Глава 7

Голова трещала — в ней выл сумасшедший ветер, и, видимо, это он снес все мои воспоминания о вчерашнем дне. Все в тумане, который, со временем вместо того, чтобы рассеяться, становился гуще, тем самым укрывая под собой фрагменты минувшего вечера. Я не ошибся — с битниками мы поладили, и уже вскоре были неразлучны, как чертовы Том и Гекльберри Финн или как Ник Каррауэй и Гэтсби. В общем, все те, кто понимал толк в дружбе. Теперь я прожигал свою юность в накуренном баре среди, как я непоколебимо считал, интеллектуалов, ведь половина битников в то время или учились в университетах или состояли в литературных сообществах и кто-то уже даже печатал свои произведения. Дориан был одним из этих счастливчиков, на чью муравьиную долю (так он отзывался о своей скромной персоне) выпала удача. К слову, Дори был настырным малым, знающим толк в стихосложении, поскольку учился этому третий год. Он отлично и жестко отсеивал лишние по его мнению строки, не терпел тавтологию, впрочем, пал жертвой аллитерации. Борясь с этой «уродливой», выражаясь словами Мэри, привычкой, Дори нередко в наказание заставлял себя читать сонеты Шекспира — он на дух не переносил знаменитого драматурга.Получилось так, что небольшую поэму Дориана опубликовали в местной газете, которую читает каждый уважающий себя писатель. Этим Дори кичился вдвойне, ведь ему льстило внимание и критика его коллег по цеху; более того, ему важно показать, что он лучше, успешнее и интереснее остальных поэтов, особенно романтиков, ибо, точно как в небезызвестной пьесе вышеупомянутого Шекспира, один сорт не возлюбил второй. Битники твердо убеждены, что романтики — главные распространители лжи; по их вине народ не видел тяжелой реальности, обращаясь к образам воображения и весьма плоским мечтам. Романтики — создатели Американской мечты, той самой, что разрушила идею о спонтанности, экспрессии, свободе и индивидуальности. Иногда случалось столкнуться с представителями этого направления: они заглядывали в «Грэдиус»; тогда Валентин, Дори вместе с другими уважаемыми творцами текста смачно на них обзывались.Я как-то дерзнул спросить:— А мы в таком случае разве не романтики, если грезим о будущем, которого никогда не построим при такой любви между человеком и материальным?— Да, романтики, - не стал возражать Дори, — но мыслящие здраво. Мы ищем истину! Духовность, черт возьми, которой лишен сегодняшний человек, потому что вместо души у него пачка свеженапечатанных Франклинов. И что, кто-то из этих рабов материализма счастлив? Все берут и берут, набивают карманы деньгами, дома - расфуфыренной гарнитурой, головы - пустыми разговорами, а сами ничегошеньки не стоят! Я тут читал трактаты одного философа, и вот он говорил: «Лучшее, что можно сделать, - освободиться от желания иметь».— Лао-цзы, - подсказала Мэри, вальяжно занимавшая два стула — один для тела, второй для вытянутых ног.— Точно, он, - подтвердил Дори, щелкнув пальцами и радостно просияв, отыскав среди скучных лиц - единомышленника, — как вам такая штука? Мудрец дело говорит, он явно опередил свое время, видел будущее и знал, что человек окажется в жопе.— Не хочу представлять в каком смысле, - разрядил обстановку своим нервным смешком Буфф, за которым я то и дело наблюдал весь вечер: его пухлые, на вид мягкие руки массировали пятки Мэри.Признаться честно, я раздражен этим зрелищем и не меньше тем, что русской чаровнице очевидно нравились ощущения, которые дарил ей Буфф. Я готов поверить в теорию, что он мне мстил, ведь с недавних пор я и Мэри считались любовниками. От чего мстил? От того, что втайне мечтал занять мое место, ведь Мэри для Буффа как цветок без солнечного луча, как младенец без материнского молока, как ночь без луны и как луна без звезд, и как звезды без водорода и гелия, без притягивающей их гравитации. Он смотрел на нее глазами полного обожания и преданности, едва не рабского и от того волнующего. Женщины этим втайне упиваются, ибо нет в любви доказательства лучше, чем мужские душевные страдания, когда кровь стынет в жилах и жизнь покидает чресла. Буфф сгорал от ревности, однако прятал обиду, храня ее в сердце, и в то же время не желал мне зла, испытывая ко мне братскую любовь. Замкнутый круг.Забавно, что я вспомнил об этом сейчас, пока пытался воссоздать пазл картины прошлой ночи. Все напрасно - легкое недомогание препятствовало моей цели добиться ясности. Тогда я поднял белый флаг, жадно глотая воду из бутылки и наблюдая за валявшими дурака туземцами.Двое, не заботясь о порядке, разбросали книги и музыкальные пластинки, подбирая песни по настроению романа и наоборот. Я смял пустую пластиковую бутылку и бросил ее в корзину, тщательно моргая, дабы привыкнуть к свету. Глаза у меня страшно опухшие и усталые, голова по-прежнему звенела и любой шум раздражал моих внутренних демонов.Мэри баловалась с проигрывателем, не давая музыке звучать полноценно, а потом от вредности заслонила его собой, препятствуя Валентину сменить пластинку.— Да что ты понимаешь! Это же Колтрейн!— И что? Пусть хоть сам Френк Синатра! Джеку, вон, не нравится, видишь?Оба метнули на меня требовательные взгляды, но я был слишком слаб, чтобы потакать их капризам.— По-моему, ему плохо от твоих криков, - рассудил Валентин.Мэри неоднозначно усмехнулась:— Поверь, детка, от моих криков ему плохо не бывает. Ему они очень даже нравятся.— Черт тебя подери, Мэри, - отпрянул о нее, словно ошпарившись, Валентин, — не нужно меня посвящать в вашу постельную жизнь!— В чем моя вина? Не вынуждай, тогда я спрячу коготки. И мы будем слушать то, что хочу я.— Гимн Советского Союза? - в иронии фыркнул Валентин, за что в него полетела брошюра.— Я с тобой не разговариваю, пустомеля! Отныне и вовек!— Аминь! Сразу бы так, - поэт отлично отбивался от проделок Мэри и ни разу не поддался ее манипуляциям. Он издевательски поклонился ей, освобождая проход до кассы, где тухнул я, и с воодушевлением поставил альбом Колтрейна. Зазвучала музыка.Между тем Мэри, проигравшая, однако держа голову прямо, запрыгнула на стойку, бросив одно колено на другое, и очаровательно мне улыбнулась. От неё пахло пряностями и французскими духами: явственно слышались верхние пудровые нотки.— Ты все еще не пришел в себя?Я обреченно потер переносицу.— Что вчера приключилось? Я ничего не помню.— Неудивительно, - хмыкнула она, храня интригу, — произошло многое.Из другого угла донесся глухой шум. Я вытянул шею, выглядывая изо Мэри и заметил с какой виртуозностью Валентин танцевал буги-вуги, что крушил стопки книг попадавшиеся ему на пути.— Кретин, - закатила Мэри глаза.Она закурила, дымя в потолок и стряхивая пепел на квитанции, которое мне было велено убрать в папку к остальным документам. Об этом я совсем запамятовал.— Так что в итоге было? - я вернул ее внимание на себя.Мэри расхохоталась. Я стал в панике строить догадки о вчерашнем вечере, и все они имели плохой конец. Неужели я где-то оплошал? Может, я плавал голым в фонтане? Или обделался? Может, я целовался с каким-нибудь уродцем? — Что смешного? - нервно сглотнул я, едва сохраняя спокойствие.— Ты такой лапочка, когда нервничаешь!— Ах, тебе весело?— Точно не грустно. Да расслабься! Ничего страшного не случилось. Все как обычно: мы начали в доме Буффа, потом катались по городу...— На чем? - в смятении перебил её я.Никто из нас не имел машину.— На грузовике.— Откуда он взялся?— А это важно? Скажем так, нам его послала Вселенная. Ты не помнишь, как лежал в кузове?— Что?!— Вместе со всеми. Это было до или после того, как мы дунули? - повернулась к Валентину она полубоком, не придавая значения моей растерянности.Черт! Да что вчера со мной творилось?!— После. Мы тогда еще разделись и смотрели на звезды, - прокричал битник, и я совершенно очумел.— Ну да, теперь понятно почему у Дори температура.— Что еще мы делали? - я откинулся на кресло в полном смирении и не без угрызения совести.— Ходили на танцы.— А потом стащили тележку для попкорна. Спасибо, что полицейский потерял нас из виду, - рассмеялся Валентин.— Джек-и, ты ничего из этого не помнишь? - пристально взглянула на меня Мэри, потушив сигарету о край стойки.Я качнул головой.— К счастью или к сожалению, смутно.— И нас ты не помнишь? То, что мы делали на моей квартире?Самодовольная ухмылка вырвалась из меня прежде, чем красочные пошлые видения зажглись в памяти.— Об этом я и не забывал.Мэри широко улыбнулась мне и, схватив за затылок, оставила на моем сухом рту смачный поцелуй.— Сегодня в четыре поэтический вечер, ты придешь? Твои последние стихи действительно заслуживают внимания.— Ты мне льстишь.— Если бы я хотела льстить, то делала бы комплименты далеко не твоему творчеству.Я не выдержал и закатил глаза.— Думаешь, стихи хороши?— И даже очень. Просто не думай о том, что скажут другие. Ты пишешь для того, чтобы говорить сам, а другие - слушали. Катишь?— Ага.Она смерила меня уверенным видом и вдруг хлопнула по плечу.— И знаешь что? Тебя могут засрать с головы до ног, но только потому, что они сами обосраны. Твое дело читать, читать, читать.— Понял. Я буду читать, читать, читать.— Выпускай на волю свою глупость, Джек-и, и ты увидишь, что она значительней чужой пафосности.Никто из нас не понял в какой момент появилась миссис Ли, но она явно была громом среди ясного неба. К тому моменту наше легкомыслие достигало апогея, и Валентин отплясывал чечетку на табурете, сделав из разбросанных по углам книг и конвертов от пластинок своими верными зрителями. Я же слепо целовался с Мэри, наверное, поэтому поздно заметил хозяйку книжной лавки. Она была в пестром, праздничном желтом платье и в шляпке. Её сухое серое лицо вдруг залилось краской; она воскликнула в негодовании и принялась прогонять едва не свалившегося с табурета Валентина. Он опрометчиво назвал её «бабулей», отчего миссис Ли замахнулась на него зонтом. Поэт бегал от неё, скрываясь за полками и отбиваясь то ли от зонта, то ли от злословий. Это пуще нервировало миссис Ли: она, вероятно, не привыкла, когда ей отвечают и более того - дерзят, а Валентин в этом, как говорят французы, ас, то есть в переводе, туз.Наблюдая за сценой, я попросил Мэри забрать Валентина и подождать снаружи. Под злобные крики миссис Ли они вдвоем упорхнули, как ласточки. Я был напуган и не знал чем себя оправдать, поэтому просто принялся наводить порядок. Только руки не слушались, и не зная с чего начать, я перекладывал вещи с одного места в другое.— Кто эти люди?! - фыркая, обернулась ко мне старушка.— Мои друзья.— Твои друзья?! - искренне изумилась миссис Ли, пытаясь разгладить складки на желтой юбке. — Разве можно водить дружбу с такими неотесанными людьми, Джек? Ты ведь хороший мальчик! Только взгляни, что они натворили в моей лавке!Старушка с болью оглядела раскиданные предметы, книги, лежавшие не на своих местах и перевернутыми в виде домика, на проигрыватель, уже которую минуту крутящего одну и ту же композицию, на одном и том же припеве. Последней каплей стали окурки сигарет и другой мусор, оставленный нами после перекуса.— Ты страшно меня разочаровал, Джек! Я не ожидала от тебя такого отношения. Я ведь доверила тебе свой магазин! - запричитала миссис Ли и вдруг серьезно нахмурилась.Она ринулась к кассе и открыла аппарат, проверяя все ли деньги на месте. Я оскорбился, хотя прекрасно понимал, что у неё были основания грешить на меня и моих с виду дурных друзей.— Вы ведь не думали, что мы крали деньги? - спросил я, не скрывая обиды.Старушка с важным видом захлопнула кассу и брезгливо поморщилась на пепел, что Мэри стряхнула со своей сигареты на стол.— Уж извини, глядя на это, многое взбредет в голову! И часто эти люди к тебе приходят?— Нет. Впервые, - разумеется, я лгал, и миссис Ли мою ложь раскусила.Она уволила меня. Я мог бы упасть ей в ноги и молить о прощении, давя на жалость и её милосердие, о котором мне прекрасно известно, но почему-то мне не захотелось этого делать. Мне показалось, что так должно быть, а что должно быть, тому не стоит мешать. И я принял свою судьбу.Собрав вещички, то есть пачку сигарет и джинсовую рубашку, я собирался раз и навсегда покинуть книжную лавку, которую, признаться честно, полюбил. Однако все равно не жалел о своем уходе. Миссис Ли, кажется, удивилась, что я легко согласился с её решением выставить меня. Она как будто ждала, что я сейчас брошусь к ней и начну просить о втором шансе, но, когда я не сделал этого, она проводила меня растерянным видом и сказала нечто невнятное. Я тепло ей улыбнулся и напыщенно процитировал Берроуза, точнее его «Голый завтрак»:

«Что ж, как сказал один судья другому: "Будь справедлив, а если не можешь, то суди от фонаря"».

И тихонько прикрыл за собой дверь.

*— Что она сказала? Долго орала? - в нетерпении произнес Валентин, стоило мне с ними поравняться.Они ждали меня в узком переулке, где воняло сыростью и дерьмом. — Нет, не долго. Она славная женщина, если честно.— Да она мымра! - не согласился со мной тот.— Так, что? - подытожила Мэри.— Ничего. Она меня уволила.— Вот же мымра! - повторился в чувствах Валентин. — Давай мы вернемся, и я ей все объясню.— Не хочу, - отмахнулся я, сунув в зубы сигарету.— А на что жить собираешься, чувак?— Найду новую работу. А поживу пока у Мэри. Ты же не против? - я взглянул на неё, добавив: — мне нечем платить за жилье.Чаровница пожала плечами и подняла одну ногу на стену.— Я только «за», Джек-и.— Что ж, - хлопнул в ладоши Валентин, — это дело стоит отметить. По стакану пива за мой счет!

***Без работы я уже долгое время. На обед и ужин сэндвичи или то, чем угостят мои друзья-поэты в ресторанчике. С деньгами теперь туго, и мне пришлось бороться за существование хитростью, о которой поведала мне Мэри.С наступлением сумерек кое-кто из нас, зачастую я, Мэри, Дори или Буфф, добирались до самой оживленной площади и, занимая хорошее местечко подальше от глаз патрулирующих офицеров, проводили фокусы со стаканчиками. Глупые или любящие побахвалиться перед своими спутницами джентльмены велись на наши нечестные игры. Обманом нам удавалась за ночь собрать приличную сумму, которой хватало и на вкусный ужин в пристойной дыре, и на развлечения или даже на достойную выпивку, потому что от Удачного Лагера нас уже подташнивало. Этим и многим другим нелегальным трюкам Мэри научилась в Союзе, когда была вынуждена уйти из дома и полагаться на саму себя.Помимо этого я активно строчил стихи и перешел на поэмы. Они собирали уйму слушателей в нашем писательском местечке; кто-то мной восхищался, а кто-то цинично поносил, зовя меня Керуакским ублюдком. Я был благодарен за любое проявление интереса к моему творчеству, поскольку жаркие обсуждения делали меня известнее, так что скоро меня печатали в авторской колонке второсортной газетки. Мне повезло, отнекивался я, но Буфф, скрипя зубами от легкой зависти, уверял, что настоящим поэтам никогда не везет; если что-то получилось, значит, во мне есть нечто такое, чего не объяснить, и дело вовсе не в таланте. Талантов много - писателей, увы, нет.— Ненавижу этот город, - тихонько жаловалась Мэри.Мы лежали на её постели в одном нижнем белье от невыносимой жары. Окна в квартире настежь открыты, через них ветер запускал ночную прохладу, но она так и не доходила до нас, смешиваясь с густой завесой табачного дыма и комнатной температурой. Вокруг кровати мы понаставили электрические печки и батареи на газе, от того так жарко и наши тела взопрели, покрываясь липким слоем пота. Нас мучал зуд, но мы лежали ровно, держа руки по швам. Нас разделял патефон, крутивший что-то из репертуара Этты Джеймс. Простыня, зараза, взмокла и словно проглатывала меня.Дышать было тяжело, но все это делалось для просветления. Через пот, твердила Мэри, из нас должна выйти вся гнусная, отравленная, воспаленная энергетика, и когда мы очистимся полностью, наш разум будет пуст, а когда он станет пустым, появится место для озарения, для гениальных идей и вдохновения.— Здесь не так уж и плохо, - спустя время отозвался я, еле разлепляя сухие губы.— Да. Дело не в месте, дело в людях. Они всюду гадят.— Как свиньи, - подметил я.Мэри цыкнула, медленно вдыхая дым через нос. Ее щеки пылали ярко-красным, как сочные Ред Делишес.— Нет. Даже свиньи не способны так гадить, Джек, - она повернула ко мне свою голову, и я увидел её блестящие одурманенные глаза, — у тебя никогда не возникало чувства... безнадеги? Что все, абсолютно все безнадежно?— Когда как.— Ты понимаешь, о чем я, - хмыкнула она невесело. Я наблюдал как по её шее стекала капля пота: вот она упала в ямку ключицы и забежала под шелковый бюстгальтер цвета шампань. — Я думаю, жизнь и смерть это две стены. Проломав одну, ты натыкаешься на следующую, потом и ее ломаешь, и так вновь и вновь... ничего, кроме стен. Тогда, спрашивается, в чем смысл всего этого? Жизни, смерти? Боли, радости? Черт возьми, - Мэри устало потерла переносицу, — для чего я прохожу через всякое дерьмо, если мне предстоит раз за разом проламывать стены и возвращаться к одному и тому же?— Я думаю, что жизнь дается нам не для того, чтобы искать смысл, но для того, чтобы создавать его.— Тогда ты идиот, Джек.— Почему?— Потому что у тебя не будет времени что-либо создавать или искать. В этом ирония жизни - она коротка. А у смерти несправедливо тонкие стены, - рассудила Мэри, тяжело вздохнув.Она убрала прилипшие к лицу волосы, обнажив свою большую родинку на щеке, и прикрыла веки, словно собираясь с мыслями.Я задумчиво насупился, с разочарованием признавая, что, возможно, Мэри права. И это вводило меня в отчаяние.— В таком случае... в чем суть вещей? Наша суть? Всего, что мы делаем?— Я не знаю, - честно призналась Мэри, — но в одном я уверена точно - я рождена не для того, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Я рождена для наслаждений. Мир принадлежит мне, а я принадлежу миру. Только и всего.— А поехали-ка отсюда, - внезапно сорвалось с моего рта.Мэри в недоумении окинула меня взглядом из-под ресниц.— Что ты мелешь?— Ну, просто возьмем и уедем. В Денвере нас ничего не держит.— И куда мы помчимся?— Куда захотим, - пожал плечами я, а потом, ощутив прилив сил, привстал и вторил со всей уверенностью, — точно! Почему нет? Хоть завтра!Она заливисто рассмеялась.— Дурень! Какой же ты все-таки еще мальчишка!— Я серьезно.Улыбаясь, она игриво метала в меня искрящийся взгляд. Её уста дрожали от усмешки; грацией кошки Мэри выгнулась и зазевала.— У нас нет машины.— На улице стоят отличные варианты, выбирай на свой вкус.— Ты что, предлагаешь угнать тачку? Джек-и, а ты плохой мальчик, но так даже веселее, - она наконец-то заразилась моей идеей и потянула ко мне длинные руки, так что я лёг на неё сверху, покрывая потную шейку не менее мокрыми поцелуями.— Хорошо, тогда завтра вечером найдем машину, возьмем самое необходимое и станем колесить по всей Америке!— Пока не опухнем.— Годится! А теперь поцелуй меня так, как я тебя учила!