Глава 1

Среди общественных зданий в некоем городе, который по многим причинамблагоразумнее будет не называть и которому я не дам никакого вымышленногонаименования, находится здание, издавна встречающееся почти во всех городах,больших и малых, именно - работный дом *. И в этом работном доме родился, -я могу себя не утруждать указанием дня и числа, так как это не имеетникакого значения для читателя, во всяком случае на данной стадииповествования, - родился смертный, чье имя предшествует началу этой главы. Когда приходский врач * ввел его в сей мир печали и скорбей, долгоевремя казалось весьма сомнительным, выживет ли ребенок, чтобы получить какоебы то ни было имя; по всей вероятности, эти мемуары никогда не вышли бы всвет, а если бы вышли, то заняли бы не более двух-трех страниц и благодаряэтому бесценному качеству являли бы собою самый краткий и правдивый образецбиографии из всех сохранившихся в литературе любого века или любой страны. Хотя я не склонен утверждать, что рождение в работном доме само по себесамая счастливая и завидная участь, какая может выпасть на долю человека,тем не менее я полагаю, что при данных условиях это было наилучшим дляОливера Твиста. Потому что весьма трудно было добиться, чтобы Оливер Твиствзял на себя заботу о своем дыхании, а это занятие хлопотливое, хотя обычайсделал его необходимым для нашего безболезненного существования. В течениенекоторого времени он лежал, задыхающийся, на шерстяном матрасике, находясьв неустойчивом равновесии между этим миром и грядущим и решительно склоняясьв пользу последнего. Если бы на протяжении этого короткого промежуткавремени Оливер был окружен заботливыми бабушками, встревоженными тетками,опытными сиделками и премудрыми докторами, он неизбежно и, несомненно был бызагублен. Но так как никого поблизости не было, кроме нищей старухи, укоторой голова затуманилась от непривычной порции пива, и приходского врача,исполнявшего свои обязанности по договору, Оливер и Природа вдвоем выигралибитву. В результате Оливер после недолгой борьбы вздохнул, чихнул ивозвестил обитателям работного дома о новом бремени, ложившемся на приход,испустив такой громкий вопль, какой только можно было ожидать от младенцамужского пола, который три с четвертью минуты назад получил сей весьмаполезный дар - голос. Как только Оливер обнаружил это первое доказательство надлежащей исвободной деятельности своих легких, лоскутное одеяло, небрежно брошенное нажелезную кровать, зашевелилось, бледное лицо молодой женщины приподнялось сподушки и слабый голос невнятно произнес: - Дайте мне посмотреть на ребенка - и умереть. Врач сидел у камина, согревая и потирая ладони. Когда заговориламолодая женщина, он встал и, подойдя к изголовью, сказал ласковее, чем можнобыло от него ждать: - Ну, вам еще рано говорить о смерти! - Конечно, боже избавь! - вмешалась сиделка, торопливо засовывая вкарман зеленую бутылку, содержимое которой она с явным удовольствиемсмаковала в углу комнаты. - Боже избавь! Вот когда она проживет столько,сколько прожила я, сэр, да произведет на свет тринадцать ребят, и из нихостанутся в живых двое, да и те будут с нею в работном доме, вот тогда онаобразумится и не будет принимать все близко к сердцу!.. Подумайте, милая, отом, что значит быть матерью! Какой у вас милый ребеночек! По-видимому, эта утешительная перспектива материнства не произвеланадлежащего впечатления. Больная покачала головой и протянула руку кребенку. Доктор передал его в ее объятия. Она страстно прижалась холодными,бледными губами к его лбу, провела рукой по лицу, дико осмотрелась вокруг,вздрогнула, откинулась назад... и умерла. Ей растирали грудь, руки и виски,но сердце остановилось навеки. Что-то говорили о надежде и успокоении. Ноэтого она давно уже не ведала. - Все кончено, миссис Тингами! - сказал, наконец, врач. - Да, все кончено. Ах, бедняжка! - подтвердила сиделка, подхватываяпробку от зеленой бутылки, упавшую на подушку, когда она наклонилась, чтобывзять ребенка. - Бедняжка! - Вам незачем посылать за мной, если ребенок будет кричать, - сказалврач, медленно натягивая перчатки. - Очень возможно, что он окажетсябеспокойным. В таком случае дайте ему жидкой кашки. - Он надел шляпу,направился к двери и, приостановившись у кровати, добавил: - Миловиднаяженщина... Откуда она пришла? - Ее принесли сюда вчера вечером, - ответила старуха, - по распоряжениюнадзирателя. Ее нашли лежащей на улице. Она пришла издалека, башмаки у неесовсем истоптаны, но откуда и куда она шла - никто не знает. Врач наклонился к покойнице и поднял ее левую руку. - Старая история, - сказал он, покачивая головой. - Нет обручальногокольца... Ну, спокойной ночи! Достойный медик отправился обедать, а сиделка, еще раз приложившись кзеленой бутылке, уселась на низкий стул у камина и принялась облачатьмладенца. Каким превосходным доказательством могущества одеяния явился юныйОливер Твист! Закутанный в одеяло, которое было доселе единственным егопокровом, он мог быть сыном дворянина и сыном нищего; самый родовитыйчеловек едва ли смог бы определить подобающее ему место в обществе. Нотеперь, когда его облачили в старую коленкоровую рубашонку, пожелтевшую отвремени, он был отмечен и снабжен ярлыком и сразу занял свое место -приходского ребенка, сироты из работного дома, смиренного колодного бедняка,проходящего свой жизненный путь под градом ударов и пощечин, презираемоговсеми и нигде не встречающего жалости. Оливер громко кричал. Если бы мог он знать, что он сирота, оставленныйна милосердное попечение церковных старост и надзирателей, быть может, онкричал бы еще громче.