других  юныхнарушителей закона о бедных * копошились по целым дням на полу,  не  страдаяот избытка пищи или одежды, под материнским надзором пожилой особы,  котораяпринимала к себе этих преступников за семь с половиной пенсов с души. Семь споловиной пенсов в неделю - недурная сумма  на  содержание  ребенка;  немаломожно приобрести на семь с  половиной  пенсов  -  вполне  достаточно,  чтобыпереполнить желудок и вызвать неприятные последствия. Пожилая особа женскогопола была человеком разумным и опытным -  она  знала,  что  идет  на  пользудетям. И она в совершенстве постигла, что идет на пользу ей  самой.  Поэтомубольшую часть еженедельной стипендии она  оставляла  себе,  а  подрастающемуприходскому поколению уделяла значительно меньшую долю, чем та, которая былаему назначена. Иными словами, она открыла в бездонных глубинах  еще  большуюглубину, проявив себя великим философом.     Всем известна история другого  философа,  который  измыслил  знаменитуютеорию о том, что лошадь может существовать без пищи, И он  успешно  доказалее, что довел ежедневную порцию пищи, получаемую его собственной лошадью, доодной соломинки; несомненно он сделал бы ее  чрезвычайно  горячим  и  резвымживотным, если бы она не пала за  сутки  до  того  дня,  как  ей  предстоялоперейти на  отменную  порцию  воздуха.  К  несчастью  для  экспериментальнойфилософии той женщины, чьим заботам и  покровительству  был  поручен  ОливерТвист, к таким же результатам обычно приводило применение ее системы; потомучто в ту самую минуту,  когда  дитя  научалось  поддерживать  в  себе  жизньничтожной долей самой непитательной пищи, по превратности судьбы, в восьми споловиной случаях из десяти, оно или заболевало от голода и холода,  или  понедосмотру падало в огонь, или погибало от удушья. В любом из  этих  случаевнесчастный малютка отправлялся в иной мир, чтоб там  соединиться  со  своимиродителями, коих он не ведал в этом.     Иной раз, когда производилось  особо  строгое  следствие  о  приходскомребенке, за которым недосмотрели,  а  он  опрокинул  на  себя  кровать,  иликоторого неумышленно обварили насмерть во  время  стирки  белья  -  впрочем,последнее случалось не  часто,  ибо  все  хоть  сколько-нибудь  напоминающеестирку было редким событием на ферме,  -  присяжным  иной  раз  приходило  вголову задавать неприятные вопросы, а прихожане  возмущались  и  подписывалипротест. Но эти дерзкие выступления тотчас  же  пресекались  в  корне  послепоказания врача и свидетельства бидла  *;  первый  всегда  вскрывал  труп  иничего в нем не находил - это было в высшей степени правдоподобно, а  второйнеизменно показывал под присягой все, что было угодно приходу, - это было  ввысшей степени благочестиво. Вдобавок, члены совета регулярно посещали фермуи накануне всегда посылали бидла  известить  о  своем  прибытии.  Когда  ониприезжали, дети были милы и опрятны, а можно ли требовать большего!     Нельзя  ожидать,  чтобы  такая  система  воспитания  на  ферме   давалакакой-нибудь необычайный или богатый урожай. И в  тот  день,  когда  ОливеруТвисту исполнилось девять лет, он был бледным, чахлым ребенком, малорослым инесомненно тощим. Но природа заронила добрые семена в грудь Оливера,  и  ониразвивались себе на  свободе,  чему  весьма  способствовала  скудная  диета,принятая в учреждении. И, быть может, этому обстоятельству Оливер был обязантем, что увидел день, когда ему минуло девять лет.     Как бы там ни было, но это был день его рождения, и он проводил  его  впогребе для угля - в избранном обществе  двух  юных  джентльменов,  которые,разделив с ним основательную порку, были  посажены  под  замок  за  то,  чтодерзко осмелились заявить, будто они  голодны,  -  как  вдруг  миссис  Манн,славная  леди,  возглавляющая  это  учреждение,  была  потрясена   внезапнымпоявлением мистера Бамбла, бидла, который старался открыть калитку в воротахсада.     - Господи помилуй! Это вы, мистер Бамбл?  -  воскликнула  миссис  Манн,высовывая голову из окна и искусно притворяясь чрезвычайно  обрадованной.  -(Сьюзен, приведите наверх Оливера и  тех  двух  мальчишек  и  сейчас  же  ихвымойте!) Ах, боже мой! Мистер Бамбл, как я рада вас видеть!     Мистер Бамбл был человек дородный и раздражительный; вместо того  чтобыдолжным образом ответить на это "чистосердечное"  приветствие,  он  отчаяннотряхнул калитку, а затем угостил ее таким пинком, какого  можно  было  ждатьтолько от ноги бидла.     - Ах, боже мой! - вскричала миссис  Манн,  выбежав  из  дому,  ибо  тримальчика были к тому времени доставлены наверх. - Подумать  только!  Как  жеэто я могла позабыть о том, что из-за  наших  милых  ребят  калитка  запертаизнутри! Войдите, сэр, прошу вас, войдите, мистер Бамбл, войдите, сэр!     Хотя это приглашение сопровождалось реверансом, который мог  растрогатьсердце церковного старосты, оно отнюдь не смягчило бидла.     - Неужели, миссис Манн, вы  считаете  почтительным  или  пристойным,  -осведомился мистер  Бамбл,  сжимая  свою  трость,  -  заставлять  приходскихдолжностных лиц  ждать  у  садовой  калитки,  когда  они  являются  сюда  поприходским делам, связанным с приходскими сиротами? Известно ли вам,  миссисМанн, что вы, так сказать, выборное лицо прихода и получаете жалованье?     - Право же, мистер Бамбл, я только сообщила  кое-кому  из  наших  милыхдеток, которые вас так любят, что это  вы  пришли,  -  с  большим  смирениемответила миссис Манн.     Мистер Бамбл был высокого мнения о своем ораторском даровании и о своейзначительности. Он выказал первое и утвердил второе. Он смягчился.     - Ладно, миссис Манн, - ответил он более спокойным тоном, - быть может,и так. Войдемте в дом, миссис Манн. Я пришел по делу и  должен  вам  кое-чтосообщить.     Миссис Манн ввела бидла в маленькую гостиную с кирпичным полом,  подалаему стул и услужливо положила перед ним на  стол  его  треуголку  и  трость.Мистер  Бамбл  вытер  со  лба  пот,  выступивший  после   прогулки,   бросилсамодовольный взгляд на треуголку и улыбнулся. Да,  он  улыбнулся.  Бидлы  вконце концов тоже люди, и мистер Бамбл улыбнулся.     - А теперь не обижайтесь на то, что я вам скажу, - заметила миссис Маннс чарующей любезностью. - Вы совершили, знаете ли, большую прогулку, иначе ябы не стала об этом упоминать. Мистер Бамбл, не выпьете ли вы капельку?..     - Ни капли! Ни капли! - сказал мистер  Бамбл,  махнув  правой  рукой  сдостоинством, но благодушно.     - Я думаю, все-таки можно выпить, - сказала миссис  Манн,  отметив  просебя тон отказа и жест, его сопровождавший.  -  Одну  капельку,  и  немножкохолодной воды и кусочек сахару.     Мистер Бамбл кашлянул.     - Только одну капельку, - убеждала миссис Манн.     - Капельку чего именно? - осведомился бидл.     - Того самого, что я обязана держать в доме для  милых  малюток,  чтобыподбавлять в эликсир Даффи *, когда они нездоровы, мистер Бамбл, -  ответиламиссис Манн, открывая буфет и доставая бутылку и стакан. - Это  джин.  Я  нехочу вас обманывать, мистер Бамбл. Это джин.     - Вы даете детям Даффи, миссис Манн? - спросил Бамбл, следя глазами  заинтересной процедурой приготовления смеси.     - Да благословит их бог, даю, хотя  это  и  дорого  стоит,  -  ответилавоспитательница. - Знаете ли, сэр, я не могу видеть, как они страдают у меняна глазах.     - Вот именно, - одобрительно сказал  мистер  Бамбл,  -  не  можете.  Выдобрая  женщина,  миссис  Манн.  -  Она  поставила  стакан  на  стол.  -   Явоспользуюсь первым удобным случаем, чтобы доложить об этом  совету,  миссисМанн. - Он придвинул к себе стакан. -  У  вас  материнские  чувства,  миссисМанн. - Он размешал джин с водой. - Я... я с  удовольствием  выпью  за  вашездоровье, миссис Манн.     И он залпом выпил полстакана.     - А теперь к делу, -  продолжал  бидл,  доставая  кожаный  бумажник.  -Ребенку Твисту, которого окрестили Оливером, исполнилось сегодня девять лет.     - Да благословит его бог! - вставила  миссис  Манн,  докрасна  растираясебе левый глаз кончиком передника.     - И, несмотря на предложенную награду в десять  фунтов,  которая  затембыла увеличена до двадцати фунтов, несмотря на чрезвычайные и, я бы  сказал,сверхъестественные усилия со стороны прихода, - продолжал Бамбл, - нам так ине удалось узнать, кто его отец, а также местожительство, имя и  звание  егоматери.     Миссис Манн с изумлением воздела  руки,  но  после  недолгого  раздумьяспросила:     - Как же тогда он вообще получил какую-то фамилию?     Бидл горделиво выпрямился и сказал:     - Это я придумал.     - Вы, мистер Бамбл?     - Я, миссис Манн. Мы даем фамилии нашим питомцам в алфавитном  порядке.Последний был на букву С - я его назвал Суобл. Этот был на букву Т -  его  яназвал Твист. Следующий будет Унуин, а затем Филиппе. Я придумал фамилии  доконца алфавита и, когда мы дойдем до буквы Z, снова начну с начала.     - Да ведь вы настоящий писатель, сэр! - воскликнула миссис Манн.     - Ну-ну! - сказал бидл, явно польщенный комплиментом. - Может  быть,  итак... Может быть, и так, миссис Манн.     Он допил джин с водой и прибавил:     - Так как Оливер теперь подрос и не может оставаться здесь, совет решилотправить его обратно в работный дом. Я пришел сам, чтобы отвести его  туда.Покажите-ка мне его поскорее.     - Я сейчас же его приведу, - сказала миссис Манн, выходя из комнаты.     Оливер, освободившись к тому  времени  от  того  верхнего  слоя  грязи,покрывавшей его лицо и руки, какой можно было соскрести за одно умывание,  -был введен в комнату своей милостивой покровительницей.     - Поклонись джентльмену, Оливер, - сказала миссис Манн.     Оливер отвесил поклон, предназначавшийся как  бидлу  на  стуле,  так  итреуголке на столе.     - Хочешь пойти со мной, Оливер? - величественно спросил мистер Бамбл.     Оливер готов был сказать, что очень охотно уйдет отсюда с  кем  угодно,но, подняв глаза, встретил взгляд миссис Манн, которая поместилась за стуломбидла и с разъяренной физиономией грозила ему кулаком. Он сразу понял  намек- кулак слишком часто оставлял отпечатки на его теле, чтобы не запечатлетьсяглубоко в памяти.     - А она пойдет со мной? - спросил бедный Оливер.     - Нет, она не может пойти, - ответил мистер  Бамбл.  -  Но  иногда  онабудет тебя навещать.     Это было не очень большим утешением для мальчика. Однако, как ни был онмал, у него хватило ума притвориться, будто он с большим сожалением покидаетэти места. Ему совсем нетрудно было прослезиться, голод и дурное обращение -великие помощники в тех случаях, когда вам нужно заплакать. И Оливер  плакали в самом деле очень натурально. Миссис Манн подарила ему тысячу поцелуев  и- в этом Оливер нуждался гораздо больше - кусок хлеба с маслом, чтобы он  непоказался чересчур голодным, когда придет в работный дом.     С ломтем хлеба в руке и в  коричневой  приходской  шапочке  Оливер  былуведен мистером Бамблом из гнусного дома, где ни  одно  ласковое  слово,  ниодин ласковый взгляд ни разу не озарили его унылых младенческих лет.  И  всеже детское его горе было глубоко, когда за ним  закрылись  ворота  коттеджа.Как ни были жалки его маленькие товарищи по несчастью, которых он покидал, -это были единственные его друзья. И сознание своего одиночества  в  великом,необъятном мире впервые проникло в сердце ребенка.     Мистер Бамбл шел большими шагами; маленький Оливер, крепко  ухватившисьза его обшитый золотым галуном обшлаг, рысцой бежал  рядом  с  ним  и  черезкаждую четверть мили спрашивал: "Далеко ли еще?" На эти вопросы мистер Бамблдавал очень короткие и резкие ответы, так как  недолговечная  приветливость,какую пробуждает в иных сердцах джин с водой, к тому времени  испарилась,  ион снова стал бидлом.     Оливер пробыл в стенах работного дома не более  четверти  часа  и  едвауспел покончить со вторым ломтем хлеба, как мистер Бамбл, оставивший его  напопечение какой-то старухи, вернулся и,  рассказав  о  происходившем  в  тотвечер заседании совета, объявил ему,  что,  по  желанию  совета,  он  долженнемедленно предстать перед ним.     Не имея достаточно ясного представления о том, что такое совет,  Оливербыл ошеломлен этим сообщением и не знал, смеяться ему или плакать.  Впрочем,ему некогда было об этом  раздумывать,  так  как  мистер  Бамбл  ударил  еготростью по голове, чтобы расшевелить, и еще раз по спине, чтобы  подбодрить,и, приказав следовать за собой, повел его  в  большую  выбеленную  известкойкомнату, где сидели вокруг стола восемь или десять толстых джентльменов.  Воглаве стола восседал в кресле, более  высоком,  чем  остальные,  чрезвычайнотолстый джентльмен с круглой красной физиономией.     - Поклонись совету, - сказал Бамбл.     Оливер смахнул две-три еще не высохшие слезинки  и,  видя  перед  собойстол, по счастью, поклонился ему.     - Как тебя зовут, мальчик? - спросил джентльмен, восседавший в  высокомкресле.     Оливер испугался стольких джентльменов, приводивших  его  в  трепет,  абидл угостил его сзади еще одним пинком, который заставил его  расплакаться.По этим двум причинам он ответил  очень  тихо  и  нерешительно,  после  чегоджентльмен в белом жилете обозвал его дураком, сразу развеселился и пришел впрекрасное расположение духа.     - Мальчик, -  сказал  джентльмен  в  высоком  кресле,  -  слушай  меня.Полагаю, тебе известно, что ты сирота?     - Что это такое, сэр? - спросил бедный Оливер.     - Мальчик - дурак! Я так и думал, - сказал джентльмен в белом жилете.     - Тише! - сказал джентльмен, который говорил первым. -  Тебе  известно,что у тебя нет ни отца, ни матери и что тебя воспитал приход, не так ли?     - Да, сэр, - ответил Оливер, горько плача.     - О чем ты плачешь? - спросил джентльмен в белом жилете.     И в самом деле - очень странно! О чем мог плакать этот мальчик?     - Надеюсь, ты каждый вечер читаешь молитву, -  суровым  голосом  сказалдругой джентльмен, - и молишься - как надлежит христианину  -  за  тех,  ктотебя кормит и о тебе заботится?     - Да, сэр, - заикаясь, ответил мальчик.     Джентльмен, говоривший последним,  сам  того  не  сознавая,  был  прав.Оливер  и  в  самом  деле  был  бы  христианином  и  на   редкость   хорошимхристианином, если бы молился за тех, кто е_г_о кормит и о н_е_м  заботится.Но он не молился, потому что никто его этому не учил.     - Прекрасно! Тебя привели сюда, чтобы  воспитать  и  обучить  полезномуремеслу, - сказал краснолицый джентльмен, сидевший в высоком кресле.     - И завтра же, с шести часов утра, ты начнешь трепать пеньку, - добавилугрюмый джентльмен в белом жилете.     В  благодарность  за  соединение  этих  двух  благодеяний  в  несложнойоперации трепанья пеньки Оливер, по указанию бидла, низко поклонился  и  былпоспешно уведен в большую комнату, где на грубой, жесткой кровати он  рыдал,пока не заснул. Какая превосходная иллюстрация к милосердным законам Англии!Они разрешают беднякам спать!     Бедный Оливер! Он спал в счастливом неведении, не помышляя о том, что вэтот самый день совет вынес решение, которое должно было повлиять на всю егодальнейшую судьбу. Но совет вынес решение. Оно заключалось в следующем.     Члены этого совета были очень мудрыми, проницательными  философами,  и,когда они, наконец, обратили внимание на работный дом, они тотчас  подметилито, чего никогда бы не обнаружили простые смертные, а именно: бедняки любилиработный дом! Это было поистине место общественного  увеселения  для  бедныхклассов; харчевня, где не нужно платить; даровой завтрак, обед, чай  и  ужинкруглый год; рай из кирпича и известки, где все игра и никакой работы! "Ого!- с глубокомысленным видом изрек совет. - Нам-то и надлежит навести порядок.Мы немедленно положим этому конец". И члены совета постановили,  чтобы  всембедным людям был предоставлен выбор (так  как,  разумеется,  они  никого  нехотели принуждать) либо медленно умирать голодной смертью в  работном  доме,либо быстро умереть вне его стен. С  этою  целью  они  заключили  договор  сводопроводной компанией на снабжение водой в неограниченном количестве  и  сагентом по торговле зерном на  регулярное  снабжение  овсянкой  в  умеренномколичестве и постановили давать три раза в день жидкую кашу, луковицу дваждыв неделю и полбулки по воскресеньям. Они сделали еще очень  много  мудрых  игуманных  распоряжений,  касающихся  женщин,   но   их   нет   необходимостиперечислять. Они милостиво согласились давать развод женатым беднякам  ввидубольших издержек, сопряженных с бракоразводным процессом в Докторс-Коммонс*.И вместо того чтобы заставлять человека  содержать  семью,  как  они  делалираньше, они отнимали у него семью  и  превращали  его  в  холостяка!  Трудносказать, сколько просителей из всех слоев общества обратилось бы  к  ним  запособием, имея в виду эти два последних пункта, если бы оно не было  связанос работным домом, но члены совета были  люди  предусмотрительные  и  принялимеры против такого осложнения. Пособие было неразрывно  связано  с  работнымдомом и кашей, и это отпугивало людей.     В течение первого полугодия  после  появления  Оливера  Твиста  системуприменяли  вовсю.  Сначала  она  потребовала  немалых  расходов,  ибо   счетгробовщика увеличился и  приходилось  непрерывно  ушивать  одежду  бедняков,которая после одной-двух недель каши висела мешком на их  исхудавших  телах.Но число обитателей работного дома стало таким же тощим, как и сами бедняки,и совет был в восторге.     Мальчиков кормили в большом зале с кирпичными стенами;  в  одном  концеего находился котел, и из этого котла в часы, назначенные для принятия пищи,надзиратель, надев передник, с помощью одной или двух женщин раздавал  кашу.Каждый мальчик получал одну мисочку этого превосходного месива - не  больше,за исключением больших праздников, когда  он,  кроме  того,  получал  две  счетвертью унции хлеба. Миски никогда не приходилось мыть. Мальчики  скоблилиих ложками, пока они не начинали снова блестеть; покончив с  этой  операцией(которая никогда не отнимала много времени, так как ложки были  почти  такойже величины, как  миски),  они  сидели,  впиваясь  в  котел  такими  жаднымиглазами, словно собирались пожрать  кирпичи,  которыми  он  был  обложен,  изанимались тем, что жадно обсасывали себе пальцы  в  надежде  найти  крупицыкаши, случайно на них  оставшейся.  Мальчики  обычно  отличаются  прекраснымаппетитом. Оливер Твист и его товарищи на протяжении  трех  месяцев  терпелимуки, медленно умирая от недоедания; наконец, они стали такими жадными и такобезумели от голода, что один мальчик, который был рослым для своих лет и непривык к такому  положению  вещей  (его  отец  содержал  когда-то  маленькуюхарчевню), мрачно намекнул товарищам, что, если ему не прибавят  миски  кашиper diem, он боится, как бы случайно не съесть ночью  спящего  с  ним  рядомтщедушного мальчика. Глаза у него были дикие, голодные,  и  дети  слепо  емуповерили. Посоветовались; был брошен жребий, кому подойти в тот вечер  послеужина к надзирателю и попросить еще каши. И жребий выпал Оливеру Твисту.     Настал вечер; мальчики  заняли  свои  места.  Надзиратель  в  поварскомнаряде поместился у котла; его нищие помощницы расположились за его  спиной.Каша была разлита по мискам. И длинная молитва была прочитана перед  скуднойедой. Каша исчезла; мальчики перешептывались друг  с  другом  и  подмигивалиОливеру, а ближайшие соседи подталкивали его. Он был совсем ребенок, впал  вотчаяние от голода и стал безрассудным от горя.  Он  встал  из-за  стола  и,подойдя с миской и ложкой в руке к надзирателю, сказал, немножко  испуганныйсвоей дерзостью:     - Простите, сэр, я хочу еще.     Надзиратель был дюжий, здоровый человек, однако  он  сильно  побледнел.Остолбенев  от  изумления,  он  смотрел  несколько  секунд   на   маленькогомятежника, а затем, ища поддержки, прислонился к котлу. Помощницы онемели отудивления, мальчики - от страха.     - Что такое?.. - слабым голосом произнес, наконец, надзиратель.     - Простите, сэр, - повторил Оливер, - я хочу еще.     Надзиратель ударил Оливера черпаком по голове, крепко  схватил  его  заруки и завопил, призывая бидла.     Совет собрался на торжественное заседание, когда мистер Бамбл в великомволнении ворвался в комнату  и,  обращаясь  к  джентльмену,  восседавшему  ввысоком кресле, сказал:     - Мистер Лимкинс, прошу прощенья, сэр! Оливер Твист попросил еще каши!     Произошло всеобщее смятение. Лица у всех исказились от ужаса.     - Еще каши?! - переспросил мистер  Лимкинс.  -  Успокойтесь,  Бамбл,  иотвечайте мне вразумительно. Так ли я вас понял: он попросил еще, после тогокак съел полагающийся ему ужин?     - Так оно и было, сэр, - ответил Бамбл.     - Этот мальчик кончит жизнь на виселице, - сказал  джентльмен  в  беломжилете. - Я знаю: этот мальчик кончит жизнь на виселице.     Никто  не  опровергал  пророчества  джентльмена.  Началось   оживленноеобсуждение. Было предписано немедленно отправить Оливера в заточение;  а  наследующее утро к воротам было приклеено объявление, что любому, кто пожелаетосвободить приход от Оливера  Твиста,  предлагается  вознаграждение  в  пятьфунтов. Иными словами, вознаграждение в пять  фунтов  и  Оливер  Твист  былипредложены  любому  мужчине  или  женщине,  которые,   занимаясь   ремеслом,торговлей или чем-либо иным, нуждались в ученике.     - Никогда и ни в чем, - сказал джентльмен в белом жилете,  постучав  наследующее утро в ворота и прочитав объявление, - я не был так уверен, как  втом, что этот мальчик кончит жизнь на виселице.     Намереваясь показать в дальнейшем, прав или не прав  был  джентльмен  вбелом жилете, я не стану лишать занимательности это повествование  (полагая,что оно обладает этим качеством) и не осмелюсь намекнуть,  ждет  ли  ОливераТвиста такая страшная смерть, или нет.