🌙 Часть 20. Возвращение Бури

Прошло несколько недель после истории с троллем. В Каэр Морхене наступило хрупкое, но ощутимое спокойствие. Отношения Геральта и Лютика обрели новую глубину после совместно пережитой моральной дилеммы. Они уже не просто любовники, связанные страстью и шантажом, а партнёры, прошедшие испытание.

Однажды вечером они сидели в главном зале. Лютик, вдохновлённый, наигрывал на лютне новую, на удивление лиричную и не похабную мелодию. Геральт, вопреки привычке, не просил его заткнуться, а слушал, полузакрыв глаза, откинувшись в кресле. Его пальцы лежали на подлокотнике, и мизинец почти касался руки Лютика, лежавшей на струнах. Это был крошечный, почти незаметный жест, но для них обоих он значил больше, чем любые слова.

Воздух в зале вдруг застыл. Пламя в камине дрогнуло и припало к поленьям, словно в страхе. Геральт мгновенно открыл глаза, его тело напряглось, будто перед боем. Лютик оборвал аккорд на полуслове, и струны жалобно звякнули.

Они появились в дверях беззвучно, как призраки. Цири — в дорожных кожаных доспехах, её пепельные волосы были собраны в практичный пучок, а на лице застыло выражение решимости, смешанной с усталостью. И Йеннифэр.

Она была похожа на королеву, вернувшуюся в своё разорённое королевство. Высокая, прямая, в чёрном платье, от которого веяло холодом и звёздной пылью. Её фиолетовые глаза, словно раскалённые аметисты, медленно обвели зал, скользнули по Геральту, и наконец остановились на Лютике. В них не было прежней ярости. Там была ледяная, бездонная пустота, куда страшнее любого гнева.

Лютик почувствовал, как кровь стынет в его жилах. Он инстинктивно отодвинулся от Геральта, но ведьмак, наоборот, выпрямился и его рука легла на эфес меча — не для того, чтобы обнажить его, а как на якорь, на единственную точку опоры в обрушившемся мире.

— Йеннифэр, — произнёс Геральт. Его голос прозвучал низко и ровно, но Лютик, сидевший рядом, уловил в нём лёгкую хрипотцу.

— Мама... — тихо сказала Цири, и в её обращении к Йеннифэр слышалась и мольба, и предупреждение.

Чародейка проигнорировала их обоих. Она сделала несколько бесшумных шагов вперёд, её взгляд был прикован к Лютику.

— Так вот он, — её голос был тихим, словно шелест ядовитых листьев. — Тот, ради кого было разрушено всё. Ты не выглядишь стоящим такого разрушения, бард.

Лютик сглотнул, пытаясь найти хоть каплю своего обычного красноречия, но его горло было сжато тисками страха.

Цири шагнула между ними, как когда-то в пылающем Цинтре.

— Хватит, — сказала она твёрдо. — Всем. Мы будем говорить. Спокойно. Или я сама разнесу эту крепость, и вам будет не до выяснения отношений.

Йеннифэр наконец перевела взгляд на Геральта.

— Говори. Я даю тебе одну попытку. Одну.

Геральт медленно поднялся. Он не смотрел на Йеннифэр с вызовом, не искал оправданий. Он смотрел на неё с тем пониманием, которое рождается только между людьми, прошедшими бок о бок через огонь и воду.

— Я не собирался ранить тебя, Йенн, — начал он. — Это... случилось. Не как вспышка. Это прорывалось годами. Ты знаешь меня. Ты знаешь, что я всегда... отгораживался.

— От меня?— в её голосе впервые дрогнула сталь.

— От всех. От себя. Он... — Геральт кивнул в сторону Лютика, который сидел, бледный как полотно, — ...он проломил эти стены, даже не пытаясь. Просто будучи собой. Назойливым, глупым, невыносимым... и бесконечно верным. И я... устал отгораживаться.

Йеннифэр слушала, не двигаясь. Слёз не было. Была лишь сосредоточенная, почти научная внимательность.

— И что же он даёт тебе, чего не могла дать я? — спросила она, и в этом вопросе не было издёвки, лишь горькое любопытство.

— Покой, — неожиданно для всех, включая себя, ответил Геральт. — С тобой, Йеннифэр, всегда была буря. Прекрасная, ослепительная, та, ради которой стоит жить. Но вечная буря истощает. С ним... тихо. И в этой тишине я наконец услышал самого себя.

Лютик смотрел на Геральта с таким изумлением и благодарностью, что, казалось, вот-вот расплачется.

Йеннифэр медленно обернулась к Цири.— И ты? Ты знала?

Цири вздохнула и устало улыбнулась.— Подозревала. С тех пор, как впервые увидела, как он смотрит на Геральта, когда тот не видит. Не так, как все — с отвращением, страхом или благоговением. А как на... человека. С тех пор, как Геральт, всегда такой молчаливый, начал отвечать на его бесконечную болтовню хоть одним словом. Да, мама. Я знала. И я рада.

— РАДА? — это слово сорвалось с губ Йеннифэр, и в нём впервые прорвалась боль.

— Рада, что он наконец-то позволил кому-то подойти так близко! — воскликнула Цири. — Рада, что он не останется один в этой своей вечной, молчаливой башне! Да, он выбрал не тебя. И мне жаль, мне правда жаль, потому что я люблю вас обоих. Но он выбрал того, кто нужен ему сейчас. И я приму его выбор. Как и тебе стоит попытаться.

Лютик, не в силах больше молчать, робко поднялся.

— Йеннифэр... я... я никогда не хотел этого. Не хотел причинять тебе боль. Я понимаю, что для тебя я всего лишь...

— Заткнись, Лютик, — оборвала его Йеннифэр, но без прежней ярости. Это было усталое, почти машинальное указание. Она снова посмотрела на Геральта. — Ты счастлив?

Геральт встретил её взгляд. — Да.

Йеннифэр закрыла глаза. Казалось, она взвешивала это слово на невидимых весах всей их совместной жизни. Когда она открыла их снова, буря в них утихла, сменившись бесконечной, звездной усталостью.

— Тогда чёрт с тобой, — прошептала она. — Я не прощу тебя. Не сейчас. Возможно, никогда. Но... я перестану пытаться тебя возненавидеть. Это истощает.

Она повернулась к выходу.

— Я не вернусь сюда. Цири... ты поедешь со мной?

Цири посмотрела на Геральта, потом на Лютика, и снова на Йеннифэр.

— Я провожу тебя до границ долины. А потом вернусь. Мне кажется, — она горько усмехнулась, — что моим «родителям» сейчас нужен присмотр. Обоим.

Дверь закрылась за Йеннифэр и Цири. В зале снова воцарилась тишина, но на этот раз она была иной. Не гнетущей, а... очищающей. Как после грозы.

Лютик стоял, не двигаясь, глядя на дверь.— Она... она не убила меня, — пробормотал он с глупым изумлением.

— Я же говорил, — Геральт тяжело опустился в кресло. — Она сильнее этого.

— А что теперь? — Лютик наконец посмотрел на него.

— Теперь, — Геральт потянулся за кувшином с элем и налил в два кубка, — мы живём. Со всеми вытекающими.

Он протянул один кубок Лютику. Тот взял его дрожащей рукой.

— Знаешь, — Лютик сделал глоток и поморщился, — когда Цири назвала меня своим «родителем»... это было чертовски странно.

Геральт фыркнул.— Не обольщайся. Для неё ты всё равно что домашний питомец, который неожиданно стал членом семьи.

— О, а я и не сомневался! — Лютик уже возвращался к своему обычному состоянию. — Но знаешь что? Я, кажется, не против. Быть твоим... домашним питомцем. -Он подмигнул.

Геральт покачал головой, но в его глазах светилась та самая тишина, о которой он говорил.

В этот момент в зал вошёл Регис, поправляя очки. Он окинул взглядом их обоих, застывшую сцену с кубками, и многозначительно поднял бровь.

— Интересно, — произнёс он, подходя к камину и грея руки. — Кажется, ураган миновал. По крайней мере, этот.

— А следующий уже на горизонте, — мрачно пошутил Геральт.

— О, не сомневаюсь, — улыбнулся вампир. — Но, как показывает практика, самые крепкие корабли строятся не для штиля, а для шторма. И, должен признать, — он кивнул в их сторону, — у вас получается довольно прочное судно. —Любовь — это всегда ураган. Главное — не дать ему вас разорвать на части.

Лютик сладко потянулся и пересел на подлокотник кресла Геральта, бросив руку ему на плечо.— Слышишь, Геральт? Мы — прочное судно.

Геральт не оттолкнул его. Он просто сделал ещё один глоток эля и посмотрел на огонь в камине. Впереди были слухи, опасности, непонимание и, возможно, новые угрозы. Но впервые за долгое время он чувствовал, что встречать их ему будет не в одиночку. И в этом была своя, странная и несовершенная, но настоящая правда.

Игра, определённо, только начиналась.