Глава 5

Мы распрощались в Рексфорде. Закат в тот вечер был особенно красочным: кровавые разводы облаков растекались по горизонту подобно сахарной глазури. Гюнтер загрузил пикап новой партией товара и перед тем, как отпустить меня, ни с того ни с сего поволок в супермаркет, чтобы обновить мне гардероб: дешевая блуза не так ужасно смотрелась на моих сутулых плечах, как я думал изначально. Гюнтер сделал мне подарки, притом самые лучшие, ведь что может быть лучше для человека, рискнувшего узнать мир в одиночку? Разумеется — людское неравнодушие. Напоследок старик приобрел для меня одежду, три пачки сигарет, консервы и бутылку пива, если вдруг я загрущу. Что я мог дать ему взамен, учитывая свое бедственное состояние? В общем-то ничего весомого, разве что правду. Голую и позорную.Закрыв рюкзак с припасами, я метнул на его загорелое лицо неловкий взгляд, соскребая остатки храбрости. Нахлынули странные чувства, и сердце наполнилось тоской. Такое случается, когда наступает время прощаться с чем-то драгоценным. Но пластырь лучше срывать резко, не мучая себя.— Гюнтер, перед тем, как мы навсегда расстанемся, я хотел бы сознаться, - робко обратился я к нему.В отражении зеркала заднего вида я обратил внимание на скользящие по моему лицу багряные краски вечера. Я весь пылал, а в глазах яростно горел последний солнечный свет, придавая моему виду юношескую задорность.Гюнтер окинул меня хитрыми глазами. — Что, ты таскал мои мятные жвачки из бардачка?— Это тоже, - смущенно усмехнулся я, — но правда в другом - на самом деле меня зовут не Сэл. Я Джек.— Джек? Ну... - протянул он смешливо, — это не такое уж страшное имя, сынок, чтобы его стесняться.Я тупо таращился на него, хлопая ресницами и пытаясь понять серьезен ли он в своих словах или притворствовал, в то время как в душе дребезжал от разочарования. Однако, вопреки моим опасениям, Гюнтер продолжал держать веселую улыбку, и в его узких зрачках подслеповатых глаз по-прежнему сверкали хитринки. Я заметил это. Вот оно! Теперь всё ясно! Гюнтер давно разоблачил мою тайну и, вероятнее всего, ему известно о моем побеге из дома. Подобный оборот событий выбил почву под моими ногами, но только на миг. Я был смущен и пойман на своем бессознательном обмане, который рос как снежный ком, и я даже рад, что этот ком наконец разбился. С горящими от стыда ушами я глубоко вздохнул и облокотился спиной на машину.— Когда?— Еще на пути в Канбрик, - добродушно ответил старик, — ты читал свою книжонку и уснул, а она осталась открытой, так что я увидел твое имя на титульном листе. Ты всегда подписываешь свои вещи?Проглотив обиду за столь легкое изобличение, я дернул уголком рта.— Только книги. Таков мой ритуал, который твердо связывает меня с историей. Так я чувствую свою причастность к ней.Гюнтер задумчиво закивал и после паузы уставился на меня с волнением.— Тебе есть, где жить? Тетки, как я понял, не существует?— Придумаю что-нибудь, - небрежно цыкнул я.— Возьми у меня на мотель.— Я и так должен тебе по гроб жизни.— Брось, ковбой! - не желая слушать возражений, Гюнтер всунул мне в ладонь пару долларовых купюр. — Сыновья ничего не должны своим отцам. А ты для меня как сын, Джек.Я потерял дар речи и смог только прильнуть к его груди. Он крепко обнял меня в ответ, наставнически похлопал по плечу и взъерошил мне волосы. Мысли вновь невольно возвратились к отцу, но я их быстро развеял. — Не знаю на кой хрен тебе в Денвер, но если нужна моя помощь, ты только скажи.Я воспользовался его предложением незамедлительно: испугавшись досмотра на пункте пропуска, мы обратились к приятелю Гюнтера и сделали мне новые документы. Старик отказался сажать меня в поезд. Вместо этого он поручил меня своему давнему приятелю, что раз в месяц отправлялся в Денвер по работе, на которую я, откровенно говоря, чихать хотел.И вот, Гюнтер махал мне на прощание. Моя грудь дребезжала от невысказанных чувств, и чем дальше мы удалялись от Рексфорда, тем сильнее становилась моя тоска по старику. Я находился в замешательстве от одной мысли, что в самом деле так сильно к нему привязался.Мимо проносились машины, леса и редкие домишки. Погода портилась, и уже скоро по стеклу дрожа спускались дождевые капли. Гремел гром откуда-то с запада: иногда он звучал так ясно, будто нагнал нас, и я не мог предаться грустным воспоминаниям.Грузовик, на котором я мчался на всех парах, приближался к пересечению между Канзасом и штатом Колорадо. Я увидел обозначение - мы на шоссе 1-70. Вскоре табличек и дорожных знаков стало больше, потом мы угодили в не длинную пробку. Я впервые столкнулся с ней и был удивлен способностью природы остановить все движение одним поваленным деревом. Дорога затянулась, время остановилось, а мои мышцы затвердели от страха перед скорыми переменами. Мне было любопытно, что мог подготовить для меня большой город? Что меня ожидало впереди? И написал об этом стих.

...Позади миллион дорогВпереди одна - я одинок -в своих решениях отвагу силу нахожу...

...Начеркал я, когда голос слева вдруг торжественно выдал:— Мы на границе штата, малёк. Вон он твой Денвер, прямо по курсу.

***Теперь вспоминать об этом очень трудно. Воспоминания рассеялись как некрепкий дневной сон. Я воображал себе этот многолюдный, многодомный, многодорожечный город подобием Олимпа. С чего правда, понятия не имею, но так бывает перед новым рубежом.Ночь я провел в первом попавшемся мотеле на деньги, которые мне вручил Гюнтер. Я спал как убитый, а проснулся и осознал, что ничего впрочем не изменилось. Я не стал другим человеком, чудо не произошло, а огромный Денвер не встретил меня радушно, поскольку при выезде из мотеля я обнаружил, что остался без средств. Вероятно, меня ограбили ночью, пока я храпел от усталости. Обчистили, мерзавцы.Было обидно осознавать, что я остался с пустым карманом в первый же день приезда - Гюнтер мог бы посмеяться надо мной до слез. Что ж, его право, а мое теперь бродить в поисках работы, иначе я расклеюсь раньше, чем предполагал.Дождь накрыл город не полностью; кое-где земля оставалось сухой и чистой. Бродя по окрестностям, я с любопытством разглядывал не только разнообразные забегаловки и здания, но и людей. Их колорит по-детски забавлял меня. Здешняя мода, очевидно, ушла далеко вперед. Девушки были прехорошенькие, с розовыми помадками, идеальными укладками или косичками. Полосатые или ромбовидные узоры на их платьях гипнотизировали мужской пол: им свистели вдогонку, а они, будто так и должно быть, смущенно им хихикали. Мне показалось это чересчур наигранным, а я с недавних пор не терпел фальши. В Денвере, как я выяснил позже, её донельзя много.Здесь я чувствовал себя маленьким человеком, потому что в моем родном Додж-Сити редко было можно встретить каменные домишки или здания выше двух этажей, а Денвер кишит ими. Трехэтажные кирпичные сооружения, точно как грибы, заполняли улицы: это были и магазины, и бутики или пекарни. Много парикмахерских; для женщин строили отдельные салоны красоты, где каждая клиентка могла почувствовать себя едва не царицей Древнего Египта. К слову, они и вели себя подобно моему сравнению - довольно чопорно и высокомерно. Или, возможно, им не понравилось, что я таращился на них через стеклянную стену. Черт с этими вертихвостками...Гуляя я дошел до реки Платт и присел на скамью, в отчаянии взявшись за голову. Мне негде было ночевать и нечем было оплатить обед. Незавидное положение подстегнуло меня прибегнуть к воровству, но я боялся напороться на полицию. Нельзя путать большой город с маленьким: чем больше площадь, тем больше в нем патрулирующих офицеров.Между тем потихоньку наступал вечер. Я все сидел на скамье и пускал сопли. Похоже, меня ожидала холодная ночь в парке. Вдруг неподалеку ударил колокол, и я сообразил, что церковь всегда готова дать приют бездомным, одним из которых я стал.Сложно сказать как долго я жил на улице, без работы и теплого крова. Но эти трудности, породившиеся человеческой подлостью, закаляли меня. Днями я собирал на помойках стеклянные бутылки и сдавал их в обмен на пару долларов. Припасы консервов, купленные мне Гюнтером, давно закончились, и я питался одним хлебом, чтобы сэкономить центы. Вечерами я писал стихи, вкладывал в них все свои переживания, отчаяние и боль; обиду на человеческую безучастность и равнодушие. Большой город полон эгоизма - здесь нет никому дела до твоей беды, зато им не сложно над ней посмеяться. Я наблюдал за тутошним человеком. Он отличался от тех, среди которых я вырос. Эти люди были более скользкие, жеманные, злые. Мужчины, в отличие от тех, что ближе к пустынным равнинам, меряются силой через свои машины, одежды и отцовское положение. Они собираются у ночного клуба или бара, сидят на своих капотах и дымят сигаретами, лапая какую-нибудь «Твигги».Женщины - это отдельная история. Кто-то смог сохранить в себе невинность, но остальная часть этого прекрасного пола пустилась во все тяжкие и с удовольствием составляла компанию тупицам со спортивными машинами.Вообще-то мне тоже хотелось обжиматься с какой-нибудь хорошенькой девчонкой, но ни одна из них ни за что не согласиться переспать с бродягой. Месяц ушел на то, чтобы вернуться в нормальную колею жизни.Я брался за любую работу и сменил их четыре: сперва я гнул спину на стройке, потом попробовал себя мойщиком посуды в закусочной, поработал разносчиком газет, но меня выгнали за частые опоздания, поскольку я еще плохо ориентировался; и наконец моя последняя работа, на которой я решил остановиться. Добрая душа, миссис Ли, с коей я имел удовольствие познакомиться в церкви, предложила мне заглянуть в её книжный магазин на N-нной улице (мне нравилось, что здесь многие улицы имели алфавитное название). Я не мог не воспользоваться возможностью, которую подкинула мне Вселенная. Так я начал работать кассиром в книжной лавке миссис Ли.Её пышные седые волосы всегда украшались красным ободком. Она носила яркие платья или льняные юбки в спокойных тонах и обожала блузки с отложным воротником.— Ты можешь брать книги во время работы, голубчик. В будние дни желающих читать ужасно мало, - сказала она, расставляя книги по своим местам. Я решил помочь ей. — Где ты живешь?— Я снимаю комнату недалеко отсюда, всего пять остановок на автобусе, - ответил я, рассматривая переплет очередного издания немецкого писателя.— Ты славный парень, Джек, но такой щупленький, - пожаловалась миссис Ли и бросила стопку книг на стол. — Ты должен есть больше, если не хочешь быть раздавленным моими книгами. Мне слабаки не нужны.— Разве кто-то может тягаться с вами, миссис Ли? - отшутившись, я отвернулся полубоком, чтобы спрятаться от острых ногтей старушки, любительницы пощипать за щеки.Она обозвала меня «негодяем», но не всерьез. Между тем, я действительно подумывал заняться своим телом, чтобы вернуть былую массу, потому по вечерам я висел на турникете на ближайшей детской площадке. Утренняя пробежка очищала мою голову; я начал смотреть на свою жизнь в Денвере по-другому. Поскольку книги мне были доступны, я непрерывно читал. Поглощал философию, как топка пожирала дрова. Я читал и читал, притом всех! От Пруста до Декарта; читал английскую литературу, французскую и немецкую, читал русских, а точнее Набокова и Достоевского, персонажи которого помогали мне держаться на плаву в самые, казалось бы, беспросветные времена. Я читал классику, ужасы, романтику и все-все-все, что попадалось под руку. Моя речь заметно улучшилась, так сказала миссис Ли. Я верил ее комплиментам, поскольку она была единственной женщиной, от которой меня не тошнило.

*Опротивела жизнь. Какая она все-таки бессмысленная, жалкая, короткая. Как губка. Да, как губка. Моя уже вся изжила себя, стала коричневой, вонючей и рваной. Вся сморщилась и уменьшилась, будто повстречала старость в свои лучшие лета...Разве не похоже на жизнь, неверно прожитую?Я в самом деле ненавижу людей. Терпеть их не могу. Откуда вдруг во мне возникла эта мизантропия? Кто наслал на меня проклятье чуждаться всех, кто ко мне тянется? Да я болен! Я псих.Я шел вверх по улице, предаваясь размышлениям. Сумерки уже опустились к городу: синие тени поглощали все на своем пути, но зажигался свет, и мрак отступал. Половинчатая луна, бледная и плоская, преданно вела за собой. Мы с ней одиноки в своей меланхолии.Осенью Денвер полон рыжих красок. Я любил наблюдать как ветер метет сухие листья из одного края улицы в другую, и не любил, когда дядьки в фартуках собирали их в кучу, совали в мешки и увозили, вероятно, сжигать. Они портили всю картину, которую рисовала осенняя тоска.Удивительно - что в маленьком городе, что в большом, я продолжал чувствовать одиночество; теперь даже резче. Может, это от несчастий, сбивших меня с ног? Почва не всегда тверда под нами, порой она обращается в трясину.В середине июля мне посчастливилось ввязаться в драку из-за девки, с которой я развлекался несколько ночей. Выяснилось, что она уже ходила с неким ЭФ. Джексом, а он тут вроде как король. Его ребята (сам он руки не марал) хорошенько меня отлупили. Полагаю, именно эта ночь положила начало черной полосе в моей жизни.В книжной лавке дела не клеились. В один миг осточертело читать, поэтому в магазине, не считая меня и мышки, что завелась в потолке, никого. Нечем платить за жилье. В холодильнике гнил помидор, а от кукурузных хлопьев у меня открылась язва. Я стал больше проводить времени на свежем воздухе: сидел в парке, читая брошенную кем-то городскую газету. Или ходил к реке, чтобы покурить в одиночестве. Сочинил тройку стишков, но слишком смущался, чтобы кичиться ими, да и перед кем? Интеллектуалы собирались в барах и закусочных, на которые я не имел права тратить свои скромные накопления.Потом я познакомился с Шоном. Он студент, начитанный, однако страшно ленивый. Оболтус и пофигист, который поступил в университет благодаря семейным связям и теперь ничего не делает, кроме как с девками кувыркается, бесится на вечеринках и балуется косячками. Однажды он позвал меня на одну из закрытых студенческих тусовок. Я надел самую приличную рубашку из своего гардероба. В тонкую коричневую полоску. Джинсы у меня были темно-синие, крутые для того времени, на я предпочел им классические прямые брюки - хотелось произвести хорошее впечатление. Запрыгнув в туфли, я уже мчался к назначенному адресу.— Что так долго? - Шон ждал меня у стены, выкуривая сигарету.Он поправил свои лохматые кудри, сплюнул и вальяжно обнял меня.— А ты сегодня ничего, - одобрительно присвистнул он.Я легонько пнул его.— Смотри, не влюбись.— Катись к черту!Мы поднялись на второй этаж по крутой лестнице и, не стучась, нахальным образом вошли в квартиру, битком забитую студентами. Я на мгновение опешил от того, как много лиц мелькало перед глазами в сизом дыму от сигарет. Запашок не из приятных: ядреная смесь из женского парфюма, сигарет, водки и скисшего молока. Позже я сообразил, что так воняла блевотина.— Ты сказал, что это частная вечеринка, - в недоумении заметил я, протискиваясь сквозь танцевавших «сардин».— Ну да, здесь все свои. Пойдем, познакомишься с одним чуваком. Он тот еще шизоид. Тебя мне напомнил.Мы миновали гостиную и коридор, свернули влево и оказались в просторной ванной комнате.— Что за черт! - вспыхнул некто в тонком свитере, спрятав за своей спиной нечто, что не должен был видеть чужой глаз. Но узнав Шона, парень на вид двадцати трех лет облегченно выдохнул. — А, это ты... Закройте за собой скорее!Шон запер дверь на засов и, подтолкнув меня вперед, ринулся к трем торчкам, которые как раз заворачивали траву в бумагу.Четвертый, полусонный, стоял под душем прямо в одежде. Его глаза умиротворенно сомкнуты, черные короткие волосы под струями воды липли к маленькому лбу, черно-белая кофта в клетку облегала тело, хорошо демонстрируя его физическую форму.— Кто? - вдруг спросило мокрое изваяние, все еще держа глаза закрытыми.Я глядел на него с нервной усмешкой.— Я?— Ну не я же. Себя я еще помню, - ответил тот, наконец, посмотрев на меня своими налитыми кровью зелеными глазами, зрачок которых едва не поглотил меня.Он накурен.— Джек, - представился я и удивленно моргнул, когда изваяние протянуло мне свою мокрую холодную ладонь.Мы обменялись рукопожатиями.— Дориан, но друзья зовут меня Дори, - представился парень и ловко перекрыл поток воды.Он потянулся за полотенцем, вытер лицо и свою шевелюру, после чего перешагнул через бортик ванной, заливая все вокруг водой, предстал передо мной. Забавно, стоя под душем он казался выше.— Ты дружок Шона?— Дружок, - хохотнул я, прекрасно расслышав иронию в чужой интонации, — мы так далеко не продвинулись в наших отношениях.— Ну-ну, советую быть начеку. Он крыса хитрая, особенно, когда накидывается. Да, размазня? - Дориан свистнул тому, но Шон был слишком занят своими грязными делишками. — Ты как вообще, учишься?— Нет.— А откуда будешь?— Из далека.— Ясно. Неразговорчивый, - хмыкнул Дориан, приняв косяк из рук незнакомого мне парня. — Хочешь?— Можно.Мы затягивались по очереди. Я не впервые пробовал травку; Шон частенько делился со мной своими припасами и смеялся, если я совсем терял голову от непривычки.— Слышал, ты пишешь.— Оторвать бы Шону язык... - смущенно поджал я рот. Дори хмыкнул, ожидая ответа. — Ну, так... балуюсь со скуки.— Со скуки люди на иглу садятся, а стихи пишут от состояния души. Есть с собой что-нибудь?— Нет, я по памяти могу прочесть.— Валяй.— Стремно, - замялся я, оглядевшись и отняв у Дориана косячок.Затянулся для мужества. Выдохнул. Почувствовал огонь в своих жилах и вдруг понял, что я дракон. Голова чертовски кружилась. Я вытер и без того сухие губы и объявил, что прочту.Дориан разместился на краю ванны, опустив руки на колени, готовый внимать прекрасное...

Чур не я! Если умирать то за родину!Свою - не чужую! Шкуру драть не свою! Но чужуюЖенщину любить свою! Не чужую!Проехать тысячу миль и остаться на местеЧтобы люди одни и те же рыгали, кричали,Лгали, воровали, мечтали, пытали, травили,Любили и не любили!Пошло оно всё - нет света которого я бы не виделНет песни которой я бы не слышалА люди не слышат друг другаПод скромными юбками прячется вульгарная ложь! Раздвиньте им ножки, и правда раскроетсяДемократия - вошь. Кровью питаетсяА жизнь продолжается чтобы снова по новой...

С каким чувством прочел я, помнится смутно. Дыхания не хватило, и я упал на пол, прямо на копчик. Расхохотался на всю комнату, другие меня подхватили, и мы ржали минут пять, пока эйфория в легких не растворилась. Дым в голове не рассеялся, дрожь в теле не успокоилась, сердце не остановилось.Я лежал распростертый по полу, бесцельно уперся глазами в потолок и все ждал, что на нем, подобно полевому цветку, распустится ответ на все мои вопросы. Иногда воображение играло со мной в злую шутку, и казалось, будто слова действительно формировались, складываясь в односложные предложения. Но это были лишь последствия втянутого мною косячка.— Чувак, ты не умер ли? - Дориан нагнулся ко мне, пристально рассматривая мое хладнокровное лицо.— Пока нет.— Зашибись, - весело заключил он, помогая мне встать. — Таланту рано умирать. Лучше живи вечно. Знаешь, я ведь своего рода тоже поэт.— Да? - окончательно пришел в себя я.— Пишу стишки и прозу. Мы с моими приятелями часто виснем в баре на Колфакс-авеню. Приходи и ты. Скучно не будет. Да?— Да... - неуверенно ответил и, отмахнувшись от всяких мыслей, твердо кивнул, — да. Точно да. Я приду.