глава 38 - 25-й кадр страха

Неделя после того вечера пролетела в странном, звенящем ритме. Маринетт тонула в работе над новым проектом, спасала Париж на пару с Супер Котом, а Лука, как и обещал, действительно отдыхал первые два дня, о чем ей периодически сообщал смешными мемами и фотографией спящего на клавишах синтезатора кота. Их общение было легким, почти прежним, но теперь каждый текст, каждый смешок в голосовых сообщениях был пропитан тем самым невысказанным «что-то». Оно висело в воздухе, как сладкий, дурманящий аромат, от которого кружится голова.

Именно в таком слегка опьяненном состоянии, за чашкой утреннего кофе после незапланированной ночёвки у Альи, Маринетт открыла соцсети. Прокручивала ленту рассеянно, пока взгляд не зацепился за знакомый хэштег #LukaCouffaine и пост от одного из его старых друзей-музыкантов, Хадсона. Это была не новая фотография. Совсем нет. Дата стояла прошлогодняя, но это не стало поводом пропустить этот пост.

На снимке была вечеринка в какой-то студии. Воздух синий от дыма, гитары, разбросанные повсюду. В центре кадра — группа, видимо, друзей или просто знакомых, среди которых был и сам Лука. Он смеялся, откинув голову назад, одной рукой придерживая гриф гитары, а другой обнимая за плечи девушку. Девушку с огненно-рыжими волосами и дерзкой улыбкой. Она смотрела на него не в камеру, а в лицо, и во взгляде ее читалось восхищение, близость, обладание. Подпись под фото гласила: «Неразлучные дуэты бывают не только на сцене! Помните эту потрясающую парочку? Лука и Николь сводили всех с ума. Жаль, вы так и не записали тот трек, друзья!».

Мир сузился до экрана телефона. Звук утренней улицы за окном, пение птиц, гул кофемашины — всё исчезло. Осталось только жужжание в ушах и холодный, тяжелый камень, упавший с высоты прямо в солнечное сплетение. «Парочка». «Неразлучные». «Сводили всех с ума».

Маринетт не знала этой Николь. Никогда не слышала о ней. Лука никогда не упоминал. Почему? Потому что это было неважно? Или потому что было слишком важно?

Она машинально увеличила фотографию. Его рука лежала на плече девушки так естественно, так привычно. Его смех был непринужденным, счастливым. Таким, каким она видела его в последнее время всё чаще, но... это было не с ней. Это было год назад. С другой.

Разум пытался протестовать. «Это прошлое. Год — это много. Он же сейчас с тобой. Он ждал. Он написал те песни для тебя». Но сердце, это предательское, иррациональное сердце, сжалось в комок леденящей тревоги. А если она была той самой, из-за которой его песни в альбоме были такими грустными? А если он просто... переключился? А она, Маринетт, просто удобный вариант, знакомая гавань после бури? Но Лука не был таким, никогда он не заменял людей другими "вариантами".

Она отложила телефон, словно он обжигал пальцы. Кофе стал горьким и противным. Весь светлый, звенящий мир последних дней помутнел, покрылся трещинами ревности — тихой, ядовитой и такой ужасно стыдной ревности. Она не имела на нее права. Они же ничего не обещали друг другу. Он свободен. Он был свободен всегда.

Но тогда почему от одной мысли, что его смех, его тепло, его терпеливое ожидание когда-то принадлежали другой, хотелось свернуться калачиком и исчезнуть?

Алья тоже не была слепой и заметила странное изменение в настроении подруги. Ещё пару минут назад они болтали о странных и смешных трендах в интернете, об учёбе и, конечно, о парнях, а сейчас она сидела с бледным лицом и смотрела куда-то в пустоту.

Маринетт рассказала Алье всё, надеясь, что лучшая подруга поможет разобраться в собственных чувствах. Но Сезар только пожимала плечами и советовала прислушаться к внутреннему голосу. Ведь и она по началу сомневалась в своих чувствах к Нино. Он казался ей таким... незрелым... Вечно шутил на те темы, которые она не знала, обращался к друзьям со словом "чувак" и "старик" и совершенно не имел чувства такта. Но именно он всегда оказывался рядом. Не брезговал подтирать ей сопли, когда она болела. Приезжал посреди ночи, когда она оставалась одна дома. Пусть и неумело, но хотел быть опорой. И сейчас Алья ничуть не жалела, что дала ему шанс.

— Маринетт, ты в порядке? — осторожно спросила она, присажываясь за стол рядом с ней.

— Я не знаю, Алья, я так запуталась.

Сезар заметила телефон подруги и взяла его в руки. А увидев ту самую фотографию, примерно начала понимать, что так запутало Маринетт.

— Если ты про это фото, то не знаю, что тебя так смутило. Оно было сделано год назад. — хмыкнула Алья, делала глоток горячего кофе.

— Ну и что? Может для него это что-то значит? Но почему он ничего не говорил о какой-то... Николь..

— Он потому и не говорил о ней, потому что для него это не так важно. — на выдохе ответила шатенка, уже морально готовясь к очередной атаке "самобичевания" на свою подругу.

— А может потому, что я просто замена? Я напоминаю ему о ней? Он не хочет чувствовать себя одиноким, а я хороший повод? Или...

— Маринетт. — остановила её поток абсурдных предположений Алья, с громким стуком ставя свою кружку на стол. — Лука не тот человек, который будет искать кому-то замену.

— Но он так изменился за то время, что мы не виделись! Он стал совсем другим!

— Так и ты тоже стала совсем другой, Маринетт.

— Но... он бы рассказал...

— Но он бы не стал писать столько песен для тебя одной и делать из них целый альбом. — вдруг напомнила ей Алья, а потом перешла в стадию наступления. — И он бы не срывался с работы, чтобы просто отвезти твою больную голову из универа. И совершенно точно не стал бы ждать твоего ответа как партизан письма с окопа, если бы ты была заменой. Да, он изменился, повзрослел, но это не меняет того, какой он человек.

— Они так смотрят друг на друга... — грустно вздохнула синеглазая через несколько секунд.

— Смотрит только она. — Алья закатила глаза, понимая, что ее слова подруга благополучно пропустила мимо ушей, зациклившись на дурацкой фотографии.

— Он обнимает её!

— А ты что, ревнуешь? — Алья точно знала, как вбить ей в голову, что она не запуталась, а точно и бесповоротно влюбилась в Куффена.

— Я? — возмутилась Маринетт, приобретая красноватый цвет на лице. Для нее ревность была плохим знаком, знаком недоверия и сомнения в партнере, и когда-то она обещала себе не ревновать своего парня, если тот появится. Обвинение в ревности было сродни осуждению. — Я не ревную! Просто обидно, что я не знаю этот момент из его жизни!

— Будет еще обиднее, если покак ты обижаешься опоздать на пары. У тебя всего час. — решила отодвинуть эту тему Алья, случайно взглянув на время на настенных часах.

Маринетт тоже встрепенулась и подскочила со своего места как ужаленная. Уже не было времени на огорчения и ревность. Сегодня сдавать проект и опаздывать никак нельзя!

***

В университете эта проклятая ревность не покинула её. Она душила и разжигала в ней огонек, который заставлял своими искрами её сердце трепетать. Элана тоже была удивлена переменой в настроении подруги, но списала это на приход "этих дней" и посоветавала съесть чего-нибуть сладкого. Маринетт же сверлила взглядом стену и говорила, что с ней всё в порядке. Успокаивала она таким способом Элану или саму себя она не знала, но чувство предательства горело в ней синим пламенем, а голова начинала болеть.

На патруле это заметил и Супер Кот. Сначала он пошутил, что у Леди Баг кошка язык проглотила, раз за четыре часа та не обмолвилась с ним ни словом, не касающимся патруля. Потом он тоже заволновался, что в гражданской жизни его леди произошло нечто неприятное. Возможно, проблемы в семье, на учёбе или на работе, если она вообще работала. Но кот никак не связывал её молчание с сердечными переживаниями.

***

Лука же заметил перемену сразу. Вернее, почувствовал. Их вечерний звонок, уже ставший ритуалом, в этот раз был каким-то деревянным. Маринетт отвечала односложно, смеялась через силу, и в паузах между её репликами стояла не привычная задумчивая тишина, а напряженное, тяжелое молчание.

— Мари? С тобой всё в порядке? — спросил он на третий день этой странной отстраненности, уже не в силах притворяться, что не видит.

— Всё. Просто устала. Дела, — голос её звучал плоско, безжизненно.

— Может, прогуляемся? Или я приеду, привезу того самого жуткого супа, от которого, как ты говоришь, проходят все хвори? — в его голосе сквозила тревога, тщательно замаскированная под шутку.

— Нет! — она ответила слишком резко и сразу смягчила интонацию. — То есть... не надо. Спасибо. Мне правда надо работать.

Он замолчал. В трубке было слышно только его ровное дыхание. Она ждала, что он спросит в лоб: «Что случилось?» Но он не спросил. Он просто тихо сказал:

— Хорошо. Но если что... ты знаешь, где меня найти. Всегда.

И положил трубку. Это «всегда» прозвучало как ножевой удар. Верное, преданное, терпеливое. А она? Она сидела и травила себя чужим годовалым снимком, не имея смелости просто спросить.

Через час он прислал сообщение. Не текст. А черновой аудиофайл. Без пояснений. Она нажала play.

Звучала инструментальная мелодия. Только гитара и тихий, чуть слышный перебор струн и едва заметная партия синтезатора. Она была нежной, тревожной и бесконечно одинокой. Это была музыка вопрошания. Музыка ожидания в пустой комнате. В середине композиции гитара взяла несколько резких, минорных аккордов — звук сомнения, боли, — но затем мелодия возвращалась к основной теме, упрямой и полной надежды, как человек, который снова и снова стучится в закрытую дверь, веря, что его услышат.

Маринетт слушала, и слезы покатились по ее щекам сами, тихо и беззвучно. Это был его ответ. Ответ без слов. Он не знал причины её холодности, но чувствовал её боль. И вместо того чтобы требовать объяснений, он протягивал ей эту музыку, как протягивал тогда бутылку воды в душной гримерке. «Я здесь. Мне не всё равно. Я жду тебя».

Это переполнило чашу. Стыд за свою слабость, страх потерять это — потерять его — оказался сильнее яда ревности. Она не могла больше сидеть в этой ловушке собственных мыслей.

Было уже за полночь, когда она остановила такси у его дома. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она не звонила и не писала. Просто попросила его открыть дверь по домофону, поднялась по знакомой лестнице и постучала.

Дверь открылась почти мгновенно, будто он стоял за ней. Лука был в растянутой футболке и домашних спортивках, волосы растрепаны, под глазами тени усталости, но в глазах не было ни капли удивления. Была только глубокая, всепоглощающая тревога.

— Мари? Что случилось? — он шагнул вперед, глаза мгновенно пробежались по ней, ища признаки беды.

Она не могла говорить. Комок в горле был слишком велик. Она просто вошла внутрь, прошла в знакомую гостиную и остановилась посреди комнаты, дрожа.

— Я видела фотографию, — выдохнула она наконец, глядя куда-то в сторону. — Старую. Где ты с... с рыжей девушкой. Николь. Вас назвали парой.

Тишина. Потом она услышала его тихий, облегченный выдох. Не оправдания. Не гнев. Облегчение.

— А... Ники, — тихо произнес он. — Да. Мы... пытались что-то начать. Очень давно. Это длилось даже меньше месяца. Мы поняли, что мы отличные друзья и просто ужасные любовники. Слишком похожие, слишком... одинаковые. Она сейчас живет в Берлине, у нее еовая жизнь и своя группа. Мы иногда переписываемся о музыке.

Он подошел ближе, но не прикасался к ней. Снова давал пространство.

— Почему ты не сказал ничего? — прошептала она, наконец поднимая на него глаза. В них стояли слезы, смесь стыда, боли и страха.

— Потому что она никогда не имела к тебе никакого отношения, — сказал он твердо, глядя прямо в ее глаза. — Я бы рассказал. Но она... она была просто эпизодом. Попыткой отвлечься, забыться. Кадром из прошлого, который не имеет значения для настоящего. Для моего настоящего.

Его «мое настоящее» прозвучало так, что у нее перехватило дыхание. Он не сказал «для нашего». Он сказал «для моего». Признавая его абсолютную власть над своим сегодняшним днем.

— Мне стало страшно, — призналась она, и голос ее сломался. — Я подумала... что, возможно, я просто замена. Что те чувства, о которых ты поешь... они могли быть о ком-то другом. А я... я просто здесь, потому что удобно.

Лука закрыл глаза на секунду, как будто от физической боли. Когда он открыл их, в них горел такой интенсивный, такой беззащитный свет, что она отшатнулась.

— Никогда, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Ни одну песню за последний год я не смог бы спеть, глядя в чьи-то глаза, кроме твоих. Даже когда тебя не было рядом, я пел тебе. Ты — не замена. Ты — причина. Причина, по которой все остальное стало заменой тебя. Ты знаешь... у меня были девушки... но это были не те чувства, которые я пытался вырвать из себя. Это была не замена, а временное увлечение, попытка, которая ни к чему не привела. Я думал, я псих.

Он не двинулся с места, но каждое его слово было шагом навстречу, мостом, перекинутым через пропасть её сомнений.

— А эта ревность... — он произнес это слово мягко, без упрека. — Она... почти лестна.

Маринетт рассмеялась сквозь слезы, истерично, с облегчением. Она упала духом, позволила мелкому призраку прошлого отравить настоящее, а он... он назвал это лестным.

— Я глупая, — прошептала она, вытирая ладонью щеки.

— Нет. Ты живая, настоящая. — поправил он. — И ты здесь. Это единственное, что имеет значение.

И тогда она сделала шаг. Первый твердый, уверенный шаг за всю эту неделю терзаний. Она подошла к нему, подняла руки и положила ладони ему на грудь. Чувствовала, как сильно бьется его сердце под тонкой тканью. Оно стучало в том же бешеном ритме, что и её.

— Я не хочу бояться, — сказала она, глядя ему в грудь.

— Тогда не бойся, — он накрыл своими ладонями её руки, прижимая их к себе.

— Я не исчезну. Я не отдам тебя никому. Даже твоим собственным страхам.

Это не было признанием в любви. Это было что-то большее. Это была клятва. Клятва быть якорем в её бурном море. Клятва ждать, даже когда она сама пытается убежать.

Маринетт подняла голову. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела не просто терпение. Она увидела полное, бездонное счастье. Счастье от того, что она пришла. От того, что она сражается со своим недоверием. От того, что они здесь, вместе, в этой звенящей тишине, которая больше не была пустой. Она была наполнена всем несказанным, всем понятным, всей музыкой, что звучала между ними.

Она потянулась и прижалась лбом к его подбородку. Он обнял ее, крепко, по-настоящему, и губы его коснулись макушки её головы в долгом, безмолвном поцелуе. Никаких слов больше не было нужно. Фотография в сети поблекла, рассыпалась в прах, не выдержав силы этого простого, настоящего момента. А в груди у Маринетт, на месте ледяного камня, расцвело что-то теплое, хрупкое и бесконечно смелое. Она поняла. Окончательно. Бесповоротно. Это было не похоже на прошлое. Это было её настоящее. И, возможно, если хватит смелости, — будущее.