ПРЕДИСЛОВИЕ

  В свое время сочли грубым и непристойным, что я выбрал некоторых героевэтого  повествования   из   среды   самых   преступных   и   деградировавшихпредставителей лондонского населения.

     Не видя никакой причины, в пору  писания  этой  книги,  почему  подонкиобщества (поскольку их речь не оскорбляет  слуха)  не  могут  служить  целямморальным в той же мере, как его пена и сливки, - я дерзнул верить, что  этосамое "свое время" может и не означать "во все  времена"  или  даже  "долгоевремя". У меня были веские причины избрать подобный путь.  Я  читал  десяткикниг  о   ворах:   славные   ребята   (большей   частью   любезные),   одетыбезукоризненно, кошелек туго набит,  знатоки  лошадей,  держат  себя  весьмасамоуверенно, преуспевают в галантных интригах, мастера петь песни,  распитьбутылку,  сыграть  в  карты  или  кости  -  прекрасное  общество  для  самыхдостойных. Но я  нигде  не  встречался  (исключая  -  Хогарта  *)  с  жалкойдействительностью. Мне казалось, что изобразить реальных  членов  преступнойшайки, нарисовать их во всем их уродстве, со всей  их  гнусностью,  показатьубогую, нищую их жизнь, показать их такими, каковы  они  на  самом  деле,  -вечно крадутся они, охваченные тревогой, по самым грязным  тропам  жизни,  икуда бы ни взглянули,  везде  маячит  перед  ними  большая  черная  страшнаявиселица, - мне казалось, что изобразить это - значит попытаться сделать то,что необходимо и что сослужит службу обществу. И я это исполнил в меру  моихсил.

     Во всех известных мне книгах, где изображены подобные типы, они  всегдачем-то  прельщают  и  соблазняют.  Даже  в  "Опере  нищего"  *  жизнь  воровизображена  так,  что,  пожалуй,  ей  можно  позавидовать:  капитан  Макхит,окруженный соблазнительным ореолом власти  и  завоевавший  преданную  любовькрасивейшей девушки, единственной безупречной героини в  пьесе,  вызывает  услабовольных зрителей такое же восхищение и желание  ему  подражать,  как  илюбой  обходительный  джентльмен  в  красном  мундире,  который,  по  словамВольтера, купил право командовать двумя-тремя тысячами человек и так  храбр,что не боится за их жизнь. Вопрос  Джонсона,  станет  ли  кто-нибудь  вором,потому  что  смертный  приговор  Макхиту  был  отменен,  -  кажется  мне  неотносящимся к делу. Я же спрашиваю себя, помешает ли кому-нибудь стать воромто обстоятельство, что Макхит был приговорен к смерти и что существуют Пичуми Локит. И, вспоминая бурную жизнь  капитана,  его  великолепную  внешность,огромный успех и великие достоинства, я чувствую уверенность, что ни  одномучеловеку с подобными же наклонностями не послужит капитан предостережением ини один человек не увидит в  этой  пьесе  ничего,  кроме  усыпанной  цветамидороги, хоть она с течением  времени  и  приводит  почтенного  честолюбца  квиселице.

     В самом деле, Грэй высмеивал в своей остроумной сатире общество в целоми, занятый более важными вопросами, не заботился о  том,  какое  впечатлениепроизведет его герой. То же самое можно сказать и  о  превосходном,  сильномромане сэра Эдуарда Бульвера "Поль Клиффорд" *, который никак нельзя считатьпроизведением, имеющим отношение к затронутой мною  теме;  автор  и  сам  неставил перед собой подобной задачи.

     Какова же изображенная на  этих  страницах  жизнь,  повседневная  жизньВора? В чем ее очарование для  людей  молодых  и  с  дурными  наклонностями,каковы ее соблазны для самых тупоумных юнцов? Нет здесь ни скачек галопом повересковой степи, залитой лунным светом, ни веселых пирушек в уютной пещере,нет ни соблазнительных нарядов, ни галунов,  ни  кружев,  ни  ботфортов,  нималиновых жилетов и  рукавчиков,  нет  ничего  от  того  бахвальства  и  тойвольности, какими с  незапамятных  времен  приукрашивали  "большую  дорогу".Холодные, серые, ночные лондонские улицы, в  которых  не  найти  пристанища;грязные и вонючие логовища - обитель всех пороков; притоны голода и болезни;жалкие лохмотья, которые вот-вот рассыплются, - что в этом соблазнительного?

     Однако иные люди столь утонченны от природы и столь деликатны, что не всилах созерцать  подобные  ужасы.  Они  не  отворачиваются  инстинктивно  отпреступления, нет, но преступник, чтобы прийтись им по вкусу,  должен  быть,подобно кушаньям, подан с  деликатной  приправой.  Какой-нибудь  Макарони  взеленом бархате - восхитительное созданье, ну а такой  в  бумазейной  рубахеневыносим! Какая-нибудь миссис Макарони  *  -  особа  в  короткой  юбочке  имаскарадном костюме - заслуживает того, чтобы ее изображали в живых картинахи на литографиях, украшающих популярные песенки; ну а  Нэнси  -  существо  вбумажном  платье  и   дешевой   шали   -   недопустима!   Удивительно,   какотворачивается Добродетель от грязных чулок и как Порок, сочетаясь с лентамии ярким нарядом, меняет, подобно замужним женщинам, свое  имя  и  становитсяРомантикой.

     Но одна из задач этой книги - показать суровую правду, даже  когда  онавыступает в обличье тех людей,  которые  столь  превознесены  в  романах,  апосему я не утаил от своих читателей ни одной  дырки  в  сюртуке  Плута,  ниодной  папильотки  в  растрепанных  волосах  Нэнси.  Я  совсем  не  верил  вделикатность тех, которым не под силу их созерцать. У меня не было ни малей-шего желания завоевывать  сторонников  среди  подобных  людей.  Я  не  питалуважения к их мнению, хорошему или плохому, не добивался их одобрения  и  недля их развлечения писал.

     О Нэнси говорили, что ее преданная любовь к свирепому грабителю кажетсянеестественной. И  в  то  же  время  возражали  против  Сайкса,  -  довольнонепоследовательно, как смею я думать, - утверждая, будто краски сгущены, ибов нем нет и следа тех искупающих качеств, против которых  возражали,  находяих неестественными в его любовнице. В ответ на последнее  возражение  замечутолько, что, как я опасаюсь, на свете все же  есть  такие  бесчувственные  ибессердечные натуры, которые окончательно и безнадежно испорчены. Как бы тамни было, я уверен в  одном:  такие  люди,  как  Сайкс,  существуют,  и  еслипристально следить за ними на протяжении того же периода времени и  при  техже обстоятельствах, что изображены в романе, они не  обнаружат  ни  в  одномсвоем поступке ни малейшего признака добрых  чувств.  То  ли  всякое,  болеемягкое человеческое чувство в них умерло, то ли  заржавела  струна,  которойследовало коснуться, и трудно ее найти - об этом я не берусь  судить,  но  яуверен, что дело обстоит именно так.

     Бесполезно спорить о том, естественны  или  неестественны  поведение  ихарактер девушки, возможны или немыслимы, правильны  или  нет.  Они  -  самаправда. Всякий, кто наблюдал эти печальные тени  жизни,  должен  это  знать.Начиная с первого появления этой жалкой несчастной девушки и кончая тем, какона опускает свою окровавленную голову на  грудь  грабителя,  здесь  нет  нималейшего преувеличения или натяжки. Это святая правда, ибо эту  правду  богоставляет в душах развращенных  и  несчастных;  надежда  еще  тлеет  в  них;последняя чистая капля воды на дне заросшего тиной колодца. В ней  заключеныи лучшие и худшие стороны нашей  природы  -  множество  самых  уродливых  еесвойств, но есть и самые прекрасные; это - противоречие, аномалия, кажущиесяневозможными, но это - правда. Я рад, что в ней усомнились, ибо, если  бы  януждался в подтверждении того,  что  эту  правду  нужно  сказать,  последнееобстоятельство вдохнуло бы в меня эту уверенность.

     В тысяча восемьсот пятидесятом году один чудак-олдермен во всеуслышаниезаявил в Лондоне, что острова Джекоба нет и никогда не было. Но и  в  тысячавосемьсот  шестьдесят  седьмом  году  остров  Джекоба   (по-прежнему   местонезавидное) продолжает существовать, хотя значительно изменился к лучшему.