Глава 9

На пути в Нью-Йорк, в Милдтауне, мы ввязались в потасовку. Такое обычно случается, если мешать пиво с водкой и чесать языком в неподходящих местах, как это сделал обдолбанный Лу. Драка вышла кровавой и яростной: уличные ублюдки имели при себе биты с ножами, словно подручные средства, вроде носового платка или гребня. Этим нас застали врасплох, ибо вооружиться было нечем - отбивались кто-чем, в основном разбитыми бутылками.Забияки бросились на нас, когда мы встали на защиту упоротого Лу, как стая бешеных псов - так и норовили разорвать нас на куски. Так что не обошлось без полиции.Мы отсидели шесть суток, потому что за нас, в отличии от нажитых нами врагов, вносить залог для досрочного освобождения было некому. Дни выдались не из приятных: лежа в углу камеры и укрываясь одной лишь своей тонкой курточкой, я терпел боль сломанной в стычке руки. Боялся лишний раз пошевелиться, но еще в больший ужас приходил от мысли, что, быть может, не смогу играть на гитаре, которую столь сердечно полюбил. А между тем боль не отпускала меня даже во сне. Пришлось собрать все свое мужество в кулак, чтобы не расплакаться от непрекращающегося кошмара.Парни в утешении читали стихи, плевались на равнодушных офицеров, что отказали мне в медицинской помощи. Буфф пожелал им поперхнуться бутербродами, которые они уплетали за обе щеки, походя на гигантских хомяков. Его ремарка вынудила меня улыбнуться сквозь адскую боль, притом впервые за долгое время. Кстати о времени - оно тянулось ненавистно долго, и я позабыл о чудном аромате цветов, о голубизне небосвода и о звучании ветра, теплоты солнца, о заразительных смешках и головокружительных танцах; забыл как прекрасен джаз и что ему нет замены. К забвению обратились цвета, все, кроме серого, которого так много вокруг меня. Жизнь утратила искры, и помнится, я тогда подумал, что оплакиваю человека несправедливо приговоренному к тюрьме - уж лучше смерть, чем заточение...  Но вскоре случилось чудо - Мэри, единственная, кто оставался на свободе, внесла за каждого деньги. Парни в восторге восхваляли её, чуть не задушив в объятиях, когда как мне было любопытно знать, откуда взялись финансы.— Где ты раздобыла такую сумму? - спросил я, напуганный идеей, что она торговала собой, что было для неё не ново - в прошлом, рассказывала она мне по секрету, ей приходилось унижаться, чтобы не остаться на улице.Это страшное испытание для женщины: продать свое тело, чтобы прокормить его; сломать гордость, и все равно улыбаться. Поранить душу, но остаться человеком. Наверное, это дар - пережить обиду нанесенную мужчинами, не очерстветь и помогать ближним. Об этом пишут в библии?Я повторил свой вопрос, увидев нежелание Мэри отвечать мне.  — Я продала бабушкино золотое кольцо.— Как! Это ведь память!— Особенно поэтому. Порой лучше с ней расстаться, - ободряюще улыбнулась Мэри, — к тому же, я смогла помочь своим друзьям. У меня нет повода для грусти.Спорить я не стал, да это и бестолку. Дело сделано.После этого я помчался в ближайшую клинику. Доктор сказал, мне повезло: обошлось отеком, кости еще не успели неправильно срастись, что его поразило в немалой степени, поскольку прошло больше недели... Это никак чудо, волшебство! Мне хотелось отпраздновать свое счастье, но алкоголь был запрещен из-за препаратов. Пришлось полакомиться карамельным кофе.Разумеется, я ходил в гипсе. «В ближайшие месяцы никакой игры на гитаре, долой нагрузку, только лечебная физкультура и прогулки на свежем воздухе», - все, что я запомнил из слов доктора, поскольку выписку я зачем-то смял и бросил в урну.Его наставления разрушали все мои творческие планы. От бешенства я едва не сломал вторую руку, однако Мэри нашла выход - впредь она писала под диктовку и мои стихи, короткие рассказы и поэмы. Спустя невыносимо долгих два месяца, после снятия гипса, наша обычная компания была готова отправиться в Нью-Йорк.

***Сюда перебираются за легкими деньгами в ожидании золотых гор, успеха и престижной работы. Иллюзия, которая разрушается едва не с первого дня. Нью-Йорк воняет. От него исходил тухлый запах - так смердят алчные карьеристы, что не видели ничего, кроме цифр. Они не помнили морали, они забыли про жизнь и человечность - по сути своей, они давно бездушные машины, работающие по одной схеме: проснуться, просраться, уйти на работу, лечь спать. И так снова и снова, каждый день.Также воняло гнилым мясом - запах исходил от толпы. Меня забавляло, как они смотрели друг на друга, если кто-нибудь выделялся на фоне общей черно-белой картины. Люди не любили людей. Им плевать на все, что их не касалось. У них были страхи и мечты, но ни то ни другое не имело ничего общего с душой. Одни страшились Бога, вторые - общества, третьи - безработицы, и лишь немногие боялись времени. Ведь именно время забирало у нас все, чем мы не успевали насладиться.Между тем, Нью-Йорк вдохновлял. Эти высокие, каменные кубики с узкими окошками, в которых отражалось пасмурное небо, производили сильный эффект. В сравнении с манхеттенскими высотками ты чувствуешь себя букашкой, но иногда это хорошо - затеряться в траве, означало, выжить, в парадигме насекомых. Людям есть чему поучиться у этих шестипалых тварей.Мы были невидимы, незначительны в огромном городе, что походил на улей: здесь все трудились во благо несуществующей матки, но улей рос. В высоту. Все больше-больше небоскребов. И все меньше и меньше человеческого счастья. Какой-то бешеный уровень прогресса и резкая общественная деградация, что шли вразрез с «идеальной» картинкой, которую власти пытались навязать. Можно обмануть массу, но не толпу.В определенном смысле, я полюбил Нью-Йорк. Он в корне отличался от любого другого города, в котором я бывал, и меня до чертиков интриговала неизвестность, которую подготовила мне судьба. В первую ночь в городе мы собрались, чтобы полюбоваться Статуей Свободы. Она гордо держала факел, выше к небу, словно пытаясь проткнуть его. Ее медное, со спокойной уверенностью лицо глядело вдаль, в море. Что оно хотело разглядеть? Или кого ждала? А, может, и вовсе провожала в дальнее плавание?Буфф поделился с нами историей скульптуры, и так я смог узнать, что статуя была подарком Франции и представляла римскую богиню свободы Либертас.Разглядывая великую каменную женщину, я проникся сочувствием к ней, ведь она являлась символом того, к чему человеку еще не удалось прийти. Она обнажала лицемерие, за что я раз и навсегда зауважал Либертас.Факел в её руке символизировал путь к свободе. То, к чему я стремился.

*Наступил период голодания и скитания. Мы с трудом находили работу, но задержаться в одном месте на долгий срок не удавалось. Отчаяние выбило почву под ногами; всей компанией мы много употребляли и мало находились в здравом уме. Чтобы отвлечь себя, я стал больше практиковаться в игре на гитаре. Новые выгодные знакомства помогали укрепиться в городе обманчивых перспектив. В то же время клуб битников расширялся: в Нью-Йорке мы нашли себе подобных скитальцев, с которыми завязали дружбу; и чуть ли не каждый день собирались, как кучка аутсайдеров, в снятой кое-кем квартирке, чтобы обсудить литературу, поделиться новостями и опытом, а главное - создавать свои собственные шедевры. Мы назвали это место «Цитаделью свободы», тем самым отдавая дань уважения богине Либертас.Мало-помалу наши дела налаживались. Нью-Йорк стал местом, в котором мы сбросили якорь и уже не хотели уезжать. По крайней мере, сейчас. Впрочем, каждый прекрасно понимал, что, призови нас дорога, мы стряхнем с себя сигаретный пепел, прыгнем в ботинки и покатимся к горизонту, подобно истинным авантюристам.••••••••••••••В то время как я сильнее углублялся в музыку, наши страстные отношения с Мэри разрушались. Вообразите себе цветочный горшок и поместите в него зернышко. Прежде, чем оно прорастет, за ним следует ухаживать. Вскоре покажется короткий росточек, и только спустя время, спустя солнечные дни и поливы, росток обратится в удивительный цветок. Он благоухает, радует ваш глаз, и вы захотите продлить это эстетическое удовольствие, поэтому вдруг решите поливать цветок чаще, вынести его под солнечные лучи. Вы поливаете и поливаете, не давая почве просохнуть. А солнце все кормит его своим теплом и светом... В конечном результате цветок погибает... Вы убили его своей любовью.Это то, что происходило между мной и Мэри. Она была недовольна моей новой одержимостью к аккордам и пению, поскольку раскрытый во мне талант отдалял нас друг от друга. Как будто в один момент магниты, что все это время тянули нас друг к другу, перестали работать. Я давно это почувствовал, однако не решался откровенничать с чрезвычайно злопамятной женщиной. В свою очередь, Мэри выжидала. Её политика проста - наблюдать и хранить молчание, чтобы добиться от меня первого шага. И я его сделал: впервые за эти годы провел ночь с другой девушкой. В отместку Мэри, ничего не говоря, переспала с каким-то художником. Мы не скандалили, не дрались, не мстили друг другу; просто в какой-то момент наши отношения перевоплотились из сексуальных в платонические. Мы по-прежнему шутили, читали вместе стихи, иногда дурачились и не боялись делиться сокровенным. Наверное, мы оба осознавали, что больше не нуждались друг в друге так, как это было вначале нашего пути. Я любил Мэри по-своему; и она, я не сомневался, любила меня. Но любовь - это стихотворение, чьими строками ты впечатлен до тех пор, пока не прочтешь новое, еще более поразительное. Первый стих - отложится в памяти, второй, возможно, в сердце, но оба они, как не крути, оставят след после себя. Разве с людьми не точно так же?

*Я выступал на Гринвич-Виллидж не впервые. Иногда на улице, собирая мелочь, а временами, если везло, меня приглашали разбавлять вечера во второсортных барах или клубах, куда заносило пьяниц, безработных, изменщиков и представителей меньшинств. Играл я современную классику, как это здесь называли. Со сцены было интересно наблюдать за незнакомыми, окосевшими лицами, одетые в модные костюмы и хорошие лаковые либо кожаные туфли с острым или округлым носом. Их остекленевшие, слегка бесноватые глазенки таращились на меня, но глядели они сквозь. Мало кого в действительности интересовала музыка - в накуренном, жарком и пропахшем спиртом местечке верховодила отчаяние. К ней тянулось недовольство жизнью, к той - не оправдавшиеся надежды, к той - некое препятствие, к тому - отсутствие веры в себя, к тому - дефицит поддержки и так далее. Это длинная цепочка причинно-следственной связи.Временами я задавался вопросами: эти немые зрители любили меня или тупо поглазеть в пустоту под характерные бренчания гитары для усиления эмоций? В любом случае, их меланхолия, пожалуй, заразила и меня, поскольку я начал сомневаться в своих музыкальных способностях. Хотя, по чужим словам, я был неплох; но токсин подействовал: я относился к своей игре чересчур придирчиво и строго: мне хотелось играть виртуозно и профессионально, с дьявольской страстью, как играл на клавишных слепой Рэй Чарльз. Порой я чувствовал, что способен на все, и впереди меня ожидает успех, но душевный всплеск эмоций резко угасал, и я барахтался в сомнениях, как птенец в пасти кровожадной кобры. То же случалось и с рукописями. Удивительно быть человеком творчества - в один момент ты влюблен в свои творения, в другой - питаешь к ним ненависть. Стыдишься. Сомневаешься. И не понимаешь, для чего тебе дан дар свыше, если им не с кем поделиться, ведь людям безразлично пение твоей души.Пожалуй, вернемся на Гринвич-Виллидж, оживленный район Манхэттена, где я подрабатывал вечерами. На дворе стояла глубокая весна, так что люди были возбужденные, готовые взорваться от переполняющей их энергии. Тем более тутошние обыватели-эстеты, загнанные внешним миром в крохотный, но славный островок искусства. Я любил это место и нередко бродил в поисках вдохновения по Вашингтон-скверу-парку. С раннего утра до полудня здесь устраивались турниры по шашкам, между которыми велись непринужденные разговоры о прошлом и будущем; о беспокойных политических временах, о предстоящем голоде и смерти. Старое поколение, заметил я, с особенным воодушевлением говорило о смерти, будто она - решение всех проблем. Их пессимизм находил отклик у местных писателей и художников. На выставке уличного искусства нередко встречались картины, на первый взгляд, свежие и яркие, но под слоями краски пряталась великая боль.•••••••••••Я получил чаевых меньше обычного, объясняя это тем, что играл, как криворукий дилетант. И все потому, что перед своим выходом на сцену я скурил косяк. l' imbécile! словами Буффа.Обозленный на самого себя, я расторопно покинул душный клуб, нечаянно задев локтем при выходе малоизвестную актрисульку. Она осадила крепкими ругательствами, но я лишь махнул на неё и, встретившись с ночным воздухом, вздохнул всей грудью. Чернокожие вышибалы переглянулись, однако, не сочтя меня за угрозу, быстро отвернулись.Я многим не нравился, но и они не вызывали во мне симпатии. Как будто это так важно, кому-то нравиться!..Закурив для нервов, я прикрыл глаза. Попытался расслабиться - и не вышло: какой-то черт тряс воздух своей подворотной бранью. Его речь, как пробитая канализационная труба, испускала шлак. Гориллы с бейджиками швырнули парнишку в панковском наряде к мусорным бакам и, не слушая в свой адрес смачные оскорбления, вернулись внутрь. Блондин, проверяя свою гитару на целостность, что лежала перед его ногами, поднялся, стряхивая с себя пыль.— Тупорылые псины! Говноеды! Чтоб вас подстрелили, - крикнул он нарочно громко, надеясь быть услышанным, — вы без меня сгниете!Он так бы и продолжал плеваться проклятиями, если б не поймал мой взгляд. Тишина показалась удивительным благословением, когда тот замолчал. Потом он высокомерно фыркнул, желая скрыть смущение, о которой свидетельствовали его малиновые щеки; перекинул гитару через плечо и приблизился ко мне, как бы между прочим.— Тоже играешь на струнных? - поинтересовался блондин с наглым лицом.Каков он сам по себе? Среднего роста, широкий скелет, но сам он нетолстый. Его голубые глаза прищурены, нахальная стойкадемонстрировала напускное превосходство. Я прощупал его сквозь броню.— Да, - был мой ответ.— Интересно... А где шоу даешь? Здесь, что ли? - кивнул он за мою спину. Я кивнул, на что он оценивающе поджал губы и бросил взор на сигарету меж моими зубами. — Для меня найдется?— Я курю Пэлл-Мэлл. Бери, если годится.— Сейчас все сгодится. Давай, пока из моих ушей не вышел пар. Эти дурни на славу потрепали нервишки.Пару небрежных движений, и он закурил вместе со мной.— Здесь особо с людьми не церемонятся, - усмехнулся блондин, намекая на громил.Я осмотрел его помятый внешний вид, в снисходительности фыркнув.— За что они так с тобой?— Послал в жопу одного дебила, потому что он просил играть «что-то нормальное». Что это вообще значит?— А что ты играл?— Ну, - почесал затылок тот, — кое-что из своего. Но вообще я фанат импровизации. Музыка - это что? Правильно - момент и существующие в нем эмоции. Это как встать на доску и поймать волну, и потом серфить. Фууууу! Так! - жестикулируя, объяснял в мельчайших деталях блондин.— В этом есть что-то... балдежное, - искренне заметил я.— Я тоже так считаю! Только не все такие мозговитые, как мы с тобой.Мой рот растянулся в добродушной улыбке. Меня забавляла его самоуверенность.— Бенни, - протянул руку блондин.Я с энтузиазмом пожал его на удивление нежную ладонь.— Джек.— Будем знакомы. Братья по разуму, да еще и музыканты, должны держаться вместе. Ты давно играешь?Ответив ему уклончиво, я уронил окурок и раздавил его туфлей.— Слушай, а как тебе идея играть вместе? Я давно ищу напарника, с которым будет веселей натирать мозоли. Гонорар делим пополам. Я здесь знаю хорошие местечки, где платят на пару долларов больше. И у моего знакомого есть свой гараж для репетиций.— Предлагаешь играть в группе?— Да, чувак. Точно! Видишь, мы на одной с тобой волне, - гримасничая, Бенни обнял меня за плечо, потянув к себе, и взялся нахваливать прелести игры в группе.Честно говоря, его предложение меня заинтересовало, тем более ничего не препятствовало принять его. Однако, присущий моей породе скептицизм вынуждал повременить с принятием решения, поэтому я дал тому невнятный ответ. Бенни не сердился, пригласил пропустить стакан другой, и уже к глубокой ночи мы, шатаясь по пирсу, что у Гудзона, пьяными горланили патриотические песни. Ночь холодная, воздух беспощадный, будто арктический, обжигал легкие. Я и не заметил, как лишился голоса, и уже знал наверняка, что слягу от простуды. Но, между тем, с Бенни было так весело, что я не желал останавливаться. Он вел себя подобно уличному хулигану, дразнил влюбленных парочек, пародировал знаменитостей и не стеснялся казаться глупым. Бенни, как выяснилось, совершенно не разбирался в политике, в истории и, по-моему, едва ли знал таблицу умножения. Однако вовсе не считал себя тупицей. Мне однозначно нравилась его самомнение.С тех пор мы проводили время вместе и постепенно сближались. «Дружище», - звал меня он.— Так ты еще и писатель, дружище?— Звучит слишком громко.— Тем же лучше! - возражал Бенни, имея привычку во всем со мной не соглашаться. — Знаешь, что это значит? Нет? А я тебе скажу, приятель. Твои таланты сделают нас знаменитыми.Я недоверчиво рассмеялся.— Ты думаешь?— Я предвижу. У меня, вообще-то, тоже есть дар.— Выдумывать сказки?— Пошел ты. Я серьезно! Рокки, знакомый, о котором я тебе говорил, ждет с тобой встречи. Я тебя хвалил, как только мог.Взглянув на блондина с укором, я прислонился плечом к холодной поверхности стены. Мы сидели в незнакомом мне ресторанчике испанской кухни и наворачивали паэлью с курицей, потому что на морепродукты не доставало денег. Еще мы заказали сырный начос под пиво.— Я вроде бы не просил делаться моим менеджером, - осторожно заметил я, стреляя в простодушного Бенни усталыми глазами.Он не предавал моим намекам значения, переводя все в шутку. Как обычно.— Ты и не платишь за мои услуги, это была одноразовая акция. Но, чувак, Рокки не против познакомиться с тобой. Чего ты телишься? Даже телки ломаются быстрее.— Я не телка.— Докажи, - быстро вставил Бенни.— Что, прямо здесь?— Засранец этакий, - отмахнулся тот, догадавшись о моих намерениях спустить штаны. — Ты хочешь играть в группе?С паузой, но я ответил:— Да, хочу.— Заметано. В пятницу поедем к Рокки. Его мамка обалденно кормит, - Бенни довольно хлопнул по своему животу, издавая подобие смеха. Иногда он напоминал мне хитрого уличного кота, познавшего устройство большого мира. Создавалось впечатление, будто он способен всюду найти лазейку, при этом легко пройти через препятствия. Однако, не исключено, что я чересчур восхвалял его таланты, приобретенные черт пойми каким образом.

*В пятницу мы в самом деле двинулись к Рокки. Его рыжие густые волосы были собраны в низкий хвост, на лбу он носил повязку с дурацкой надписью в стиле хиппи; впрочем, его стиль в одежде наталкивал меня на мысль, что он являлся одним из них. Мы познакомились и пожали друг другу руки.Поначалу Рокки держал со мной дистанцию и относился с неоправданным недоверием, словно я какая-нибудь шушваль. Это оскорбляло меня до скрипа зубов: я не мог не злиться. И между тем, питал к нему приятельские чувства, ибо мы занимались одним делом. Верите ли вы или нет, но искусство объединяет людей. Оно, в конце концов, спасет мир.Втроем мы выступали везде, куда возможно было протиснуться. Бенни считал, нам важно заработать имя, и только потом претендовать на большее. Мудрое замечание - его и придерживались.— Хочу зваться Рокфри, - я обратился к ним в вечер очередной репетиции.— Звучит неплохо, - пожал плечами Рокки, — но зачем тебе это? Твое имя вполне сценическое.— Оно писательское.— Одно со вторым не смешивает, - Бенни сильно чихнул, страдая от простуды, — все-таки ты попугай, дружище, - посмеялся он добродушно.Мы кивнули друг другу и, сконцентрировавшись на своих инструментах, приступили к игре.

*Проснулся я в дыму и в смятении. В беспамятстве. Окруженный хаосом и темнотой, похотью и женскими прелестями. Голые бескрылые ногие херувимы, едва прикрытые одеяниями, лежали плечо к плечу со мной, погруженные в крепкий спокойный сон. Тумба завалена смятыми окурками и пустыми рюмками; на полу, как на поле боя, разбросаны бестелые одежды. Мятые и грязные, они рассказывали о буйстве минувшей ночи.Я сел, потер заспанные глаза и посмотрел на задвинутые шторы, через которые в комнату слабо проходил дневной свет. Голова свинцовая, от того соображал я с большими усилиями и заторможенно. А потом мне вдруг приспичило в туалет. Я молнией ринулся к ванной комнате, спотыкаясь о дамское белье и, сев перед унитазом, изрыгнул весь шлак, что находился в моем желудке. Тошнота, в течение всего утра, не давало о себе забыть - я не расставался с туалетом и не думал ни о чем, но молил, чтобы мои мучения поскорее кончились. В какой-то миг силы меня и вовсе оставили. Случилось это неожиданно и странно: руки перестали слушаться меня, и голова вдруг потяжелела. В одну секунду я, лишившись чувства и, стукнувшись головой об нечто тупое, упал на кафельный пол. Затем, словно легко пробив его, очутился в полной темноте. Я нырял спиной вниз в эту тихую необъятную червоточину, как в океанское дно. И ничего не было слышно, свет в эти дебри не проникал. Я остался наедине с тьмой. Но вот ужас! Передо мной загорелись картинки. Безголосые, они рисовали прошедшие дни моей недлинной жизни. Я видел их, видел себя в картинках, и видел как, плавно спускавшийся в пучину, я глядел на все это. Не осознавая происходящего, смиренно лицезрел летопись собственного «я». От рождения до пробившей минуты. Меня отныне ничего не тяготило, ничто не касалось, я смиренно уходил в никуда. О, это «никуда»! Его многие ищут, но так и не находят. А я набрел, притом случайно. Оно звало меня, оно принимало меня... Я в самом что ни на есть деле уходил...Однако раздался голос, который я поначалу не признал. Он не смолкая звал меня, будто исходя из-под алюминиевой плошки: я едва улавливал этот отчаянный зов, поскольку он нарушал мой обретенный покой. Я всеми своими членами почувствовал раздражение и, рявкнув в темноту, вдруг вынырнул из кромешной пучины. Кончилось!.. Да...Я раскрыл глаза и оттолкнул от себя Бенни, склонившегося надо мной, притом чертовски напуганного.— Чувак! Ты совсем спятил!— Что случилось? - я присел, держась за взмокший холодный лоб.— Хотел бы я знать! - разъяренно вопил Бенни. — Я вошел сюда, а ты лежишь без сознания, уже губы черные! Я подумал, ты сдох! Уже хлестал тебя по лицу! Сколько ты вчера принял, черт тебя дери?!Я ничего из этого не помнил, да и не верил, что такое вообще могло со мной произойти. Удивительно, но про тьму и картины я мог сказать уверенно, что увиденное мною ничто иное, как ясный сон. Если это можно назвать сном. По-моему, теперь, спустя столько времени, я готов признать, что то было смертью. Освобождением, к которому стремятся.Вот так я познакомился с госпожой muerte.

*Сейчас вспомню... жаркий август 1967 года. Мой первый музыкальный фестиваль в центральном парке. Надрались мы тогда на славу, да и вообще лето выдалось отличным. Жара действовала на уровне алкогольных коктейлей, так что все ходили немного под градусом. Днями я тащился с битниками в литературные клубы, участвовал в протестах, на которые меня заманивали Буфф со Стивом, а вечерами, разумеется, после репетиции, наше музыкальное трио отжигало на сцене. Нас называли «свежим дыханием». Получая похвалу за свои тексты и музыку, я становился увереннее в себе и вскоре навсегда сбросил с себя цепи, что сковывали не только мое тело, но и душу.В пик своего вдохновения, когда жизнь казалась выигрышной лотереей, мне приспичило стать засранцем. Ребята долго подтрунивали над моим самомнением, но, впрочем, радовались, что я позволял себе открыто кичиться своими достижениями. И все потому, что преуспевал как и в литературе, так и в музыке. Жизнь вертелась подобно хулахупу вокруг женской талии.Вскоре наступила пора сменить гитару на нечто свежее: свою я истаскал.Я приехал в свой излюбленный магазин, где периодически менял струны, и стал изучать представленные модели. Бюджет не позволял мне глазеть на гитары, которыми могли похвастаться лишь знаменитости, но я придерживался мнения, что, если уж брать, то нечто уникальное. С другой стороны, в моем кармане не было пятисот долларов, требовающиеся за тот или иной инструмент, и я остановился на классической, не особо дорогостоящей модели. За триста баксов мне достался красавчик с мощной акустикой для блюграсса. Рыжий, но с черным градиентом по всему боку. Этакий неукротимый мустанг среди гитар.Довольный своим приобретением, я собирался проститься с кассиром, как мой случайный взгляд остановился на подозрительном молодом человеке, чье лицо скрывала панама. Он копошился у полок с микрофонами и опасливо оглядывался каждые пару секунд, наверное, боясь привлечь к себе излишнее внимание. Так вышло, что наши глаза нашли друг друга, и незнакомец осекся, опрометчиво опустив подбородок ниже. Этим он выдал себя - я сразу сообразил неладное, но виду не подал и прошел к выходу.Наслаждаясь свежим дуновением летнего ветра, я курил сигарету и поджидал ни о чем не подозревающего парнишку. Донесся звон дверного колокольчика; я сделал две быстрые затяжки и бросил окурок в урну. Парнишка в рыбацкой панаме стремительно пронесся мимо, норовя скрыться за углом, однако, на его несчастье, я скоро нагнал его и схватил под локоть. Эффект неожиданности не удался: очевидно, малец разоблачил мой план и был готов отбиваться, поэтому, получив кулаком в челюсть, я едва не потерял равновесие и все же не разжал ладонь.— А ну не брыкайся, или я донесу о тебе в полицию!— Сукин сын! Руки убери! - раскричался малой.Я потряс его, отчего панама слетела с его головы, открыв моему взору чумазое личико. Темнокожий с типичными для его расы чертами лица уставился на меня своими озлобленными глазами. Пахло от него потом и сырными палочками.— Давай глянем, что там у тебя, - не постеснявшись, я сунул руку в его карманы, мешковину которых он не просто углубил, но также сделал второе дно.Толкнув мальчишку к стене и заломив руку, я вытряс из него пару качественных барабанных палочек, казу, кабели и литературу.Разглядывая все эти предметы, вопрос сам сорвался с моего языка:— Значит, я не ошибся. Ты у нас воришка? - парнишке не понравились мои обвинения, он сердито дернулся, на что я слегка надавил на него, — для чего тебе все это?— Перепродаю.— И что, есть желающие? - усмехнулся я.— Еще как. Тебе не понять.— Почему это мне не понять?— Ты не музыкант!— Тут ты ошибаешься, - повторно хмыкнул я, отпустив скалящегося мальчишку. — Хочешь сказать, ты, что ли, музыкант?— А что, не видно? - огрызнулся тот, надев панаму обратно на голову.Хороший вопрос. Я оценивающе пробежался по нему взглядом: потасканные резиновые тапочки, бежевые летние брюки и серо-синяя, иначе просто старая, рубашка поверх нательной майки. Кем бы ни был этот человек, он явно не из элиты, что на завтрак лопает гусиную печень.Я фыркнул:— Видно. На чем играешь? На этом? - я повертел в руке казу и ловко отдернул кисть, когда проворный малец пытался выхватить у меня предмет.— Я ударник! С барабанами на «ты», а вот с уродами, вроде тебя, на «пошел в жопу».— Слишком дерзкий для человека, чья свобода висит на волоске. Мне только свистнуть, чтоб народ собрался.Понервничав, он вздохнул глубже.— Тебе какое дело до этого магазина? Чего ты встрял? - быстро пряча нажитое воровством в карманы, произнес мальчонка с щербинкой меж передними зубами.— Я хозяина знаю, так что шел бы ты обратно. Верни все на свои места.— С чего бы это? Меня сразу запрягут, и оправдаться не успею. С черными разговор короткий. Я просто пытаюсь выжить.— Работу найди.— Где? Какую? Газеты разносить? Туфли беложопым чистить или на стройке гнуть спину? Я здесь и цента несчастного не стою, умник. За счет музыки и живу.— Так ты взаправду играешь? - я переступил с ноги на ногу, взглянув на воришку другими глазами.Он заслуживал жалости, однако, не сомневаюсь, прояви я её, и этот борзый шалопай пересчитает мне косточки.— Как нефиг делать, - заверил тот.— И давно?— Достаточно. Это допрос? - нахмурился воришка, а я лишь хихикнул и пригласил его на обед с условием, что он расскажет о себе подробнее.Бродяжку звали Рафаэль, однако он строго-настрого запретил мне называть его этим именем, и я придумал ему прозвище - Малыш, потому что, вопреки своему грязному промыслу, он сохранил в себе детскую наивность и непосредственность. Малыш остался сиротой, отчего я к нему потеплел, ибо мне знакомо чувство одиночества. Это как вечный дождь...Наблюдая как он жадно глотал колу, жареную картошку с кетчупом, в мою голову пришла мысль, и, окрыленный своей затеей, я отодвинул свой стакан, чтобы заговорить.— Есть предложение. Не хочешь играть в группе?— Нет, - спокойно ответил Рафаэль. Я опешил, не ожидая подобной реакции.— Почему?— Это ненадежное дело. Мне одному комфортнее.— Зато в группе тебя ждет больший успех. Мы уже, между прочим, выступаем в барах и на фестивалях, - не заметив никакого интереса к своим словам, я добавил: — не за «спасибо». Нам неплохо платят.Надкусанная картошка в его зубах застыла, а затем была ловко проглочена. Он выставил указательный палец, запил образовавшееся во рту пюре газировкой и выпрямился.— С этого стоило начинать. Я как кстати нуждаюсь в деньгах!— Не торопись радоваться. Есть условие.Закатив глаза, Малыш с шумом откинулся на спинку стула.— Что-то унизительное?— Впредь без воровства в этом магазине. Я уважаю хозяина, и надеюсь на твою совесть.— Этот белый старикан тебе что, жизнь спас? - Рафаэль выгнул бровь, но я промолчал. Тогда парень более спорить не стал. — Я ведь не от скуки ворую. Жизнь толкает на отчаянный шаг, потому что жрать хочется. Спать в тепле, а не на улице.— Понимаю, - я утешительно кивнул, — и не осуждаю.— Типа я поверил, - отмахнулся Малыш.Рокки остался в восторге от его игры на ударных. Парни единогласно приняли его в группу и согласились с моим мнением, что нам чего-то не доставало. С появлением Малыша, мы поняли чего именно. Он внес адреналина в нашу музыку. Вчетвером мы стали «Днем независимости». Группой, которая преследовала большие мечты, однако была вынуждена выступать перед толпой обкуренной молодежи, и их же обворовывать...Я помню эти дни, наши первые шаги к большой сцене, как будто это было вчера. Мы ссорились, мирились, а потом вновь ссорились... Сочиняли и не стеснялись мечтать по-крупному, как дети. Нас объединила общая мечта. Она же, судя по всему, нас и погубила... Каждого по отдельности...