глава 37 - "база, ситуация sos"

Гримерка пахла его потом, лаком для волос и сладковатым ароматом текилы из подаренной кем-то бутылки — подарок, который Лука даже не открыл. Маринетт всё сидела на диване и разглядывала два больших зеркала, окруженная лампочками, и чувствовала себя как на допросе. Только следователь был один — её собственный пульс, стучащий в висках.

Дверь открылась бесшумно.

Он вошел, и воздух сразу стал другим. Маринетт чуть ли не подавилась, когда снова увидела Луку, ещё больше помятым и очень уставшим от притворных улыбок вип-гостям. Он скинул мокрый от пота пиджак, обшитый пайетками и стразами, на спинку стула, провел рукой по волосам, сметая стайлер. Взглянул на её, словно удивляясь, что она действительно осталась. Его лицо — усталое, разгоряченное сценой — смягчилось, но в глазах промелькнула та самая острая, знакомая Маринетт осторожность. Как перед диким зверьком, которого не хочешь спугнуть.

— Я не думал, что ты... останешься, — сказал он, голос — низкий, простуженный пением. Её песнями.

Маринетт почувствовала, как язык прилип к нёбу. Она пришла сюда на волне какого-то слепого порыва, а теперь этот порыв выдохся, оставив после себя вакуум. Что делать? Что говорить? «Концерт был суперский, уже жду следующий!» — банально. «Я думаю, я влюбляюсь в тебя. » — невозможно.

— Концерт... — начала она и замерла, потому что это было начало всех её прошлых, неудачных диалогов с ним. Концерт, погода, уроки... всё, кроме главного.

Лука медленно, давая ей время отпрянуть, подошел к мини-холодильнику, достал две бутылки воды. Протянул одну ей.—Спасибо, что пришла, — повторил он, как будто это была единственная безопасная фраза во всей Вселенной. Он открутил крышку, сделал большой глоток, глядя куда-то мимо неё, в своё отражение в зеркале.

— Ещё бы я не пришла, когда билеты достались по блату! — Маринетт чуть расслабилась, выдавая даже что-то напоминающее улыбку. Она взяла бутылку. Пластик был холодным, и это немного вернуло её к реальности. — Новые песни... — снова попыталась она. — Они... другие. Не такие, как в альбоме.

Он кивнул, прислонившись к стене. Не садился. Будто был готов в любой момент раствориться, если она этого захочет.

— Альбом был о прошлом. О том, что было. А эти... — он замялся, подбирая слова, которые не обожгут. — ...о том, что, может быть, ещё может быть. Если очень повезёт.

Тишина снова нависла, липкая и неудобная. Маринетт смотрела на свои колени. Она видела его кроссовки в поле зрения — он не двигался. Он ждал. Всегда ждал. И от этого ей хотелось кричать, потому что она не знала, чего он ждет. Чего ждет она сама.

— Лука... — имя сорвалось с губ шёпотом.— М? — он повернул к ней только голову, а она уже считывала с его лица, дикую усталость. Ему бы домой, в кровать и поспать. Но почему то она была уверена, что этот балбес завалится в студию и не вылезет до следующей недели. Мари подняла на него глаза. Он смотрел на неё так, будто читал книгу на неизвестном языке, пытаясь угадать смысл по картинкам. Без требований. Просто... смотрел.—Мне... страшно, — выдохнула она, и это было не то слово. Не «страшно», а «непонятно», «неловко», «я потерялась». Но другого у неё не было.

Его лицо не изменилось. Не стало ни мягче, ни жестче. Он просто принял это. Как факт. Как погоду. О том, что было в его квартире несколько дней назад определëнно нужно было поговорить. Он дал ей время. Не настаивал, не гнал, а терпеливо ждал, внутри сгорая от волнения за то, что его отвергнут. Поэтому вылил всё волнение в новые песни. Потом у него закрались сомнения, а не поспешил ли он. Она не так давно отмела Адриана в сторону, а тут он нарисовался. Но с другой стороны, ему должно быть по барабану на Агреста. Тот упустил свои шансы, что сами летели ему в руки, теперь снова Лука делиться не намерен. Как жадный ребёнок в песочнице, он не поделится своими игрушками. Он понимал, чего она страшилась.

— Я знаю, — тихо сказал он. — и понимаю почему.

Он сказал это так просто, что её сжало внутри. Он не стал приукрашивать, не стал говорить «не бойся» или «я тебя не трону». Он признался в своей уязвимости, как всегда делал — без фанфар, но и без стыда. И в этом была странная сила.

— Мы же... уже пробовали, — прошептала она, глядя на кольцо на его руке, которое он носил с колледжа. — И всё развалилось. Потому что я...— Потому что мы были детьми, Мари, — он перебил её мягко, но твердо. Не дал ей договорить, не дал взвалить на себя вину. — Я был бесхребетным сопляком, который хотел всех сдружить и никого не рассорить. А ты... ты пыталась угодить всем, включая меня. Это был не наш тайминг.

Он оттолкнулся от стены, наконец сделал шаг вперед, но не к ней, а к своей гитаре в чехле. Положил на неё ладонь, как бы ища опоры.

—Сейчас... я не прошу у тебя ничего. Честно. Я просто... рад, что ты здесь. После всего. После этих песен, которые, наверное, звучат как крик в твоё окно. Мне просто важно, что ты в радиусе слышимости.

Маринетт почувствовала, как комок в горле начинает рассасываться. Он не давил. Он... обозначал свое присутствие. Как маяк. Ты можешь плыть куда угодно, но он будет гореть на своем берегу. И от этого стало не легче, но... четче.

Она встала. Её ноги немного дрожали. Она подошла не к нему, а к его гримерному столику, где лежали разбросанные карандаши и клочки бумаги с обрывками аккордов. Её глаза упали на строчку, выведенную его размашистым почерком: «...и даже если это снова будет больно, то пусть. Потому что тишина без тебя — больнее».

Она быстро отвела взгляд, как будто подглядела что-то интимное. Сердце ёкнуло. Тот самый толчок, что привел её сюда.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала она в пространство, глядя на эти каракули. — Это не похоже на то, что было с... Это... тише. И громче одновременно. И от этого хочется бежать. Потому что если ошибешься с этим... всё разобьется и склеить ничего будет нельзя.

Она обернулась. Лука стоял, затаив дыхание, его глаза были широко открыты. Он ловил каждое слово, каждый оттенок, как музыкант ловит нужный звук.

— Я не хочу тебя сломать, Маринетт, — его голос сорвался. — Я бы скорее сам... Я не знаю. Я не хочу, чтобы ты бежала. Но если тебе нужно... я отойду. До следующего раза. Или навсегда.

Это был не ультиматум. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. И в этой капитуляции было больше силы, чем в любом наступлении.

Маринетт покачала головой. Нет. Бежать она не хотела. Она хотела... понять. И для этого ему нужно было оставаться здесь. Рядом. В этой липкой, неловкой, невыносимой близости.

— Не уходи, — выдохнула она. Это не было признанием. Это было просьбой о перемирии. О праве на свою путаницу.

Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, уставшей улыбке. Он кивнул. Один раз. Понял.

— Тогда... может, пойдем отсюда? Воздух спёртый. Я проголодался как волк. А ты, — он вдруг позволил себе легкую, почти старую искру в глазах, — наверняка забыла поесть, рисуя эскизы до последнего.

Она потупилась, потому что он был прав, как всегда. Хоть она и не скажет того, что до последнего залипала на его видео в сети, она кивнула с улыбкой полной неловкости. И в этой его чудовищной правоте о таких простых вещах было что-то невероятно успокаивающее. Он видел её. Настоящую. Не Леди Баг, не дизайнера, не бывшую поклонницу Адриана. А её — вечно забывающую поесть, вечно сомневающуюся, вечно путаную Маринетт.

— Пойдем, — просто сказала она.

Они вышли, не касаясь друг друга. Между ними оставался сантиметр воздуха, который звенел, как натянутая струна. Ничего не было решено. Ничего не было ясно. Но когда он придержал для неё тяжелую черную дверь, и она проскользнула в проем, их взгляды встретились на долю секунды. И в его глазах она не увидела ни тени сомнения. Только терпеливую, бесконечную готовность ждать. Ждать, пока её тихий, пугливый внутренний голос наконец перестанет шептать и решится заговорить.

А по дороге к машине, в темноте парковки, её мизинец случайно задел его руку. И он не отодвинулся. И она — тоже. Этот микроскопический контакт горел на коже ярче, чем все софиты его концерта.

Они едут в закусочную. Музыка в машине — инструментальная, без слов. Маринетт смотрит в окно на мелькающие огни, а Лука сосредоточен на дороге, но его правая рука лежит на рычаге коробки передач так близко к её колену, что она чувствует исходящее от него тепло. Они не говорят ни о чувствах, ни о будущем. Они говорят о дурацком менеджере Луки, о новой коллекции Вивьен Вествуд, о том, как они давно не виделись с друзьями. Это обычный, бытовой, безопасный разговор. Но в этой безопасности теперь живет что-то новое — невысказанное, но признанное в своей сложности. Лука понял главное: её страх — не отторжение. Это баррикада, которую не штурмуют. К которой можно просто подойти, сесть рядом и молча ждать, когда из-за неё выглянет хозяин. И он готов ждать.

Как назло дорогу до известной всём студентам закусочной с великолепным меню, чтобы утолить голод, была перекрыта. Ремонтные работы, будь они неладны. Лука тихо выругался себе под нос, глухо хлопнув ладонью по рулю. Маринетт повернула в его сторону голову и изогнута бровь. Она не раз была свидетельницей того, что за это время Лука приобрёл навык ругательств, когда был недоволен. Но проводя эту параллель между прошлым Лукой и настоящим, она снова дивилась их различиям. Он был другим. Добрым и отзывчивым мальчишкой, что готов порвать всех за друзей и родных, что любил музыку всём сердцем, парнишка с синдромом спасателя и просто очень правильный воспитанная ребёнок. Сейчас же рядом с ней сидел взрослый парень, что имел гордость, принципы и чувства, которыми порой жертвует ради её комфорта. Но что осталось неизменным – любовь к музыке. У неё даже проскочила такая мысль, что музыку он, пожалуй, любил даже больше чем еë. Она это могла понять. Музыка ещё ни разу не бросила его ради другого. Музыка не давала ему ложной надежды и не заставляла ждать. Она была рядом с ним всю его жизнь, всегда, когда она была ему необходимо.

"Правильно ли я поступаю?" – задумалась Маринетт, всë ещё глядя на профиль Куффена. Теперь же ей казалось, что она просто пользуется его добротой к ней, его привязанностью и не хочет отпускать. Но как объяснить стук сердца, что разрывает грудную клетку как только она его видит. Достаточно увидеть видео, или даже простое фото, она плывёт как растекающаяся по асфальту лужа. "С Адрианом было совсем не так..." – подытожила она. Ведь с ним она пусть и заикалась, пусть краснела и смущалась, но того, что с ней происходит рядом с Лукой, не происходило при виде Агреста.

— Ты чего так смотришь? — усмехнувшись спросил Лука, не отрывая взгляда от дороги.

— Ни-ни чего! — потерялась она, приобретая багряный оттенок щек и возвращая глаза к виду за окном.

Доехать они смогли только до какого-то небольшого кафе с вывеской, подсвеченной тёплым освещением. Внутри было не так много места, как и людей в прочем. За стойкой для приёма заказов одиноко стояла девушка официант и протирала столешницу, но завидев вошедшую пару, приветливо поздоровалась.

— Добрый вечер, найти для вас хороший столик?

— Да, добрый, нам бы меню, а дальше мы сами. — ответил с ходу Лука.

— На этой неделе скидки всем парам пятнадцать процентов, при заказе пары латте с карамелью. — мило улыбнулась девушка, аккуратно складывая использованную ранее салфетку.

— Ага, спасибо.

А Маринетт показалось странным то ощущение, которое обволокло ее с ушей до пят. Поздоровались с обоими. Их приняли за пару. Но потом она одернула саму себя. Конечно, их приняли за пару, они приехали вместе и зашли тоже вместе. Они молодые парень с девушкой, не за отца с дочкой же их принимать.

Лука отвёл их к одному из дальних столиков у окна с мягкими на вид диванчиками. Они уселись на дин из них, а на противоположный кинули куртки. Маринетт всё никак не могла оторвать от него взгляда, пока он что-то печально в телефоне, а судя по лицу, отвечал Энджи на сообщение. Вскоре её снова поймали.

— Что случилось? Ты так смотришь...

— Все хорошо, правда, просто.. — замялась она, а что "просто"? Просто ты такой красавчик, что глаз не отвести? Или просто я не знаю как себя вести с парнем, к которому не знаю, что чувствую? — Просто выглядишь уставшим, тебе бы отдохнуть, а не развозить меня по таким местам.

Лука усмехнулся, пряча телефон в карман толстовки.

— Я отдохну, дома вечером, да и я голоден, подумал, ты бы тоже не отказалась поесть. — его глаза сверкнули странным огоньком прямо из-под чёлки.

— Но, уже вечер.

— Не важно.

***

За этот вечер Маринетт поняла для себя две важные вещи. Первая, Лука красив как черт, даже когда устал до смерти. Вторая, она точно испытывает к нему далеко не дружеские чувства. Понять ей это помогло то, что уже полчаса Лука спал на её плече. Как это произошло? Интересный вопрос. Да и причина то же весьма интересная. Вроде пару минут назад они уплетали чудесные блинчики и куриный отбив, запивая тем самым латте с карамелью. В теплом помещении, да ещё и после вкусной еды уставшего парня разморило, и он попросил дать ему пять минут, чтобы прикрыть слипающиеся от напряжения глаза. Мари не возражала, а "по-дружески" подставила своё плечо, на которое упала его голова.

Сначала прошли пять минуь, потом десять, а потом и все двадцать. Маринетт не двигалась. И, кажется, даже не дышала. Его парфюм всë ещё бил в ноздри хвоей с солью, а она то и дело склонялась к тому, что просто нюхает его как маньяк парфюмер. Но эта обстановка так кружила её голову. Тяжесть на плече напоминала, что она тут не одна и надо постараться самой не уснуть. Дюпен-чен то и дело время от времени проводила носом по его волосам, всë ещё уложенным стайлером, но уже сильно потрепаными. Приятный аромат мяты щекотал рецепторы. Его тепло рядом начинало казаться чем-то правильным. Не было и того смущения, что было в гримёрке, и того сомнения, что было в машине. Всё казалось таким, каким и должно было быть.

Весь момент прервала та же девушка официантка, что осторожно подошла к ним.

— Извините, но мы скоро закрываемся.

— Ах, да, простите, мы уже уходим. Дайте пять минут. — растерянно ответила Маринетт, на что работница с улыбкой кивнула и снова удалилась. — Эй, Лука... — она положила свою ладонь на его и не сильно сжала. — Лука просыпайся, нам пора уходить.

Тот с нежеланием разлепил глаза и с не понимаем огляделся. За окном ночной мрак, они одни и всë ещё в кафе.

— Боже, сколько время?

— Почти десять вечера.

— Что? Прости, я хотел всего на пару минут прикрыть глаза. — виновато посмотрел на неё Лука, вставая, чтобы взять их верхнюю одежду.

— Не извиняйся. Ты устал. И я была не против. — с нежным пониманием ситуации ответила Маринетт.

— Пойдём, я отвезу тебя домой.

Сначала Маринетт смутилась. "Домой? Зачем он повезёт меня к себе домой?" подумалось ей. А потом она дала себе смачную мысленную оплеуху. "Конечно, он отвезёт меня ко мне домой! Дура ты, Маринетт Дюпен-чен! Что ты забыла в его доме?"

***

Во дворе не было ни души. Его освещали лишь фары от машины Луки. Он вышел проводить её до входной двери в подъезд. Но на полпути она вдруг остановилась, беря всю волю в кулак, и развернулась к нему лицом.

— Спасибо тебе. За билеты и за вечер.. И за то, что подвёз, тоже спасибо.. — с долей неловкости пробормотала Маринетт, перебирая пальцы.

— Обращайся. — хмыкнул Лука, улыбнувшись и спрятав руки в карманы куртки.

В порыве нежелания так скоро прощаться, Маринетт притянула его ща шею в объятия. Лука сначала выпал в ступор, а после обнял в ответ, зарываясь носом в её волосы, что сладко отдавали персиком.

— Обязательно выспись, и отдохни. Завтра, чтобы тоже отсыпался, никакой студии! А то снова прийду выпинывать! — с наигранно строим голосом предупредила его Маринетт, рьяно прижимаясь к нему ближе.

— Хорошо-хорошо, Ма-ма-маринетт. — он погладил её по спине, как бы уверяя, что он "взрослый мальчик" и сможет позаботиться о себе.

Синеглазая на секунду отпрянула и тут же притянула обратно, оставляя на гладкой щеке поцелуй с отпечатком клубничного блеска для губ.

— Тогда, до встречи.

— До.. Встречи.. — промямлил опешивший Лука, разжимая руки и выпуская девушку из объятий. Он не успел и сказать ничего толком, смотря в след удаляющейся фигуры, за которой со скрежетом старых петель только что закрылась подъездная дверь.

Сегодня спать он ляжет поздно. Очень, очень поздно.