🌙 Часть 30. Семья - это не кровь

Каэр Морхен, два с половиной месяца после битвы с демоном. Ранняя весна.

Утро началось с того, что Лютик проснулся от странного ощущения — будто кто-то смотрит на него. Он открыл глаза и увидел Геральта, стоящего у окна. Ведьмак был напряжен, его пальцы сжимали подоконник, а взгляд был устремлен куда-то вдаль.

— Что случилось? — спросил Лютик, садясь на кровати.

— Они едут, — ответил Геральт. — Цири. И Йеннифэр.

Лютик почувствовал, как кровь отливает от лица.

— ...Что?

— Я получил письмо три дня назад. Не сказал тебе, потому что... боялся, что ты сбежишь.

— Я бы не сбежал, — Лютик встал, натягивая штаны. — Я бы как минимум прихватил с собой запас вина и новое нижнее белье.

— Это называется «сборы в дорогу».

— А вот и нет! Это называется «стратегическое отступление с комфортом».

Геральт усмехнулся — уголками губ, едва заметно, но Лютик увидел. Он всегда видел.

— Она не тронет тебя, — сказал Геральт. — Я обещал.

— Знаю. Но боюсь все равно.

— Бояться — нормально.

— Я бард, Геральт. Моя работа — не бояться, а делать вид, что мне всё нипочем.

Он подошел к ведьмаку, обнял со спины, прижался щекой к его лопаткам.

— Ты будешь рядом?

— Всегда.

— Тогда, может, и переживу.

Они въехали во двор Каэр Морхена в полдень.

Цири — первой, на своей гнедой кобыле, с растрепанными пепельными волосами и сияющими глазами. Она спрыгнула с лошади, не дожидаясь, пока та остановится, и бросилась к Геральту.

— Папа! — она обняла его так крепко, что ведьмак крякнул. — Я скучала.

— Я тоже, — сказал Геральт, поглаживая ее по голове. — Ты как?

— Жива. Здорова. Привезла сюрприз.

Она отстранилась и посмотрела на Лютика, который стоял чуть поодаль, сжимая лютню.

— Лютик, — Цири подошла к нему, посмотрела в глаза, перевела взгляд на седую прядь в волосах. — Ты выглядишь... обновленно.

— Это новая коллекция, — сказал Лютик, стараясь, чтобы голос не дрожал. — «После демона». В моде седины и красные глаза.

— Тебе идет, — серьезно сказала Цири и обняла его. — Спасибо, что выжил.

Лютик растерялся на секунду, а потом обнял ее в ответ.

— Я старался.

А потом из-за спины Цири вышла она. Йеннифэр.

Она была в дорожном платье — черном, простом, без украшений. Ее фиолетовые глаза обвели двор, задержались на Регисе, вышедшем из библиотеки, на Детлаффе, который сделал вид, что рассматривает стену, на Ламберте и Эскеле, которые молча кивнули в знак приветствия.

И наконец — на Геральте.

— Йен, — сказал он.

— Геральт, — ответила она.

Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, ее можно резать ножом.

Цири отступила в сторону, давая им пространство.

— Я получила твое письмо, — сказала Йеннифэр. — Через Цири.

— Я думал, ты не приедешь.

— Я тоже думала. — Она помолчала. — Но я должна была увидеть... своими глазами.

— Увидеть что?

— Что ты жив. Что вы живы. — Ее взгляд на секунду скользнул к Лютику — и так же быстро вернулся к Геральту. — Что всё, что я слышала про демона — правда.

— Правда, — сказал Геральт. — Он чуть не умер.

— Я вижу.

— Ты злишься?

— Я устала, — ответила Йеннифэр. Это прозвучало честнее, чем любой крик или проклятие. — Я устала злиться, Геральт. Это ни к чему не привело.

Геральт шагнул к ней.

— Йен...

— Не подходи. — Она подняла руку. — Пожалуйста. Я не готова к... близости. Даже такой.

Он остановился.

— Я приехала не ссориться. И не мириться. Я приехала... посмотреть. И сказать кое-что.

— Что?

— Потом. — Она посмотрела на Лютика. — Не здесь.

Лютик почувствовал, как его сердце ухнуло вниз.

«Конец мне», — подумал он.

***

Библиотека Каэр Морхена. Час спустя.

Геральт и Йеннифэр сидели друг напротив друга.

Она взяла с собой бокал вина — красного, терпкого, — но почти не пила, только крутила в руках, глядя на огонь в камине.

— Ты выглядишь... старше, — сказала она.

— Война, демон, бард, — ответил Геральт. — Всё сразу.

— Бард, — Йеннифэр усмехнулась — горько, безрадостно. — Я до сих пор не могу привыкнуть. Ты и он.

— Я знаю.

— Ты мог выбрать кого угодно. Любую чародейку, любую принцессу, хоть крестьянку.

— Я выбрал его.

— Почему?

Геральт помолчал. Потом сказал — тихо, твердо:

— Потому что он никогда не пытался меня изменить. Он принимает меня таким, какой я есть. Со всеми шрамами, кошмарами и мутациями.

— Я тоже тебя принимала.

— Ты пыталась меня «исправить». Сделать нормальным. Человечным. Он... он просто был рядом.

Йеннифэр поставила бокал.

— Я отпускаю тебя, Геральт.

Он поднял голову.

— Не потому что простила. — Ее голос дрогнул. — А потому что устала бороться. За тебя, за нас, за то, чего уже нет. Устала просыпаться с мыслью, что ты не мой.

— Йен...

— Дай закончить. — Она сделала глубокий вдох. — Я не буду враждовать с тобой. Я не буду проклинать его. Я даже... — она помолчала, — ...попробую быть вежливой. Ради Цири. Ради всего, что у нас было.

— Спасибо, — сказал Геральт.

— Не благодари. — Она встала. — Это не подарок. Это — единственное, что у меня осталось. Наше с тобой прошлое. И я не хочу его сжигать.

Она направилась к двери, но на пороге остановилась.

— Геральт?

— Да?

— Он сделал тебя счастливее. Я вижу.

— Да.

— Тогда... — она не обернулась, — удачи вам. — и не проронив больше ни слова, колдунья вышла и оставила Геральта наедине.

***

Главный зал. Вечер.

Лютик сидел на скамье, сжимая кружку с элем, и делал вид, что очень заинтересован трещиной в стене напротив. Он знал, что этот разговор неизбежен. Он боялся его. Но он был готов.

Йеннифэр опустилась на скамью рядом с ним — не близко, но и не слишком далеко.

— Я не укушу, — сказала она.

— Я знаю. Просто привыкаю.

— К чему?

— К тому, что мы в одном помещении и ты не швыряешься в меня стульями.

Йеннифэр усмехнулась — на этот раз почти искренне.

— Я могла бы. Если бы захотела.

— Знаю. Поэтому я держусь на расстоянии вытянутой руки.

— Умно.

— Я умный бард. Редкость.

Она посмотрела на него долгим взглядом. На седую прядь. На розовые белки глаз. На то, как дрожат его пальцы, обхватывающие кружку.

— Ты чуть не умер, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Из-за него.

— Ради него, — поправил Лютик. — Ради всех нас.

Она молчала. Потом сказала — тихо, почти шепотом:

— Я думала, ты просто... очередное увлечение. Глупый бард, который развлечет его на пару месяцев и исчезнет.

— А теперь?

— А теперь я вижу седую прядь и красные глаза. И понимаю, что ошиблась.

Лютик сглотнул.

— Йеннифэр... я не хотел...

— Я знаю, что ты не хотел. — Она повернулась к нему. — Ты не отбивал его. Ты не соблазнял. Ты просто... был. И он выбрал тебя.

— Мне жаль, что так вышло.

— Мне тоже. — Ее голос дрогнул. — Но я не хочу больше тратить жизнь на сожаления.

Она встала, посмотрела на него сверху вниз.

— Ты самый навязчивый, раздражающий и самоотверженный идиот, которого я знаю.

— Спасибо?

— Это не комплимент. Это констатация факта. — Она помолчала. — Заботься о нем. Иначе я найду способ как превратить твою жизнь в кошмар.

Лютик не знал, смеяться ему или плакать.

— Договорились, — сказал он.

Йеннифэр кивнула и направилась к выходу, но на пороге остановилась.

— Лютик?

— Да?

— Ты изменил его. Он стал... счастливее. Я никогда не могла дать ему этого.

Она вышла.

Лютик сидел, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как с плеч падает гора.

Он не знал, что это было — прощение, перемирие или просто усталость. Но он знал одно: война закончилась.

***

Главный зал крепости никогда не видел такого сборища.

Длинный дубовый стол, за которым обычно умещались только ведьмаки, был сдвинут с места и расширен — Регис и Детлафф притащили дополнительную доску из мастерской, и теперь за ним с трудом, но помещались все.

Ламберт лично проследил, чтобы у каждого была кружка и чтобы его кружка была самой большой. Эскель принес из погреба три бочонка эля и один — красного вина, который он поставил ближе к Йеннифэр, с вежливым, почтительным кивком.

Цири помогала накрывать на стол, расставляя тарелки с такой серьезностью, будто готовилась к королевскому приему. Детлафф сидел в углу — в прямом смысле в углу, придвинув кресло так, чтобы его не касался свет от камина, — и делал вид, что читает книгу. Книга была на вампирском, и он держал ее вверх ногами.

Регис, заметив это, тактично промолчал.

Геральт и Лютик сидели рядом — близко, плечо к плечу, их колени соприкасались под столом. Лютик чувствовал тепло ведьмака через ткань штанов и втайне наслаждался этим, стараясь не улыбаться слишком широко.

Йеннифэр заняла место во главе стола — не потому, что просила, а потому что Ламберт, сам того не осознавая, отодвинул для нее стул с легким поклоном. Чародейка посмотрела на него с таким выражением, будто решала, превратить его в жабу или оставить как есть.

— Садись уже, — сказал Ламберт. — А то я передумаю быть галантным.

— Ты был галантным ровно три секунды. Это новый рекорд, — ответила Йеннифэр, садясь.

— Я весь из рекордов.

— Не хвастайся.

Эскель разлил эль по кружкам. Регис — вино для себя и Йеннифэр. Детлафф отказался от обоих и отхлебнул из своей фляги, которую никто не решился спросить, что внутри.

— Ну что, — начал Ламберт, поднимая кружку. — Семейный совет? Кто будет говорить речь?

— Ты, если не заткнешься, — ответил Эскель.

— Я — душа компании!

— Ты — боль в заднице. Конкретная. С осложнениями.

— Это звучит почти как комплимент.

— Это было оскорбление. Ты просто тупой.

— А ты просто завидуешь моему обаянию.

— Твоему обаянию завидует только дохлая крыса, которую Лют...

— Эй! — возмутился Лютик. — Моя крыса была коронованной особой! И она ничего не говорила про его обаяние!

— Потому что она была немая, — заметил Геральт.

— У нее была богатая внутренняя жизнь!

Цири прыснула в кружку, пытаясь не подавиться элем.

— Я скучала по этому безумию, — сказала она, вытирая губы. — У Ложи чародеек такие ужины проходят... иначе.

— Там есть подколы? — спросил Ламберт.

— Там есть политика.

— Скукотища.

— И убийства.

— Это интереснее.

— Интриги.

— Скукотища.

— Ламберт, — вздохнул Эскель, — ты невыносим.

— Это я уже слышал. Становлюсь популярным.

Регис, воспользовавшись паузой, поднял свой бокал.

— Раз уж никто не берет слово, я скажу. — Он обвел всех взглядом. — Я прожил несколько столетий. Я видел империи, которые рушились, и богов, которые умирали. Я думал, что ничто не может меня удивить.

— О, сейчас будет пафосная речь, — проворчал Ламберт.

— Заткнись и слушай, — сказал Детлафф, не поднимая глаз от перевернутой книги.

Регис улыбнулся — уголками губ, едва заметно.

— Я ошибался. Глядя на всех вас — мутанта, барда, двух занудных ведьмаков, несносного вампира, чародейку с тяжелым характером и девочку, которая спасет мир, если мы его не угробим раньше, — я понимаю, что чудеса случаются. Не потому, что боги их посылают. А потому, что мы сами их создаем. — Он поднял бокал выше. — За семью. За странную, нелепую, но нашу семью.

— За семью! — подхватил Ламберт, хлопнув кружкой о стол.

— За тех, кто выжил, — добавил Эскель.

— За тех, кто остался, — тихо сказал Регис.

— За тех, кто не сдох по дороге, — хмыкнул Детлафф, поднимая флягу.

— Красиво сказано, — заметила Йеннифэр, отпивая из бокала. — У тебя был опыт произнесения тостов, Регис?

— Я был свидетелем на нескольких вампирских свадьбах.

— Вампиры женятся?

— Иногда. Правда, браки обычно длятся дольше, чем жизнь их свидетелей-людей, поэтому я предпочитаю не затягивать речи.

— Разумно.

Ламберт, не унимаясь, повернулся к Детлаффу.

— Слушай, вампир. А ты на самом деле умеешь читать или так, для вида?

— Умею, — ответил Детлафф, не глядя на него. — Но сейчас я делаю вид, чтобы не пришлось с тобой разговаривать.

— Обидно.

— А должно быть стыдно.

— Мне никогда не стыдно.

— Это заметно.

Эскель усмехнулся. Даже Геральт, обычно молчаливый за такими сборищами, позволил уголку губ дрогнуть в тени улыбки.

— А чего ты читаешь? — не отставал Ламберт. — Любовный роман? Стихи?

— Трактат о склонности людей к самоубийственному героизму, — ответил Детлафф, переворачивая страницу, все также делая вид будто не замечает, что книга вверх ногами. — Я делаю заметки. У меня уже есть три главы про тебя.

— Ты пишешь про меня книгу?!

— Не про тебя. Про твой уровень самооценки, который не подтвержден реальными достижениями.

— У меня есть достижения!

— Например?

— Я... я убил монстра! Того, с щупальцами!

— Он был пьяный и спал, — сказал Эскель.

— Он был в коме!

— Он был в коме, потому что ты его напоил, — вздохнул Геральт.

— Это тактика!

— Это глупость, которая по счастливой случайности не закончилась твоей смертью, — поправил Регис.

Ламберт обиженно допил эль и протянул кружку Эскелю.

— Налей еще. Я буду пить свои печали.

— У тебя нет печалей. У тебя есть только эго.

— Это одно и то же.

Цири, наконец перестав смеяться, повернулась к Йеннифэр.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она тихо, чтобы остальные не слышали.

— Как чародейка, которую бросили ради барда, — ответила Йеннифэр, глядя в бокал. — Но которая слишком горда, чтобы это показывать.

— Ты справишься.

— Знаю. — Йеннифэр подняла глаза. — Просто... нужно время.

— Я рядом.

— Я знаю, ласточка. — Йеннифэр коснулась ее руки. — Спасибо, что не оставила меня.

— Ты — моя мать, — просто сказала Цири. — Даже если не по крови. Я не оставляю своих.

Йеннифэр молча сжала ее пальцы.

— Я хочу сказать тост, — громко объявила Цири, поднимаясь.

Все повернулись к ней.

Она стояла, высокая, с горящими глазами, с мечом за спиной и улыбкой, которая делала ее похожей на Геральта — такой же дикой и свободной.

— Я много где была, — начала она. — Видела дворцы и руины, королей и убийц, магов и монстров. Но нигде, — она обвела взглядом зал, — я не чувствовала себя так, как здесь. Дома. Среди тех, кто не даст умереть. Среди тех, кто примет тебя любым. Среди тех, с кем можно поспорить, подраться, а потом выпить за одним столом.

Она подняла кружку.

— За тех, кто нашел дорогу друг к другу, несмотря ни на что!

— За дорогу! — подхватил Ламберт, и на этот раз даже без издевки.

— За тех, кто не свернул, — добавил Эскель.

— За тех, кто протянул руку, когда было больно, — тихо сказал Регис.

Детлафф, чуть помедлив, поднял свою флягу.

— За тех, кто не сбежал, когда мог, — произнес он, и его голос прозвучал непривычно мягко.

Йеннифэр подняла бокал, посмотрела на Геральта, потом на Лютика.

— За будущее. Которого мы боимся, но которое все равно наступит.

Геральт сжал руку Лютика под столом — крепко, почти до боли. Лютик ответил тем же.

— За то, чтобы мы всегда были вместе, — прошептал ведьмак, глядя только на барда.

— За то, чтобы никогда не поздно было начать сначала, — ответил Лютик, и в его глазах блеснули слезы — не от грусти, а от странного, переполняющего счастья.

Чокались долго и шумно.

Кружки, бокалы и фляги столкнулись над столом с таким грохотом, что с балки наверху сорвалась какая-то многовековая пыль и медленно осела на голову Ламберту. А на рубашку Эскеля, Ламберт щедро плеснул эля, не рассчитав своей силы в полупьяне.

— Твою ж... — Ламберт закашлялся, отряхивая волосы. — Это ты виноват!

Он уставился на Детлаффа, который сидел напротив с абсолютно невинным выражением лица.

— Я? — переспросил вампир, приподнимая бровь. — Я просто поднял флягу. В отличие от некоторых, я умею контролировать свои конечности.

— Ты своим вампирским гипнозом заставил мою руку дернуться! — Ламберт ткнул в него пальцем. — Я это чувствовал!

— Ламберт, я не трачу гипноз на таких, как ты.

— А на кого ты его тратишь?

— На людей с мозгами.

— У меня есть мозги! — возмутился Ламберт.

— Я сказал — людей, — ответил Детлафф, делая акцент на последнем слове.

Эскель, который сидел рядом и теперь созерцал большое мокрое пятно на своей рубашке, медленно перевел взгляд на Ламберта.

— Ты пролил эль на мою рубашку, — сказал он тихо, почти ласково. — Мою единственную парадную рубашку...

— Не я! Это он! — Ламберт снова ткнул в Детлаффа.

— Я даже не двигался, — заметил вампир, отхлебывая из фляги. — В отличие от некоторых, я не страдаю алкогольным тиком.

— Я не страдаю!

— Твоя кружка страдает. И рубашка Эскеля. И моя вера в человечество.

— Хватит! — рявкнул Эскель, вставая. — Ламберт, ты идешь со мной в прачечную. Сейчас. И сам отстирываешь.

— Но я не умею!

— Научишься.

— А если я откажусь?

— Тогда я убью тебя и скажу Геральту, что ты пал в бою с чудовищем.

— Каким чудовищем?

— С чудовищем твоей собственной тупости.

Ламберт открыл рот, чтобы возразить, но Эскель уже схватил его за шиворот и потащил к выходу.

— Я вернусь! — крикнул Ламберт через плечо. — И всем вам будет стыдно!

— Мне уже стыдно, — вздохнул Регис.

— Это от того, что ты старый!

— А это от того, что ты еще жив, — парировал Детлафф.

Дверь за Ламбертом и Эскелем захлопнулась с оглушительным грохотом.

Цири утирала слезы, пытаясь отдышаться. Ее живот болел от смеха, а кружка едва не выпала из рук.

— Боги, — выдохнула она. — Я скучала по этому безумному дому.

— Мы тоже скучали по тебе, — сказал Геральт, и это прозвучало так по-отечески тепло, что Лютик почувствовал, как у него защемило сердце.

— А вы по мне? — спросил Лютик, надувая губы.

— Ты был здесь, — ответил Геральт.

— Технически. Но я мог бы уйти, чтобы меня тоже было забавно встречать.

— Не смей.

— А то что?

— А то я привяжу тебя к кровати.

— Это угроза или обещание? — подмигнул Лютик.

Цири закатила глаза.

— Вы невыносимы, — сказала она, но улыбалась.

Регис, воспользовавшись затишьем, повернулся к Детлаффу. Его взгляд скользнул по книге, которую вампир все еще держал в руках.

— Ты так и не поправил, — заметил Регис.

— Что именно? — Детлафф сделал вид, что не понимает.

— Книгу. Она до сих пор вверх ногами.

Детлафф медленно, очень медленно опустил взгляд на фолиант. Посмотрел на него так, будто видел впервые. Потом перевел взгляд на Региса.

— Это стиль, — сказал он. — Вампирское чтение. Ты бы не понял.

— Я вампир, Детлафф.

— Ты — интеллектуал. У вас, интеллектуалов, свое чтение. Правильное. Скучное. А я — романтик.

— И романтики читают вверх ногами?

— Им так лучше видна суть.

— Суть чего?

— Суть того, что я не хочу признавать, что ошибся.

Регис усмехнулся — редкость, почти чудо.

— Ты невыносим, — сказал он, забирая у Детлаффа книгу и переворачивая ее правильно.

— Я знаю, — ответил Детлафф. — Меня за это и ценят.

— Кто?

— Я сам. Этого достаточно.

Йеннифэр, молчавшая все этот время, допила свой бокал и поставила его на стол с легким звоном.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она. — Завтра рано вставать.

— Я провожу, — сказал Геральт, поднимаясь.

— Не надо. — Она подняла руку. — Я помню дорогу. И я не люблю прощаний.

Она посмотрела на Лютика.

— Завтра, перед отъездом. Не забудь.

— Я буду там, где ты скажешь, — ответил Лютик, и в его голосе не было привычной бравады — только тихая, почти испуганная серьезность.

Йеннифэр кивнула и вышла.

Дверь за ней закрылась мягко, почти неслышно.

— Она изменилась, — заметил Регис после паузы.

— Нет, — ответил Геральт. — Она просто устала.

— Какая разница? — спросил Лютик.

— Усталость проходит. Изменения — нет.

— И что это значит для нас?

Геральт посмотрел на него долгим взглядом.

— Это значит, что она не враг. Но и не друг. Пока.

— Достаточно, — сказал Лютик. — Я не прошу ее любить меня. Я прошу только не убивать.

— Не убьет, — заверил Регис. — Чародейки, конечно, злопамятны. Но они еще и горды. Убивать того, кто слабее, — ниже их достоинства.

— Спасибо, — саркастично заметил Лютик. — Назвать меня слабым — лучший способ утешить.

— Я не называл тебя слабым. Я сказал, что Йеннифэр так считает. А она ошибается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что слабый не выжил бы в башне с демоном. Слабый не спел бы ту песню. Слабый не получил бы седую прядь и красные глаза — и не носил бы их с такой гордостью.

Лютик замолчал, переваривая услышанное.

— Ты сегодня щедр на комплименты, Регис.

— Я выпил вина, — ответил вампир. — Вино делает меня сентиментальным.

— Тогда пей больше.

— Не надо. Иначе я начну говорить о своих чувствах, и это будет неловко для всех.

Детлафф, сидевший рядом, тихо фыркнул.

— Ты и так о них говоришь, — сказал он. — Каждый раз, когда смотришь на них.

Он кивнул в сторону Геральта и Лютика.

— Я наблюдаю, — поправил Регис.

— Ты заботишься, — ответил Детлафф. — Есть разница.

Регис промолчал. Но его щеки чуть порозовели — невозможно было понять, от вина или от смущения.

Цири, чувствуя, что атмосфера стала слишком серьезной, хлопнула ладонью по столу.

— Так! — сказала она. — А где десерт?

— Десерт? — переспросил Геральт.

— Да. Я приехала издалека, спасла вас всех своим присутствием, и даже куска пирога не получила?

— Ты приехала с Йеннифэр и чуть не развязала новую войну своим присутствием, — поправил Геральт.

— Это одно и то же. Где пирог?

— Пирога нет.

— Тогда я обижусь и уеду обратно к Ложе.

— Не уедешь.

— Почему это?

— Потому что Ложа без тебя уже месяц шлет гонцов с вопросом, когда ты вернешься. А ты не хочешь возвращаться.

Цири покраснела.

— Ты не можешь читать мои мысли.

— Могу. У меня есть знак Аксий.

— Ты используешь Аксий на мне?!

— Нет. Я просто тебя знаю.

Цири надула губы, но в глазах у нее плясали смешинки.

— Вы все невыносимые, — сказала она.

— Это мы уже слышали, — ответил Лютик. — Пополни ряды.

Он подмигнул ей, и она рассмеялась.

Разошлись далеко за полночь.

Ламберт и Эскель так и не вернулись из прачечной — по слухам, Ламберт умудрился залить водой не только рубашку, но и самого себя, и теперь сушился у печи в одних штанах. Детлафф и Регис удалились в библиотеку — у них был свой, вампирский разговор, полный недомолвок и многозначительных пауз.

Цири ушла в свою старую комнату — Геральт сохранил ее такой, какой она была, когда девочка только приехала в Каэр Морхен. Пыльная, с мечом на стене и стопкой книг у кровати.

Йеннифэр уже не было в зале — она ушла раньше, не попрощавшись.

Главный зал опустел. Только догорающий камин бросал последние отблески на стены, и два силуэта сидели у стола, прижавшись друг к другу.

— Устал? — спросил Геральт.

— Да, — ответил Лютик.

— А я — нет.

— Потому что ты ведьмак.

— Потому что я с тобой.

Лютик поднял голову, посмотрел в желтые глаза, в которых отражался огонь.

— Это было красиво, — сказал он. — Даже для тебя.

— Я учусь, — ответил Геральт. — У тебя.

— Тогда я хороший учитель.

— Лучший.

Геральт поцеловал его — тихо, нежно, без привычной грубости. Просто так, чтобы напомнить: они живы, они вместе, они дома.

— Идем на стену? — спросил Лютик.

— Идем.

Они вышли во двор, держась за руки, и холодный ночной воздух обжег лица. Впереди была ночь, звезды и тишина. А после — рассвет.

***

Рассвет. Двор Каэр Морхена.

Йеннифэр уже сидела на лошади, готовая к отъезду. Цири стояла рядом, сжимая поводья своей кобылы.

— Ты уверена, что не хочешь остаться? — спросил Геральт.

— Уверена, — ответила Йеннифэр. — Я не создана для крепостей. И для... семейных ужинов.

— Йен...

— Не надо, Геральт. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Мы простились вчера. Не усложняй.

Она перевела взгляд на Лютика, который стоял чуть поодаль, сжимая лютню.

— Подойди.

Лютик подошел. Его сердце колотилось где-то в горле.

Йеннифэр наклонилась с лошади, взяла его за подбородок, заглянула в глаза.

— Ты бледный, — сказала она. — И дрожишь.

— Я всегда такой, когда рядом с тобой, — ответил он.

— Умник. — Она отпустила его. — Береги его. И себя. Ты теперь... нужен.

Она ударила лошадь пятками и понеслась к воротам, не оглядываясь.

Цири обняла Геральта на прощание, потом Лютика.

— Я скоро вернусь, — сказала она. — Приглядывайте тут за Детлаффом, а то он еще кого-нибудь сожрет.

— Он обещал не есть людей, — сказал Лютик.

— Люди — самые вкусные, — донеслось из угла двора.

— Детлафф, замолчи! — крикнули все хором.

Цири рассмеялась, вскочила на лошадь и ускакала следом за Йеннифэр.

Геральт и Лютик стояли у ворот, глядя, как две фигуры исчезают в утреннем тумане.

— Ну вот, — сказал Лютик. — Я жив. И даже не превращен в жабу.

— Она передумала, — ответил Геральт.

— Почему?

— Потому что она увидела, что я счастлив. А она... она хочет, чтобы я был счастлив. Даже если не с ней.

Лютик повернулся к нему.

— Ты счастлив?

Геральт посмотрел на него долгим взглядом. На седую прядь. В его глаза. На улыбку, которая, наконец, стала настоящей.

— Да, — сказал он. — С тобой — да.

***

Каэр Морхен. Та же стена. Закат.

Они сидели на стене, как делали это уже сотню раз. Лютик играл тихую мелодию на новой лютне — той самой, от мастера Иво, которую Геральт заказал втайне и подарил утром, за день до приезда Йеннифэр.

— Ты специально ждал последнего дня, чтобы подарить? — спросил Лютик тогда, когда еще не знал, что Йеннифэр уже в пути.

— Нет, — ответил Геральт. — Просто она пришла. Лютня. А Йен... приехала позже. Я не хотел, чтобы твоя радость была омрачена ее присутствием.

— Ты боялся, что она ревнует к лютне?

— К тому, как ты на нее смотришь.

Лютик рассмеялся тогда — и сейчас, сидя на стене, вспоминая этот разговор, снова улыбнулся.

Сейчас он играл, а Геральт сидел рядом, обняв его за плечи.

— Геральт?

— Ммм?

— Знаешь, я думал, что после битвы с демоном я буду... другим. Сломанным.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что сломаться можно, только если сдаться. А я не сдался.

— Ты никогда не сдаешься, — сказал Геральт. — Даже когда я просил.

— Потому что я знал: если я уйду, ты останешься один. А я не хотел, чтобы ты был один.

Геральт повернулся к нему, заглянул в глаза.

— Я больше не один.

— Я знаю. — Лютик улыбнулся. — Теперь у тебя есть не только я. Есть Цири. Регис. Детлафф. Даже Ламберт, хоть он и придурок.

— Ламберт — придурок.

— Это мы оба знаем.

Они помолчали, глядя на звезды.

— Геральт?

— Да?

— Ты боишься будущего?

— Да.

— И чего ты боишься?

— Потерять то, что нашел.

Лютик отложил лютню, повернулся к нему, обхватил его лицо ладонями.

— Не потеряешь. — Он поцеловал его — легко, почти невесомо, как обещание. — Я теперь живучий. Даже демон не смог меня убить — значит, и никто не сможет.

— Кроме тебя самого, — поправил Геральт.

— Это уже не в счет.

Он поцеловал его снова — глубже, дольше, и Геральт ответил, прижимая его к себе, вжимая в каменную кладку стены.

Когда они отстранились, Лютик прошептал:

— Я люблю тебя, Геральт из Ривии.

— Я тоже тебя люблю, — ответил ведьмак. — Даже когда ты раздражаешь.

— А я — даже когда ты молчишь по три дня.

— Это редкость.

— Вот и цени.

Ведьмак снова поцеловал его — нежно, мягко, но в этом поцелуе было столько всего, что у Лютика закружилась голова. А потом поцелуй стал глубже.

Губы Геральта были горячими, настойчивыми, его язык скользнул между губ Лютика, и бард ответил — жадно, отчаянно, как будто это был их последний раз.

— Здесь? — прошептал Лютик, когда Геральт отстранился на секунду.

— Здесь, — ответил ведьмак. — Я хочу, чтобы звезды видели.

Он потянул Лютика за собой, укладывая на теплые камни стены. Ночь уже опустилась на долину, звезды горели ярко, и холодный ветер обжигал кожу, но им было жарко — так жарко, что, казалось, камни вот-вот задымятся.

— Раздевайся, — приказал Геральт, стаскивая с себя куртку.

Лютик не заставил себя ждать. Рубашка полетела вниз, штаны последовали за ней, и вот он уже лежал на спине, глядя на звезды и на Геральта, который нависал над ним, сжимая его бедра.

— Ты дрожишь, — сказал Геральт.

— От холода, — солгал Лютик.

— Врешь.

Геральт наклонился и прикусил его сосок — резко, до легкой боли. Лютик выгнулся, вцепился в его плечи.

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Сейчас. Прямо здесь.

Геральт не заставил ждать. Он приподнял бедра Лютика, и бард почувствовал, как пальцы ведьмака, смоченные слюной, скользят между ягодиц, проникая аккуратно внутрь, растягивая его, готовя.

— Давай, — выдохнул Лютик. — Не будь таким нежный.

Геральт вошел — одним резким, глубоким движением. Лютик вскрикнул, но не от боли, а от переполнявших ощущений. Камни стены были холодными под спиной, звезды — яркими над головой, а внутри — жарко и полно.

— Ты... черт... — Геральт двигался жестко, ритмично, каждый толчок отдавался в теле Лютика волной наслаждения. — Ты так хорош...

— Геральт, я сейчас кончу...

— Знаю..

Геральт ускорился, прикусил шею Лютика, и бард почувствовал, как мир взрывается миллионом осколков. Он кончил с криком, впиваясь ногтями в спину ведьмака, а Геральт последовал за ним — с низким, хриплым стоном, зарываясь лицом в его шею.

Они лежали на стене, тяжело дыша, глядя на звезды.

— Надеюсь, нас никто не видел, — сказал Лютик.

— Ламберт, наверное, смотрит в подзорную трубу, — ответил Геральт.

— Пусть завидует.

Они рассмеялись — оба, устало, счастливо.

— Пошли в спальню, — сказал Лютик. — Я хочу продолжения.

— Ты ненасытный.

— Ты сам меня таким сделал.

Они ворвались в комнату, даже не зажигая свечей — луны и звезд за окном было достаточно. Геральт повалил Лютика на кровать, стащил с него штаны, которые он натянул только для того, чтобы пройти через коридор, и снова вошел в него — без подготовки, грубо, страстно.

— Геральт! — выдохнул Лютик.

— Молчи, — прошептал ведьмак, двигаясь. — Я хочу слышать только твои стоны.

Лютик не молчал. Он стонал, кричал, впивался ногтями в спину Геральта, обхватывал его ногами, толкаясь навстречу. Они перекатились с кровати на пол — и продолжили там, на толстом ковре.

— Ты... ты с ума сошел, — прошептал Лютик, когда Геральт приподнял его бедра и вошел снова.

— Да, — согласился ведьмак. — Из-за тебя.

Он прикусил его нижнюю губу, провел языком по шее, спустился к груди, к животу, ниже. Лютик вцепился в его волосы, когда горячий рот обхватил его член, и закричал — громко, не стесняясь.

— Хватит, — простонал он, когда был уже на грани. — Я хочу... я хочу тебя внутри..

Геральт поднял голову. Его глаза в лунном свете горели желтым.

— Проси, — сказал он.

— Пожалуйста, Геральт. Я хочу тебя. Внутри.

Геральт перевернулся, и Лютик оказался сверху. Он опустился на член ведьмака медленно, чувствуя, как тот наполняет его, растягивает, заставляет забыть обо всем на свете.

— Вот так, — прошептал Геральт, сжимая его бедра. — Двигайся.

Лютик двигался — сначала медленно, потом быстрее, отдаваясь ритму, глядя в глаза Геральта, которые горели в темноте. Он чувствовал каждую его мышцу, каждое биение сердца.

— Я люблю тебя, — сказал он, кончая.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Геральт, кончая следом.

Они лежа все также на ковре обнялись, облитые потом и друг другом.

— Это было... — начал Лютик.

— Еще не всё, — перебил Геральт.

Он поднялся одним плавным движением, подхватил Лютика под бедра и, не выпуская из себя, поднял его на руки. Бард ахнул, обхватив ногами его талию, и почувствовал, как член ведьмака скользнул глубже от этого движения.

— Ты... с ума сошел, — прошептал Лютик, вцепившись в его плечи.

— Давно, — ответил Геральт, неся его к окну.

Он усадил Лютика на широкий каменный подоконник. Холодное стекло прижалось к спине барда, и он вздрогнул — от контраста: ледяное сзади, раскаленное спереди, внутри. Геральт навис над ним, придерживая за бедра, и продолжал двигаться — ритмично, глубоко, почти жестоко.

— Ты не устал? — выдохнул Лютик, закидывая голову назад и ударяясь затылком о раму.

— Я ведьмак, — Геральт наклонился, прикусил его нижнюю губу, провел языком по ней, втянул в рот, заставляя Лютика стонать прямо себе в рот. — А ведьмаки не устают.

— Ты... ты врешь...

— Немного.

Геральт ускорился. Каждый толчок отдавался в теле Лютика волной жара, от пальцев ног до макушки. Он чувствовал, как член ведьмака пульсирует внутри, как напряжены его бедра, как тяжело дышит Геральт — хрипло, зверино, почти опасно.

Лютик рассмеялся — отрывисто, задыхаясь, — но смех перешел в стон, когда Геральт, не выходя, развернул его лицом к стеклу, прижал грудью к холодной поверхности и вошел снова — глубже, резче, заставляя барда вскрикнуть.

— Смотри, — прошептал Геральт ему на ухо, горячо, влажно. — Смотри, кто нас видит.

За окном была ночь. Звезды и луна. И никого.

— Там никого, — простонал Лютик, упираясь ладонями в стекло.

— А ты представь, — ответил Геральт, вжимаясь в него сзади. — Представь, что весь мир смотрит. И видит, что ты — мой.

— Твой, — выдохнул Лютик. — Всегда твой.

Он кончил первым — с тихим, сдавленным криком, кончая на холодное стекло, на подоконник, на свои собственные пальцы. Его тело свела судорога, мышцы сжались вокруг члена Геральта, и ведьмак зарычал — глухо, низко, — кончая следом, глубоко внутри, пульсируя, заполняя его теплом.

Они замерли на секунду, тяжело дыша, облитые потом, прижатые друг к другу и к холодному стеклу.

— Теперь хватит? — спросил Геральт, утыкаясь лицом в его шею.

— На кресле, — выдохнул Лютик, поворачивая голову и ловя его губы для поцелуя. — Я хочу на кресле.

— Ты ненасытный.

— Ты сам меня таким сделал.

Геральт закатил глаза, но послушался.

Он вышел из него медленно, нехотя — Лютик почувствовал, как пустота внутри становится холодной и неправильной. Но Геральт тут же подхватил его на руки, отнес к камину и усадил к себе на колени в большое дубовое кресло.

Лютик опустился на него, чувствуя, как член ведьмака снова входит — плавно, глубоко, до самого основания. Он выгнулся, запрокинул голову, и Геральт воспользовался этим — впился поцелуем в его шею, прикусил, провел языком по пульсирующей жилке.

— Ты так красиво стонешь, — прошептал он, обхватив ладонями ягодицы Лютика и помогая ему двигаться. — Я мог бы слушать тебя вечность.

— А я мог бы... — Лютик запнулся, когда Геральт слегка сместил бедра и член его задел ту самую точку, — ...мог бы кончать вечность.

— Попробуем.

Они двигались медленнее, чем на подоконнике. Нежнее. Почти лениво. Геральт водил руками по его спине, по бокам, по груди — везде, где мог достать. Сжимал соски, большими пальцами, заставляя Лютика вздрагивать и сжиматься вокруг него. Проводил ногтями по животу, оставляя красные полосы. Зарывался пальцами в его волосы, наматывая их на кулак и слегка тянул, заставляя Лютика задирать подбородок выше.

— Ты мой, — прошептал Геральт, глядя в затуманенные глаза барда.

— Твой, — ответил Лютик, обводя языком его нижнюю губу. — Весь. До последнего стона.

Он начал двигаться быстрее — сам, без помощи Геральта, поднимаясь и опускаясь на его члене, чувствуя, как тот скользит внутри, как напрягаются мышцы ведьмака, как его пальцы впиваются в бедра, помогая, направляя, владея.

— Я сейчас, — выдохнул Лютик.

— Жди, — приказал Геральт, сжимая основание его члена, не давая кончить.

— Не могу...

— Можешь. Ради меня.

Лютик закусил губу до крови, чувствуя, как пульсирует внизу живота, как весь мир сузился до точки соприкосновения их тел, до жара внутри, до рук, которые держали его на грани.

— Геральт... — взмолился он.

— Кончай, — разрешил ведьмак, отпуская его.

И Лютик кончил — не криком, а тихим, протяжным стоном, выдыхая имя Геральта в его шею. Член ведьмака дернулся внутри, и Геральт кончил следом — с низким рыком, прижимая Лютика к себе так сильно, что затрещали кости.

Огонь в камине почти догорел, оставляя после себя только красные угли, которые пульсировали в такт их дыханию. Тихо потрескивали последние поленья, и где-то далеко, в коридоре, раздавались шаги — Ламберт, наверное, или Эскель, но звук был таким далеким, будто из другого мира.

Они сидели в кресле, обнявшись, еще соединенные, еще дышащие в унисон.

Лютик первым пришел в себя.

Он открыл глаза, увидел профиль Геральта — спокойный, расслабленный, почти детский в этой беззащитности — и почувствовал, как внутри разливается что-то теплое и тягучее. Не страсть даже. Что-то другое. Благоговение.

Он осторожно, медленно приподнялся, чувствуя, как член Геральта выскальзывает из него, оставляя после себя чувство пустоты и потери. Геральт чуть сдвинулся, но не проснулся — только выдохнул тихо, и его руки, лежавшие на бедрах Лютика, соскользнули вниз.

Лютик посмотрел на него. На разметавшиеся по подлокотнику серебряные волосы. На шрамы на груди, которые он знал наизусть. На расслабленный рот, из которого вырывалось ровное, спокойное дыхание.

— Геральт, — прошептал он.

Ведьмак не ответил.

— Геральт, — повторил Лютик, наклоняясь и целуя его в уголок губ. — Проснись.

Геральт дернулся — рефлекторно, по-ведьмачьи, — но Лютик уже был готов. Он положил ладонь ему на грудь, чувствуя, как сердце ускоряется под пальцами.

— Я не сплю, — сказал Геральт, не открывая глаз. — Наблюдаю.

— За чем?

— За тем, как ты смотришь на меня.

— И что ты видишь?

— Что ты хочешь меня. Снова.

Лютик усмехнулся.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Я ведьмак.

— Это не ответ.

— А это и не вопрос.

Геральт наконец открыл глаза. В полумраке комнаты, освещенной только углями в камине, его желтые зрачки горели мягким, приглушенным светом.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Тебя, — просто ответил Лютик. — Но по-другому.

— Как?

— Дай мне...

Он не договорил. Вместо этого он сполз с колен Геральта, опускаясь на пол перед креслом. Колени ударились о каменные плиты, но он не заметил боли. Он посмотрел на Геральта снизу вверх — на его все еще возбужденный член, блестящий от их совместной влаги, — и медленно, демонстративно облизал губы.

— Позволишь? — спросил он.

Геральт смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Его дыхание стало глубже.

— Ты уверен?

— Я никогда не был так уверен.

— Тогда... делай.

Лютик наклонился.

Он не стал брать в руки — сначала только дыхание, горячее, влажное, на чувствительную головку. Геральт дернулся, вцепился пальцами в подлокотники, но промолчал.

— Трогай меня, — прошептал Лютик, не поднимая головы. — Я хочу чувствовать твои руки.

Геральт не заставил ждать. Его пальцы вплелись в волосы Лютика — нежно, почти ласково, поглаживая седую прядь, массируя затылок.

Лютик провел языком по всей длине — медленно, со вкусом, смакуя каждый миллиметр. Он чувствовал, как член Геральта пульсирует под его языком, как напрягаются мышцы живота ведьмака, как учащается дыхание.

— Ты так хорош, — прошептал Геральт. — Откуда ты умеешь... так?

— У меня богатая жизнь была, — ответил Лютик, отрываясь на секунду. — До тебя.

— Не хочу знать, — выдохнул Геральт, но его пальцы сжались в волосах барда чуть сильнее — то ли от ревности, то ли от удовольствия.

— И не надо, — Лютик широко раскрыл рот и взял его в себя — глубоко, почти до горла.

Геральт застонал — низко, хрипло, совсем не так, как обычно. В этом стоне было что-то непривычное, сломленное, почти умоляющее.

— Лютик...

Бард не ответил. Он был слишком занят.

Он двигал головой вверх-вниз, чувствуя, как член скользит по языку, упирается в небо, в горло. Он брал глубоко, замирал на секунду, чувствуя, как не хватает воздуха, и отстранялся, обводя головку языком, собирая капли предэякулята.

Он работал губами, языком, руками — гладил внутреннюю сторону бедер Геральта, сжимал его яйца, массировал, поддразнивал.

Геральт сходил с ума.

Его пальцы то сжимались в волосах Лютика, то расслаблялись, он не знал — то ли оттолкнуть, то ли прижать еще сильнее. Он что-то бормотал — проклятия, имя Лютика, бессвязные слова на древнем языке, — и его бедра начали двигаться навстречу, неконтролируемо, почти судорожно.

— Я сейчас, — выдохнул он.

Лютик поднял голову, посмотрел на него снизу вверх — с покрасневшими губами, влажными от слюны, с глазами, полными желания и какой-то странной, почти болезненной нежности.

— Кончи мне в рот, — сказал он. — Я хочу почувствовать тебя.

Геральт зарычал — низко, зверино, — и кончил.

Горячая, соленая жидкость залила рот Лютика. Он не сглотнул сразу — замер, чувствуя, как пульсирует член на языке, как стихают судороги, как Геральт тяжело дышит, откинувшись на спинку кресла.

Потом он сглотнул. Медленно, демонстративно, обводя языком губы.

— Ты, — прошептал Геральт, не открывая глаз, — ты просто... убийца.

— Я бард, — ответил Лютик, поднимаясь и садясь к нему на колени. — Я дарю удовольствие.

Геральт обнял его, прижал к себе, уткнулся лицом в его спутанные, влажные волосы.

— Люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Лютик. — Я тоже.

Они сидели в кресле, обнявшись, глядя на догорающий огонь в камине.

Тихо потрескивали угли, где-то далеко кричала сова, и ночь за окном становилась светлее — рассвет приближался.

— Завтра повторим? — спросил Лютик, лениво водя пальцем по шраму на груди Геральта.

— Завтра, — пообещал Геральт, целуя его в макушку. — И послезавтра. И всегда.

— Даже когда мы состаримся?

— Мы не стареем. Я — ведьмак. А ты... ты просто слишком упрямый, чтобы умирать.

— Это мое лучшее качество.— Одно из.

Лютик улыбнулся и закрыл глаза. И усталые, но довольные, в объятиях друг друга задремали в кресле.