Глава 4

Сложно сказать как долго мы уже в пути, но Хилл-Сити затерялся меж зелеными лесами вместе с впечатлениями, которые я успел накопить за короткое время проведенное среди скалистых склонов, покрытых зеленью и большими камнями. Заехав в город, мы ненароком стали объектом изучения и было очевидно, что чужаки здесь явление непривычное, как, допустим, наводнение или музыкальные фестивали.— Почему все пялятся? - шепнул я Гюнтеру перед тем, как он вышел из машины.— Они не особо приветливы с чужаками. Ты не обращай на них внимания и сиди смирно, пока я мешки выгружу.Старик хлопнув дверью, поздоровался с неким джентльменом в походном камуфляже и шляпой на шнурке. Некоторое время они разговаривали.— Чаго малой не выйдет? - я аж дрогнул от столь резкого гонора, что исходил от джентльмена, отсчитывающего пару долларов из своей толстой кипы.Словом за слова, каким-то чудом мы уже сидели за прямоугольным столом из белого дуба в компании здешних дровосеков и других работящих мужиков. Как выяснилось, гостеприимный джентльмен, имя которого Саймон, пригласил нас в свой дом отведать буженину из дикого кабана, охоту на которого местные мужчины устраивают в качестве развлечений. Помимо всего, в местных лавках торговали тушами чернохвостых зайцев; фазанами, тетеревами, перепелами и оленями. Я с сочувствием глядел на чучело этого благородного животного, прибитого к стене, на его ветвистые и между тем изящные рога, которыми бахвалился убийца. Он таковым себя не считал, утверждая, что в нашем ДНК заложен ген добытчика.Я с равнодушием относился к охоте, но не терпел бессмысленной жестокости. Казалось, люди стали ненасытнее: им мало отбирать земли друг у друга, они решили отнять то, что по праву принадлежало животному миру. Эта чрезмерная кровожадность навеяла меня на одну очень любопытную мысль; и если я прав, то человечеству осталось немного, от силы пару столетий. Проблема заключалась не только в истреблении флоры и фауны. Корень зла — сам человек. Иногда я наблюдаю за ним - неважно мужчина или женщина, возраст тоже не имел значения. Даже незначительные жесты могли мне предсказать судьбу человека, привычки поведать об их прошлом, взгляд - об их настоящем. Слова могли лгать. Я им мало верил, но отлично знал, что каждое слово таило за собой правду, если слушать правильно.За столом гремела посуда. Она мало отвлекала меня от моих меланхоличных размышлений; и пока другие поднимали тосты и с большим воодушевлением обменивались экспертным мнением об охоте, я с нарастающим раздражением следил за мимикой хвастунов. Гордые, широкоплечие и здоровые, как буйволы. Лохматые и с запущенной щетиной, прямо как пещерные люди.Гюнтер вовремя заметил мое негодование, готовое вырваться из меня грубым замечанием: когда было я хотел открыть рот, он сильно пнул меня под столом и будто нарочно принялся расхваливать коллекцию чучел из голов убитых зверей. О, как же мне хотелось блевать в то мгновение! Но старик шепнул мне на ухо:— Дурень! Не смей оскорблять хозяев, а то живьем закопают, мать родная не узнает!К слову, цинично подумал я, аргумент вышел слабым, поскольку у меня не было матери, однако из уважения к чужим сединам, я закрыл рот на замок и продолжил дальше оставаться тенью. Все-таки нельзя кусать руку, которая тебя кормит.Из Хилл-Сити, вопреки уговорам остаться на ночь, мы выехали к восходу луны. Блеклый тонкий серп светила застенчиво выглядывал меж высоких сосен, накинувших на свои прямые спины саму ночь. Я укутался в колючий плед и не спеша грелся чаем из ягод, которым нас угостила добрая хозяйка дома. Металлическая кружка, приобретенная на барахолке, билась об мои передние зубы едва не каждые три минуты от небрежного вождения Гюнтера, но я к этому почти привык; как привык к бесконечной дороге, что будто бы вела в никуда. Привык к чистому воздуху с его покорными или буйными ветрами, к тишине широких пустошей и шепоту лесных долин; привык есть все, что дает случай: это может быть сэндвич или шпроты, содовая с батончиком мюсли, яблоки, сорванные с чужого сада, свежая крольчатина на костре. О да, именно она! Мне чертовски нравилось ночевать под открытым небом, созерцая вечность, распростертую холодным сиянием звезд. Они все в тот момент горели для меня единственного, и я ощущал себя главным человеком в мире. Я любил засыпать под треск огня и с витающем в воздухе ароматом жаренной картошки, которую мы доставали палками из-под горящих углей. Снаружи черствая и грязная, внутри рассыпчатая и сладкая - пища истинных путешественников. Гюнтер делился всякими небылицы, а я внимал его рассказам с юношеским интересом, потому что надеялся найти в них ключ к тайнам этого мира.Но сейчас мы ехали без остановок, и мне стало так горько от мысли, что совсем скоро наше путешествие подойдет к концу. Я не хотел останавливаться, но и не думал навязываться к старику, который внезапно погрузился в безмолвие. Вскоре, опустошив кружку, я уснул, а проснулся - уже стоял ясный день.Другие машины встречались чаще обычного. Наверное, поблизости находились небольшие поселения. Я пытался писать стихи, но выходили они у меня скудные и фальшивые, потому что я не чувствовал того, о чем писал. Разозлившись на себя, я закрыл блокнот и швырнул его на приборную панель. Старик все также оставался вдумчивым и несговорчивым, хотя я предлагал ему поменяться местами, однако он упрямо держался за руль, словно прирос к нему. Я пытался завязать беседу, предлагал сыграть в «я вижу что-то...» или пустить пару грязных анекдотов. И все тщетно. Он оставался нем и слеп.Неожиданно, проехав полмили, он резко свернул на повороте, заехав на плохую тропу из засохшей глины и втоптанной в эту грязь колосьев. Машину трясло, как неисправную карусель в луна-парке. Мелькали редкие деревья, и чем глубже мы уходили от главной трассы, тем выше становилась трава. Я не понимал что происходит... Тропа, словно иссохшая река, то расширялась, то становилась уже, и тогда мне приходилось держаться за дверь, чтобы пережить тряску, которая совершенно не волновала Гюнтера. Я бы мог предположить, что он спятил, но безумец лишен здравого ума, чего нельзя было сказать о старике, ведь он с такой принципиальностью давил на педаль газа и решительно преодолевал всякие препятствия на пути к неизвестной мне цели. Но вот скоро показались очертания каких-то развалин. Подъехав ближе, я разглядел разрушенный склеп и тройку могил с крестами. Лишь тогда я осознал, что мы направлялись прямиком к старому, судя по заросшей глухой местности, кладбищу. Какое уныние... Кругом тишь и скорбь, забвенность... Мертвая вечность, завладевшая землей. Казалось, даже дикий ячмень, шурша на ветру, хранил в себе тонкое чувство всепоглощающей пустоты. Даже птицы не пролетали над проклятой землей.Наконец дрожь кончилась, двигатель заглох, и воцарилась громкая тишина, в которой раздавался призрачный шепот ветра. Гюнтер оставил пикап под сухой сосной. Он неуклюже порылся в бардачке, вынул целую пачку сигарет, бутылку недорогого виски и прихватил с собой влажную тряпку.Несложно догадаться почему мы здесь, и тем не менее я придерживался молчания, боясь навлечь на себя гнев Гюнтера. Он позволил мне последовать за ним и, миновав заросли и кусты треклятой череды, чьи семена я после долго сдирал со своих штанов, мы очутились у плоского надгробья, поросшего мхом и одуванчиками. Гюнтер сел на одно колено, тотчас принялся расчищать каменную плиту, избавляя ее от сорняков, крапивы с желтыми цветочками; убрал лишние камни и мусор, заброшенный сюда ураганами. Следом он провел влажной тряпкой по надгробию, заботливо отдирая грязь, и я наконец прочел имя.

БЭРРИ БАРНЗ.

Далее даты, которые я не счел нужным оглашать и... все. Никаких надписей, никакой трогательной эпитафии или скромного «люблю».Гюнтер провел пальцами по имени покойного и, к неожиданности для меня, расплакался. Его красное лицо походило на изюм: он сморщился, издавая глухие всхлипы, и даже через прищуренные глаза я видел боль, о которой он молчал. Сожаление, что жгло ему сердце. Я видел тоску и чувство вины, с коими Гюнтер вынужден проживать отведенные ему годы.Любопытство взяло верх надо мной, однако мне все-таки удалось укротить свой дурной нрав и с уважением отнестись к чужой скорби. Между тем старик зажег сигарету и оставил ее на каменной плите, а прихваченное виски он расплескал по могилке, остаток самому осушив залпом.— Знакомься, парень, - обратился он ко мне все еще пуская слезы, — здесь спит мой сын.Содрогнувшись, я впал в глубокое молчание. Сердцем мне было очевидно, что я должен поддержать старика хоть словом, но живущее во мне отчуждение, червь-паразит временами делающий меня холодным монстром, напросто связывали мой язык узлом. Я тупо молчал, наблюдая за душевными терзаниями моего попутчика.— Ты никогда не рассказывал, что у тебя был сын, - тихо заметил я.— Да, не говорил... Потому что сложно делиться с другими своим несчастьем. Мало кто знает обо мне правду: кто я, откуда, чем жил, кого любил и кого похоронил. Сюда я заезжаю в год два раза, чаще не получается из-за работы. Спасибо богу, дороги мои проходят через эту пустошь, иначе бы я виделся со своим сыном намного реже.— Что произошло? - я снова метнул взор на даты. Они рассказали, что Бэрри ушел из этого мира в свои полные двадцать девять лет.Гюнтер долго не отвечал мне, глядя на безмолвное надгробие. Быть может, он вспоминал свое прошлое - не знаю, поскольку лицо его оставалось ровным и покорным. Слезы иссохли на грубой коже, только горящие кровью глаза выдавали его тайну. Я устал ждать и уже думал спросить о другом, как внезапно старик обронил:— За проведенное время вместе, старина Сэл, я привязался к тебе как отец, который потерял своего сына. Ты стал для меня шансом на искупление. Тебя ко мне направил Бог: он, видимо, сжалился над моими страданиями и послал тебя, чтобы притупить мою боль. Позволить мне прожить то, чего я лишил себя и не дал своему сыну. Но все по порядку, малыш. Я доверяю тебе и хочу, чтобы именно ты узнал о моем грехе. Садись и слушай.Его слова ввергли меня в тревогу. Послушно опустившись на землю, я приготовился слушать.Гюнтер промочил рот последними каплями виски прежде, чем приступить к исповеди.— Мы жили на юге штата. Я был человеком твердым и тщеславным. Мне нравилось держать все в ежовых рукавицах и я был до того самоуверенным, что не видел ничьей правды, кроме своей. За мой крутой нрав люди меня уважали, а их уважение лишь подпитывало мою гордыню. В те годы я имел свою мастерскую, был плотником, поэтому меня знали по всей округе, ведь моими вилами погружали сена и корма, возделывали землю. Моя жена, да покоится она с миром, родила мне здоровенького сына. Я мечтал, что он пойдет по моим стопам, грезил, что мы вместе станем работать в мастерской, купим себе землю и начнем разводить скот. Но он рос непослушным и буйным. Убегал в лес, с дружками разбойничал в чужих фермах, воровал кур. Моя строгость его не пугала - он наоборот шкодничал больше прежнего. Когда Бэрри исполнилось девятнадцать, он уже был связан с дурной компанией. Фермы теперь не интересовали их так, как полные денег кассы. В ту весну он впервые был пойман шерифом. Я заплатил за него и взял с него слово, что он возьмется за ум. Мальчишка... Клятвы для него - пустой звук! Он не просто взялся за разбой, он пустился во все тяжкие, напивался в салунах, курил марихуану и вел просто скотский образ жизни. Мы подрались с ним в одну из ночей... Он угрожал мне пушкой, а я в отместку отрекся от него. Помню, сказал «или ты живешь как мой сын, или ты умер для меня и дом тебе этот больше родным не зовется». Гордец! Весь в меня, увы! Он ушел, и я десять лет его не видел. Десять! Мать его слегла от тоски и умерла в постели. А он за эти годы стал истинным преступником, вором и негодяем. Я стыдился его пуще прежнего, отрекался, презирал. Он позорил мою честь! Кто бы мог подумать - мой единственный сын, моя плоть и кровь... Ах, как я злился на него, как только не обзывал и кидался на всякого, кто говорил мне о нем хоть словечко!.. Дурак! Я же не знал, не знал..! - залился горячими слезами Гюнтер, сжимая свою грудь в попытке вырвать из неё сердце. — Не знал я, что мой сын страдал от голода, жил на улице и воровал, чтобы продлить жизнь... А обратиться ко мне за помощью гордость ему не давала! Дурак! И ты, и я, Бэрри, дураки! Он был убит во время очередного ограбления банка. Пуля пробила челюсть, как мне рассказывали. Вот он и похоронен тут, в этой глуши, среди таких же бродяг и убийц. У него и могилы не было, это я, спустя время, ему плиту поставил и то не знал, что написать... Стыдно было назвать его хорошим человеком и стыдно мне... лишь после смерти назвать его любимым сыном, а при жизни его не замечать. Стыдно мне глаза смотреть людям. Возможно, окажи я ему поддержку, переступив свою гордыню, он был вернулся к честной жизни и не кончил бы так... Знаю, мне нет прощения. Я плохой отец. Я не дал своему сыну всего, что он заслуживал и главное, я не дал ему своей любви, своей опоры. Этот груз навеки со мной, наяву и в кошмарах. Посмотри, Сэл... Мой сын лежит под холодной землей, а я дышу, ем, смеюсь, чувствую тепло солнечного света. Неправильно это, чтобы отец хоронил свое дитя... Грех мой тяжек, но пусть простит меня Бог, если и сын мой меня сможет простить...Гюнтер пристыженно спрятал лицо в грязных ладонях. Он плакал долго, а я наблюдал за этой агонией. Его история заставила меня вспомнить о своем отце; мне стало невыносимо тошно. Я вдруг осознал, что, быть может, допустил страшную ошибку, что ушел из дома. Что, если мой отец болен? Что, если он тоже колесит по всему штату в отчаянных поисках?Обозвав себя эгоистом, я незаметно для старика стер с щеки непрошенную слезу и отвернулся, созерцая широкие просторы. Я испугался повторить историю Гюнтера и Бэрри. Да, я осознавал, что мой отец едва ли мной когда-нибудь гордился, точно также понимал, что расстались мы с ним поссорившись... О, горе мне! Я действительно шел по стопам покойника Бэрри!Осознание этого произвело на меня сильнейшее впечатление, и тогда я дал себе обещание никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушать закон. Жить, чтобы жить. Не соблазняться деньгами. Помогать слабым, а не воровать у них. Просто быть свободным человеком.

***После откровения Гюнтера на заброшенном кладбище, что-то между нами изменилось. Мы реже болтали о чепухе и устройстве мироздания, но часто обменивались краткими и существенными комментариями. Должно быть, он и я чувствовали скорый финал нашего пути и неотвратимость разлуки. К тому же, не зря он сказал, что я заменяю ему покойного сына. С моей стороны, прошу простить за лицемерие, я то ли хотел остаться с ним, то ли с нетерпением ждал нашего расставания, чтобы наконец взять судьбу в свои руки.Заиграло радио. Передавали политические новости, которые не интересовали меня никоим образом, зато старик, похоже, с большим интересом внимал голосу диктора.— Зачем ты это слушаешь, если все равно ничего не можешь изменить? - фыркнул я категорично.Гюнтер усмехнулся.— Как же иначе жить, если не знать о вещах, которые меняют нашу реальность? Одно решение большого человека влияет на жизнь тысячи маленьких людей. Такова сила власти.— Смешно! Ведь именно тысяча и дает власть единице. Так у кого же сила на самом деле?Старик окинул меня одобрительным взглядом.— Молодец, ковбой. Хорошо понимаешь как работает мир. Жаль, знание мало в чем помощник. Без навыка этот дар бесполезен.— Знание - это не дар, - возразил я.— Нет? А что тогда?— Выбор.— Выбор?— Да. Знание помогает делать выбор в пользу блага. А тот, кто лишен знания, часто допускает роковые ошибки. Поэтому мы и учимся.— Верно, малыш. Мы учимся, чтобы что-то изменить, - подхватил Гюнтер, уставившись на меня с нескрываемым уважением.Я легонько улыбнулся.— В яблочко. Прежде я думал уехать в большой город и поступить в хороший колледж.— Здравая мысль, сынок.— Да, но... что потом? Получу диплом, устроюсь на работу каким-то клерком и всю жизнь потрачу на цифры или на финансы других людей. А моя жизнь пройдет мимо.Старик выключил радио, сконцентрировав все внимание на нашем разговоре.— Зачем тебе в Денвер, Сэл?Я дрогнул от того, что порой забывал о своей легенде и об имени Сэл. Теперь, честно говоря, я жалел, что соврал Гюнтеру и не был искренен с ним, как он со мной.— Просто. Посмотреть на других людей.— Тетка твоя это одобряет? - выискивая правду, спросил старик.— У неё нет выбора. Она ведь мне родственница.— Хорошо ты устроился, парень, - посмеялся Гюнтер.Я криво ухмыльнулся, и на этом наша короткая беседа кончилась.