Глава 6

Взволнованный, как семиклассник, который стеснялся пригласить девчонку на танец, я сжал носовой платок в своей ладони и почувствовал, как по моей спине пробежали, вперемешку с холодным потом, мурашки. Колфакс-авеню украшен желтыми огнями: гирлянды красиво опоясывали витрины, и меня восхищала музыка, доносящаяся с конца улицы. Она успокаивала, наделяла мужеством, и казалось, что мне под силу свернуть горы, но потом мой взгляд устремлялся на компанию молодых поэтов, живо обсуждающих нечто мне еще неизведанное, и я вся мой отвага смывалась с тем самым холодным потом, от которого я продолжал страдать.Но тут Дориан заметил меня и, потушив сигарету о пепельницу, весело махнул. В немой панике я густо покраснел, однако Дори уже что-то бросил своим приятелям по клубу и ринулся ко мне.— Что ты здесь торчишь? Входи, или тебя не пускают? - он поприветствовал меня довольно добродушно, словно мы были закадычными друзьями.Растерянный столь теплым приемом, я буркнул нечто невнятное в свое оправдание и, сжимая-разжимая кулаки, юркнул в дверь под неоновой вывеской.Контраст между улицей и баром был резким и сногсшибательным, едва не в прямом смысле, потому что стены Рэдиуса пропитались едким запахом дыма и сам он, подобно армии сытых питонов, клубился в воздухе, создавая эффект пленки. Света здесь мало: горели настенные лампы и люстра над барной стойке. Ужасно тесно, отчего я чувствовал себя неповоротливым великаном. Потасканные круглые деревянные столики, как грибы, стояли тут и там. Когда я вошел вслед за Дори, некоторые из посетителей смерили меня своими рентгеновскими глазами, как какого-то подопытного кролика. Смятение во мне росло с геометрической прогрессией. Я кинул взор на большое квадратное окно, за которым осталась моя свобода, спокойствие и уверенность, мысленно распрощался с ними и, минуя небольшую сцену для живой музыки, очутился перед двумя столиками соединенными в одно.— А вот и он, друзья. Собственной персоной, - виртуозно представил меня Дори и, склонившись ко мне, прошептал: — надеюсь, ты не против, что я похвастался твоим стихом? Они тоже хотят послушать.— Я мало что понимаю в поэзии, - скромно выдал я.— Её не нужно понимать, баклан, чтобы ею пользоваться, - по-профессорски заметил поэт в черной майке с расстегнутой рубашкой.— Прямо, как с женщиной, - подхватил второй и сам же рассмеялся над своей тупой шуткой.— Благодари удачу, что Мэри ушла в туалет и тебя не слышит, - Дориан пнул клоуна по ноге и сел на свободный стул.Я пытался запомнить каждого. Они все были разными и в то же время похожими друг на друга то ли манерами, то ли привычками или разговорами. Наконец, покончив с перепалкой, поэты решили представиться.Одного звали Джей-Джой-Жак.Второго Аллен.Третьего, увлеченно читающего газету, назвали его приятели. Он был Буффом.— Есть еще Мэри, - снова закурил Дориан. — Она тебе понравится... А! Вот и она!Дори указал за мою спину. Я обернулся и увидел прыгнувшую на сцену бойкую девушку в черном коротком платье и ажурным подолом. Короткие каштановые, отдающиеся медным блеском на свету, волосы собраны в неуклюжий хвост. Она была по-своему красива и обаятельна: розовые губы и голубые тени превращали её в фарфоровую куклу, нос правильной формы забавно морщился, если она щурилась. Единственным, наверное, её внешним недостатком была большая родинка на щеке, но даже она, когда привыкаешь, придавала ей изюминки.Та, что звали Мэри, держа между пальцами горящую сигарету, свободной рукой схватила микрофон и торжественно прочла:

«Чу! Летят! Летят косматые корабли! Бомбы друг за дружкой!.. Люди за спинами друг дружка! Много крови - мало смысла. А нам кричат «больше! Больше оптимизма!». Ну их к черту! Выпью лучше натощак и лягу спатьчтоб не зреть тупые лица. Чу! Летят!»

С театральным мастерством покончила она со своими свободными рифмами и, будто поверженная пулей, склонила голову и упала на колени. Сидевшие напротив меня поэты разом подскочили, рукоплеща и не жалея комплиментов. «Браво! Браво!», - восклицали они. Даже Буфф, все это время увлеченный газетой, бросил её на пол и не сводил жадного взора с древнеримской Авроры, которую нам повезло лицезреть.Мэри поднялась, в благодарность поклонилась и пушинкой спрыгнула со сцены, вернув тлеющую сигарету меж пальцами в зубы.— Как вам? Сочинила пока сидела на толчке, - с одышкой поделилась девушка.— Феноменально! Глубоко и точно! - поцеловал её ладонь Буфф.Мэри ему хмыкнула, но руку отдернула, после чего обратила внимание на меня.— А это еще кто?— Я Джек.— Это Джек, - добавил быстро Дориан, — я про него вам рассказывал. Талантливый парень.— У нас пол планеты талантливых, - с усмешкой обронила поэтесса, распустив свои лохматые пряди. — Наверное, поэтому многие дохнут с голоду. Чем больше талант, тем несчастнее жизнь.Я пристально наблюдал за говорливой Мэри и не потому, что её внешность ненароком привлекала; дело было в её сильном грубом акценте, который я прежде никогда не слышал. Я понял, что она не являлась американкой, хотя с виду так сказать нельзя.Мэри, между тем, заняла свое законное место посередине и, надменно выкуривая сигарету, злобно нахмурилась на меня. Казалось, я совершенно ей не приглянулся.— Чего таращишься? Девственник, что ли?Парни хихикнули, с удовольствием следя за развивающейся драмой. Я искал поддержку у Дориана, однако и он, беспомощно пожимая плечами, скалился мне.— Нет.— Приятно знать, - иронично ответила Мэри.Складывалось впечатление, что она - главарь их шайки.— У тебя интересное произношение.Поэты заулюлюкали с сожалением поглядывая на меня. Тогда я понял, что затронул больную тему.— А сам-то? Глотаешь букву «р», как беззубый старикан. Из юга?— Да... Как ты это поняла? - удивился я без злобы.— Жила там некоторое время. Техас?— Не совсем. Я из Канзаса.— Ветрено там у вас, - подхватил Джей-Джой-Жак.Остальные почему-то звали его Валентином.— Погодка соответствует местности, - ответил я напыщенно, тем самым рассмешив некоторых из них.— Виски? - предложил Буфф. — Или, может быть, шампанского?— Хорошо, - от волнения я ответил прежде, чем француз, а он определенно был французом, закончил мысль, и поэты вновь расхохотались.Моя застенчивость подкупило каждого; даже Мэри со снисхождением покачала головой и все-таки улыбнулась. Это была победа.

***Так зародилась не просто традиция коротать время в баре Рэдиус, среди соплеменников по духу своему, но и зародилась дружба, скрепленная преданными идеалами, мечтами о жизни лучшей, которую описывал Уолт Уитмен в своих творениях. Знакомству с ним я был обязан новоиспеченным друзьям-наставникам, что в дальнейшем оказывали сильное влияние на мое мировоззрение. С их помощью я наконец обрел понимание, целостность своего сознания с миром, окружающим меня.Мы беседовали в глубокие ночи о насущных проблемах, что назрели в обществе с конца прошлого века. Или, возможно, эти дилеммы были вечной подагрой человека - без понятия. Хотя литература подтверждала наши подозрения.Мэри объяснила мне отчего я везде лишний и не могу найти себя. Она узнала, что я преданный фанат Керуака и пригласила к себе в таинственную келью, которая представляла из себя обычный чулан переделанный под библиотеку. В этом хранилище я неожиданно напоролся на прежде невиданные рукописи. Мэри собрала целую коллекцию! Здесь покоились книги Керуака, Гринзберга, Твена, Генри Миллера, вышеупомянутого Уитмена, Артюра Римбо, Джеймса Джойса, его запрещенный роман «Улисс», книга Дэвида Лоуренса, «Билли Бадд» Германа Мелвилла и многое другое, чему мог обрадоваться мой жаждущий познаний глаз.Черт знает сколько я провел времени, сидя на паркетном полу тесной библиотеки, жадно вчитываясь в страницу каждой дикой книги, но вскоре Мэри с улыбкой заглянула в чулан и окликнула меня осушить стакан-другой мартини.Она жила по другую сторону реки Платт; комната на втором этаже скромного дома, сохранившего черты викторианской эпохи и не вздохнувшего в себя модернизм. Сырые обшарпанные стены увешаны картинами в золотых рамах. На полу распростерся красный ковер с гремучими узорами. Кухня у Мэри маленькая. Мы сидели в гостиной на мягком прямоугольном диване, пропахшем сигаретами и французскими духами, подаренными ей Буффом.— Спасибо, - я поблагодарил её за выпивку и закуски.— Что ты читал до этого, кроме Керуака?— Ничего особенного, - ответил я невинно, — как и все, школьную программу, а в лавке своей читал классиков и мировых философов.— То есть эти книги ты видишь впервые? - удивилась Мэри, подняв ноги на диван и приняв удобную позу.Она укрылась пледом и не постеснялась положить свои ступни на мои колени. Я не возразил этому, хотя боролся со смешанными чувствами. Она была старше меня, опытнее, умнее и начитаннее. На её фоне я был обычным фейерверком, а она - ядерной бомбой.— Можешь взять у меня почитать что-нибудь, если приглянулось. Но я советую начать с Миллера.— Почему?— Он честен в своих откровениях. Знаешь, сколько людей недовольны нашей реальностью, обществом и вообще всем, что творится с нами? Нет? Миллионы. Хорошо, что многие из них знают как обращаться с бумагой и ручкой.— У меня есть представление на этот счет.— Хрень собачья, - в несогласии Мэри закатила глаза.— Почему? - я нервно улыбнулся, не зная чем себя аргументировать.— Потому что ты, как и многие, читал то, что тебе навязывали. А такие книги - блажь. Сплошное лицемерие. Мерзость завуалированная романтическими красками. Неужели ты не замечал как за красивыми словами прячется грязь, когда в книгах описывают изнасилования, рабство, как пугают религией и управляют с её помощью читательскими умами, но зовут все это любовью? Сплошь и рядом лицемерие. Терпеть не могу классику - она главный враг человечества!.. Но если автор разоблачает скверну, будь это недовольство властью, церковью, знатью, то его или запрещают, или отправляют в ссылку, как это делается у меня на родине.— У тебя на родине? - нахмурился я в любопытстве.Мэри кивнула и протянула мне сигару. Мы задымили.— Я русская, Джек-и. Могу я так тебя называть?Дав ей разрешение, я удивленно ахнул:— Я впервые вижу человека из Союза. Да!.. Я представлял русских иначе.— В военной форме, с бутылкой водки и матрешкой в рукаве? А в кармане бомба. Как предсказуемо и невежественно.— Ты красивая для коммунистки.Она рассмеялась, откинув голову.— Брось! Коммунистка из меня вышла никакая...— Поэтому тебя сослали в Штаты?— Сюда меня сослала жизнь, Джек-и. Ну довольно об этом. Сейчас мы говорим о хорошей литературе. О литературе ногой, честной и правдивой.— Ты как-то рассказывала об Уитмене.— Люблю его больше, чем родного отца! - горячо заверила Мэри, попивая мартини. — Его гуманность навечно пленила меня. Обязательно прочти его поэму «Листья травы». Ты впечатлишься, я не сомневаюсь! Знаешь, за что его люблю? Он считал, что демократия должна быть не только политическим укладом, но и образом жизни. Он призывал к миру во всем мире... к единению с природой. Что может быть проще этого? Но люди слишком тщеславны и тупы, чтобы прислушаться к здравому существу. И он не разделял мужчин и женщин по половому признаку. Он писал: «Я говорю, что женщины идентичны мужам... Я говорю, что любая женщина стоит столько же, сколько любой мужчина». Понимаешь?— Да, - ответил я с паузой, бросив взор на раскрытую поэму Уитмена, — я обязательно ознакомлюсь с его стихами.— Еще он писал о любви, - вкрадчиво произнесла Мэри, не пряча своих темных глаз. Я повернул к ней голову и оцепенел под этим гипнотизирующим взором. Она походила на жрицу, на грехопадение. Её стан оставался покойным, лицо сияющее и твердое. Один лишь взгляд не скрывал истинных чувств.— Ты любил когда-нибудь? По-настоящему. По-взрослому, - в конце она перешла на шепот.Меня обдало жаром. Я выпил мартини залпом, выдав свое волнение и тем самым вызвав у русской жрицы победную улыбку. Её пятки на моих коленях, словно змеи, зашевелились. Она явно заигрывала со мной.— Не думаю, что то, что у меня было с девчонками, зовется настоящей любовью. Впрочем, откуда мне знать, если я её никогда не встречал?— Боже, - расхохоталась звучно Мэри и ловко присела, — в тебе живет скрытый романтик. Его нужно убить.— За что?— В реальном мире от романтики одни проблемы, поверь мне. Вдобавок романтизм мешает видеть мир таким, каков он есть.— Похоже, тебе ни раз разбивали сердце, - подытожил я угрюмо.Русская жрица похлопала подкрашенными глазами, подползла ко мне ближе так, чтобы наши лица находились в ничтожном расстоянии друг от друга. Она мне улыбнулась в превосходстве, будто вела невидимую мне игру и была на два шага впереди. Её холодные пальцы коснулись моей щеки. Она долго смотрела на мой сжатый рот.— Не пытайся разгадать меня. Ты еще не встречал такую женщину, как я, - внезапно она наклонилась к моему уху и, едва касаясь мочки, горячо прошептала: — я познакомлю тебя с прекрасным.Я даже не успел отреагировать на её слова, как ощутил влажность её языка на своем ухе. По всему телу пробежали мурашки, а внизу живота разгорелся настоящий огонь. Я потерял самообладание и, благодаря мартини, ослабил свои моральные принципы, так что ладони сами потянулись к нежным плечам Мэри. Я поймал её розовые губы своим ртом и уволок чародейку в жаркий поцелуй. В тот вечер я остался у неё, и мы еще много раз повторяли наш ритуал, когда тела соединялись не в любовном, но в похотливом танце. Тепло её груди, аромат шеи, неровное дыхание и сладкие шепоты стали неотделимой частью моей жизни. Я не видел рядом с собой ни одной женщины, кроме неё, но мое сердце по-прежнему оставалось холодным и пустым. Быть может, в нем умер романтик. Кто знает?