Глава 20

Уже скоро, после счастливой находки Бенджамина, портрет Джека разлетелся сперва по всему Бруклину, затем по жилым районам Манхеттена и вскоре на всей территории блистательного Нью-Йорка. Черно-белый рисунок, такой же как и десятки других фотороботов, ничем непримечательный и между тем выделявшийся среди прочей мускулатуры, дрожал на ветру. Джек, личность которого нахально раскрыта полицией, или точнее его портрет, заполонил рекламные стенды, созданные специально для срочных объявлений и реклам. Зачастую на подобные баннеры крепили объявления о работе либо о продаже недвижимости, о личных услугах, о пропаже собак и кошек. Фотография Джека, созданная рукой эксперта-криминалиста, неестественно бросалась в глаза; наверное потому, что листы были свежие, гладкие, нетронутые дождем и временем, когда как другие листовки уже отслужили свое. Безобразно желтые или вовсе выгоревшие, одни оборваны человеческой рукой, при том либо со скуки, либо со злости; другие смяты или разрисованы. Зеваки-школьники частенько пробовали проявить свой художественный потенциал на подобных государственных холстах. И их вовсе не смущал чужой почерк, они жаждали оставить свой.Так или иначе, Бенджамин Мосс гордился своей напористостью и с превосходством глядел на тех, кто советовал ему забыть о жалобе цветочника. Впрочем, он до того раздулся спесью, что напрочь не замечал чужое равнодушие к его, как он считал, совершенной великой справедливости. Фоторобот воришки цветов висел на стенде полицейского участка, однако ни одна душа не обращала внимания на этот факт. Таких, как Джек, с каждым днем все больше и больше. Но для мистера Мосс поимка хулигана стала идеей фикс. Здесь шла речь о деле чести, о его моральном долге, ведь нельзя оставлять преступника безнаказанным, иначе беззаконие продолжит и дальше преуспевать, а Нью-Йорк и так погрузился в пучину греха.— Благодарю вас, офицер! От всей души благодарю! Я уже потерял всякую надежду на правосудие. Ведь, не поймите меня неправильно, дело вовсе не в цветах, а в задетых гражданских правах! Что если и остальные вздумают воровать мои цветы? В таком случае меня ждет разорение - это в лучшем случае! В худшем - какой-нибудь такой паренек будет иметь при себе нож, и тогда мне несдобровать! Я не шучу! В нынешнее время я не рискую задержаться на лишний час, сразу сворачиваюсь и после заката покидаю точку. Эти современные бесы ходят стаями прямо, как волки. Если не ножи, так у них в кобуре припрятана пушка. Они ею машут, как зажигалкой! Честное слово! Вот совсем на днях, прямо перед моим носом, ограбили магазинчик. Пули скакали, словно кузнечики, а моя задница едва не стала для них зеленой травинкой. Полиция слишком ленится бороться с разбойниками, а многим из них от силы двадцать! Молокососы! - пыхтя, восклицал пострадавший торговец, с одышкой закончив свои возгласы и, глубоко вдохнув, взялся за следующие: — Но я сердечно рад, что в полиции еще остались такие честные офицеры, как вы, мистер Мосс! Дайте я пожму вашу руку! Дважды!И они обменялись крепкими рукопожатиями. Пылкая речь торговца настолько потешила самолюбие мистера Мосса, что весь оставшийся день он блистал улыбкой и озарял этим блеском серые коридоры участка. Нередко Бенджамин возвращался к стенду с объявлением и напыщенно всматривался в безжизненные глаза Джека, словно пытаясь прочесть в них некую истину. Рано или поздно он окажется перед ним, закованный в наручники, и тогда они смогут поговорить, а правосудие восторжествует. Совесть Бенджамина Мосса будет чиста.

*Джек, между тем, застал свой фотопортрет совершенно случайно, когда ждал транспорт. Он курил в сторонке, дергая нагой от внезапного позыва переполненного мочевого пузыря и томился в ожидании, когда люди сгинут, чтобы он смог помочиться в кусты, как делал это раньше, если ничего другого не оставалось. Однако стоило ему бросить взор на толстый столб, вдоль и поперек заклеенный бумажки, как нужда его иссякла. Моча будто испарилась вместе с сигаретой.Джек бросился к столбу и жестоко сорвал листовку, узнав себя и побледнев не хуже того Джека, что был изображен на бумаге.

ВНИМАНИЕ! Полиция разыскивает!...

— Какого черта?.. - прохрипел Рокфри, смяв бумажку и, оглянувшись, бросил её в урну. Он прошел дальше, проверяя каждый столб, фонарь, рекламный щиты и автобусные остановки вместе с таксофонами. Если подобные листовки попадались его глазу, он незаметно срывал их и прятал во внутренний карман джинсовой курки, а потом бросал накопленное в мусорный контейнер.Понервничав, битник плюхнулся на скамью и, вновь закурив, выпустил облако дыма в лазурное небо. Он долго не мог прийти в себя и понять, отчего его разыскивает полиция. В чем он провинился? Сколько бы парень не задавался этим вопросом, ответ на него не находился. В конце концов, отогнав тревогу, Рокфри решил избегать людные места и залечь на дно, чтобы выиграть время. Возможно, вскоре полиция забудет о нем, и дело утрясется.— Но в чем твоя вина? - спросил Рокки.Растерянный происходящим Джек не придумал ничего лучше, как наведаться к товарищу за полезным советом. К его счастью, Рокки как раз готовил инструменты для репетиции в своем гараже и дожидался Малыша.— Я не знаю. Правда, не знаю. Наркотой не торгую и давно не балуюсь. Воровством не промышляю, в драках не участвую. В общем, скучно живу. С чего бы копам гнаться за мной? - задумчиво сказал битник, обнимая радужную вязанную подушку.— Так не бывает, значит, ты где-то прокололся.— Ну и где же? - обиженно рыкнул Джек.— Ты меня спрашиваешь об этом? Подумай сам. И подумай хорошенько, раз речь зашла о твоей свободе.— Да нечего тут думать! - взбеленился тот, резко поднявшись и бросив подушку в сторону. — Я чист!— Тогда тебе незачем бояться. Сходи в полицию, узнай что почем.— Ты предлагаешь мне добровольно прыгнуть в пасть дракона! Нет, что-то здесь не чисто... Вдруг это подстава?— Не исключено, - согласился с чужой мыслью Рокки, подняв взор на распахнутую дверь.Малыш, пребывая в полном воодушевлении, стянул с головы козырек и ринулся приветствовать Рокфри, словно дитя. Рокки наблюдал за ним с усмешкой: ему отлично известно какие крепкие узы связывали этих двух. Малыш видел в Джеке предмет для подражания, своего нравственного наставника; Джек, в свою очередь, относился к Малышу как к родному брату.— Я рад тебя видеть! Ты решил вернуться в группу? - с надеждой выпучил глазенки парень.Джек поджал уста и хлопнул младшего по плечу.— Группа для меня пройденный этап. Видимо, я не так горел музыкой, как вы, иначе бы иссох без неё, а я, вот, живу-дышу. И жив-здоров.— Он пришел послушать наши песни, - красноречиво смотря на битника, бросил Рокки.Было ясно, что разговор о полиции должен остаться между ними двумя; Рокфри кивнул, поддержав инициативу товарища, после чего одобрительно взмахнул рукой.— Прошу, маэстро!От смущения Рафаэль едва проронил и слово и, не зная куда себя деть, покорно сел за барабаны. После репетиции все трое жадно присосались ртами к банкам холодного пива. В качестве закуски они ограничились забытым в кармане пиджака Рокки соленым арахисом.— Есть какие-нибудь новости о Бенни?— Черта помянешь... - недовольно фыркнул рыжий, смяв пустую банку.— Он приходил ко мне. Предлагал мир.— Да ну? - застыл со скрученным в трубочку ртом Малыш. Его искреннее удивление вынудило Джека улыбнуться.— Я послал его.— Слышал, он связался с нехорошими людьми, - хмыкнул Рокки, — и катается он как сыр в масле, так что не думайте о нем. Бенни с голоду точно не пухнет.— И все-таки, мы с ним давно знакомы, чтобы так просто разойтись...— Как в море корабли, - оборвал Малыша на полуслове Джек, интонацией давая понять, что более не желает говорить о Бенни.На некоторое время в гараже воцарилась тишина, пока Рокки вдруг не заметил:— Жизнь ссорит, смерть мирит.— Чья смерть? - пуще прежнего удивился Малыш.— Твоя!Рокки наградил его щелбаном. Парни посмеялись.— Идиоты! И шутки у вас дурацкие, - возмутился Рафаэль, потирая зудящий лоб, на котором вскоре появилась красная отметина.— Какой ты все-таки простофиля, Малыш! - по-отцовски закивал головой Рокки, любовно разглядывая сердитого парня.— Никогда не меняйся, - подхватил Джек, также умиляясь детской непосредственности, коей обладал Рафаэль.Настоящий дар - уметь оставаться ребенком в свои зрелые годы.

***Стоял солнечный ясный понедельник, когда Нэнси Ган вышла из Бет Израэля с сумками в руках. Это было высокое здание в несколько этажей, с чистыми побеленными стенами, за которыми тщательно ухаживали в сезоны дождей; перед входом пациентов и их сопровождающих сопровождала кованая ограда, вдоль которой распростерлась зеленая лужайка с цветущими деревьями, кустарниками и полевыми цветами. Многие из них были посажены теми же пациентами, которые за пределами госпиталя едва не приравнивались к прокаженным и предрекали им мучительную смерть, как и положено погибать отверженным.Мистер Ган, держась на приличном расстоянии, вел беседу с лечащим врачом дочери. Нэнси, до сих пор удерживая свою тоску, повернулась полу боком к фасаду госпиталя и наконец разрешила себе сбросить вуаль притворства. Ей не хотелось улыбаться, не хотелось говорить, не хотелось существовать вовсе... Она кинула взгляд на здоровые белые камни, из которых состоял скелет её прежней обители, заглянула в большие окна, сквозь которые еще вчера она созерцала вид на Манхеттен, а сегодня уже стояла по другую сторону и наблюдала как солнце яркой вспышкой отражалось в них. Золотые буквы, составляющие название клиники, благоговейно поблескивали. Нэнси усмехнулась этому и дерзко отвернулась, когда мистер Ган покончил с беседой и приблизился к дочери, забрав у неё сумки с её личными вещами.Доктор, следивший все эти месяцы за состоянием Нэнси, сунул обе руки в карманы своего белоснежного халата, перед этим дружелюбно помахав на прощание и пожелав поправившейся счастливой жизни. Для Нэнси все это представлялось жестокой насмешкой. Мистер Ган открыл для неё пассажирскую дверь своего такси, закинул сумки на заднее сидение и сел за руль. Нэнси, убрав завиток коротко стриженных волос за ухо, в последний раз обратила взор на светлое сооружение строгой геометрической фигуры, всегда напоминавшей ей коробку. В это мгновение, усердно приглядевшись, она заметила неясный темный силуэт в окне четвертого этажа. Силуэт плавно махал ей, поначалу двумя руками, затем только левой. Для Нэнси это стало последней каплей: она с отчаянием распахнула слезящиеся глаза и, выпустив печаль наружу, отвернула голову в противоположную сторону; но так ей приходилось смотреть на отца, и тогда она просто опустила взгляд к своим ногам.Машущая ей на прощание была подругой, соседкой по палате и просто девушкой, с которой Нэнси коротала свое время, не имевшее здесь вес. Поскольку жизнь в госпитале текла иначе, то и время здесь шло по-другому. Если спросить Нэнси, хорошо ли ей было в Бет Израэль, то она, скорее всего, ответит положительно. Но в сущности Нэнси не помнила и половины того, что с ней здесь происходило.Нэнси Ган перевели в Бет Израэль через неделю после её выписки из городской клиники. Психотерапевт, с коим она не шла на контакт, ради благополучия девочки порекомендовал мистеру Гану поместить ту в место, где о ней могли бы позаботиться, притом с профессиональной точки зрения. Речь шла о центре для наркозависимых. Сперва мистер Ган испугался этого предложения, наслышавшись из чужих рассказов о жестоких методах лечения, однако Бет Израэль, о котором говорил психотерапевт, на редкость являлся одним из гуманных госпиталей Нью-Йорка.Поместить Нэнси в лечебницу стало делом сложным как финансово, так и физическим, ведь не каждому удавалось пройти отбор и не каждый мог позволить себе оплачивать круглую сумму. Ради дочери мистер Ган снова влез в долги.Нэнси повезло попасть в Бет Израэль. Впрочем, она так никогда не считала, и лучше, по её экспертному мнению, ей было бы пройти через суровую детоксикацию, шоковую терапию и побои, как это практиковалось в Крейтоне, что в Бруклине, в Роклендском или в Белльювском госпиталях, чем терпеть беседы по душам с психотерапевтами, заниматься арт-терапией или слушать библейские проповеди. Она также ненавидела собираться в зале, где всех сажали в круг и расспрашивали о самочувствии. Нэнси не любила и не умела разговаривать о чувствах, о своих переживаниях. Первые два месяца она упрямо хранила молчание и даже не смотрела на окружающих её людей, которых связала одна и та же проблема. Наркотики.Трудно передать что именно испытывала Нэнси, пребывая в Бет Израэль. Она всегда ощущала себя покинутой, но здесь она считала себя изгоем. У неё ничего не осталось от прошлой жизни: ни школы, ни семьи, ни друзей. Нэнси редко соглашалась выходить к посетителям, а с отцом почти не разговаривала. По обыкновению, они сидели во дворе, у пруда, и оба не смели проронить и звука.Жажда по наркотикам уже не так мучала Нэнси, но эта жгучая нужда сменилась на холодную меланхолию; девочку будто опустошили и смяли, как жестяную банку, и теперь она учится заново принимать былую форму. Не без последствий, разумеется: разбитую вазу не склеить.В периоды, когда Нэнси Ган, вновь настигало желание к веществам, ей снились кошмары. Тогда её переводили в другую комнату и не оставляли без наблюдения. Она училась писать стихи, но вскоре рвала черновики, не бывая довольной результатом. Она вязала, играла в маджонг и часто рисовала. Таков был распорядок дня, не считая сдачи анализов, физических упражнений и беседы со специалистами.С Терезой они познакомились в середине марта. Эту амазонку поселили в одну палату с уже более-менее окрепшей Нэнси. Тереза была дочерью священника; мать преподавала музыку в школе. Тереза пришла в Бет Израэль агрессивной, жестокой и циничной девочкой. Она была старше Нэнси на два года; своенравная и мстительная. Свои рыжие волосы она закрасила в угольный черный, когда связалась с рокерами. Они же подружили девочку с героином. Заметив состояние её кисти, Нэнси успела даже испугаться, однако, к счастью для Терезы, руку не пришлось ампутировать, но с повязкой она бродила чуть ли не месяц.В первое время девушки не ладили; как кошка с собакой они почти плевались друг на друга, и лишь один холодный вечер помирил их.Тереза, юркая обезьянка, стащила ключи от подсобки и по выходным, когда многое врачи проводили время вне стен больницы, сбегала туда покурить. Сигареты она добывала через юношу, привозившего молоко для столовой госпиталя.— Как ты его уговорила? - поражалась находчивости Терезы Нэнси.Она обещала хранить секрет «сокамерницы»,  как они договорились называть друг дружку, взамен на сигареты. Таким образом, молодых особ связала одна тайна.Тереза усмехнулась на вопрос соседки и показала красноречивый жест языком. Больше Нэнси об этом не спрашивала. Об их секретном месте и запрещенной привычке так и не узнали. Они всегда ходили вместе, много болтали, но никогда не говорили о своей жизни вне этих стен. Тереза умела отвлечь, знала как добиться своего и часто делилась своими мечтами.— Вот выберусь отсюда, и куплю себе байк. Буду колесить по стране и напиваться в барах.— А потом?Обе девочки лежали на лужайке, вдали от остальной группы, которой дали задание подготовить клумбы для новых кустов.Подруга Нэнси выкатила нижнюю губу и пожала плечами.— Какая разница? Главное, чтобы мне сейчас было хорошо, - Тереза, чья макушка искрилась из-за отросших рыжих корней, подняла здоровую руку к небу, — если подумать, мы слишком ничтожны, чтобы переживать о том, что с нами может случиться.— Ты когда-нибудь любила?— Ох, любовь, - улыбнулась наивному вопросу девочки она, — нет. Не любила. И уверена, что многие из-за этого могут мне позавидовать. Хочешь послушать истину? - Тереза повернула к ней голову.Они наладили зрительный контакт.— Скажи.— Любить надо только себя. Больше всего на свете.— Это эгоистично. Ты явно спишь на сеансах богословия, - захихикала Нэнси и вновь отвела взор к голубой лазури.Тереза мягко фыркнула.— Любовь как раз таки очень эгоистичная вещь, и только дураки этого не понимают.Нэнси пришлось снова посмотреть на розовое лицо подруги, изучая блеклые веснушки на её остром носу и тонкие губки с острыми краями купидона. У неё проколот нос и уши, глаза чистые, но блеклые, словно льдинки. И тут Нэнси поняла, как близка ей стала эта на первый взгляд колючая рыжая лиса. Она единственная говорила с ней не как с зависимой наркоманкой, но как с личностью, вполне здоровой и целостной, за что Нэнси была ей страшно благодарна.— Ты хороший человек, Тереза, - без фальши и жеманности, с открытым сердцем, произнесла та.Рыжая амазонка выкатила губу и дернула плечами. Её стеклянные серые глаза уставились ввысь.— Нет. Я просто человек. Обычная. И это хорошо. А знаешь почему?— Почему?— Хорошие люди вынуждены соответствовать чужим ожиданиям, а от плохих ничего не ожидают вовсе. Поэтому важно поймать баланс, чтобы стать обычным человеком. Таким проще всего.Миг - и Нэнси зажмурилась, отгоняя от себя непрошенные воспоминания. Бет Израэль, подсобка с выкуренными сигаретами, лужайка и бессмысленные разговоры, Тереза... все осталось позади. Машина мистера Гана неслась по шоссе, увеличивая расстояние между Нэнси и коротким этюдом в её жизни.Нэнси незаметно для отца стерла слезы с горящих пунцовых щек. Ей не хотелось разлучаться с Терезой, которая стала для неё не просто другом, но и вдобавок, вероятно, первым человеком, который её понимал. А это дороже всего, во всяком случае, для Нэнси.— Что с тобой? Ты плачешь? - удивился мистер Ган, уставившись с недоумением на дочь.Она медленно покачала головой.— Просто скучаю.— По друзьям?  - добродушно улыбнулся мистер Ган, — они часто мне звонят и спрашивают о тебе. Не переживай, эти месяцы разлуки никак не повлияют на вашу дружбу. Ведь говорят, разлука лишь сближает людей. Я подозреваю, они готовят для тебя сюрприз.— Мне этого не нужно, - без энтузиазма заметила Нэнси, по привычке убирая волосы за плечо, однако после стрижки они доходили ей до подбородка и в этом действии не было нужды. — Я теперь предпочитаю тишину.— Ба! Ты точно моя дочь? Что они там с тобой сделали? - отшутился мистер Ган, от счастья едва не подпрыгивая на месте. Для отца не может быть ничего важнее, чем выздоровление дочери. — Шучу, шучу! И кстати, стрижка у тебя очень красивая. Кто автор?Нэнси с дрожью ответила:— Моя подруга Тереза.— Твоя соседка по палате?Вместо ответа, брюнетка механически кивнула. Весь оставшийся путь до Бруклина мистер Ган рассказывал дочери о последних изменениях в городе, в их маленьком районе и о том (хотя поначалу он планировал повременить с этой новостью), что Дороти пришлось отдать в дом престарелых, поскольку в одиночку он не успевал зарабатывать деньги и ухаживать за парализованной старушкой. Узнав об этом, Нэнси разразилась рыданиями.— Это все из-за меня! Я одна во всем виновата..! Дура! - вскричала она, колотя себя по голове.Помня о наставлениях доктора, мистер Ган поспешил успокоить дочь и, напоив лекарством, уложить спать. Когда спустя пару часов Нэнси очнулась в своей прежней комнате, солнце закатилось за кирпичные таунхаусы, а её пребывание в Бет Израэль показалось сном.

***Лампочка непрерывно мигала. Бенни, разрешив себе отдохнуть после нескольких дней непрерывной работы, не сменив одежду, бросился прямиком на диван. Он пропах табачным дымом, рыбой и затхлой пылью. Отрывистое дыхание напоминало последние вздохи человека, готовившегося уйти в иной мир: хриплые, влажные, неприятные слуху звуки заполняли пустоту. От Бенни разило перегаром, и если прежде его внешность нескромно сравнивали с ликом Аполлона, Персея или Орфейя, нынче он походил на трухлявого, изнеможенного туберкулезника. Право, ничем таким Бенни не страдал, хотя дымил как печь, пил не хуже бродяг, что по ночам собираются в парках; наркотиками баловаться Бенни не переставал. Наоборот, имея при себе деньги, он свободно добывал для своего временного удовольствия тот или иной сорт яда.И сейчас, на славу надравшись, он пустился в забытье. Бенни спал. Поверхностно, беспокойно и нервно, и все потому, что ему снилось время - его прошлое. Должно быть, обидно бежать от него, ища пристанище среди грез, и забрести в него вновь столь гнусным образом, когда спасения ожидать не от чего.Когда-то давно Бенни был обычным ребенком, мальчишкой, что разбивал коленки и клянчил у вторую порцию мороженого. Мать, имя которой он помнил смутно или из-за частого злоупотребления веществ, или от собственных стараний, любила его так, как могла любить только мать. Бенни был первенцем, долгожданным в семье Уолшев. Его дом находился на севере Миссисипи, в захолустном районе, где еще в довоенное время земля считалась непригодной для выращивания хлопка. Уолши жили худо-бедно: отец семейства мечтал о ферме, однако, к его невезению, кобылы, которых он покупал для разведения, вскоре после летнего пика доения подыхали. Неудача поджидала мистера Уолша и на плантациях: урожай, по сравнению с соседскими полями, выходил скудным даже вопреки тому с какой фермерской ответственностью мистер Уолш подходил к уходу за почвой. Он не жалел последних средств на борьбу с вредителями, тщательно удобрял, следил за уровнем влаги и тому подобные агротехнические манипуляции. Три года выдались неурожайными, и убедившись, что технических ошибок им допущено не было, мистер Уолш, как всякий суеверный человек тех краев и времени, пришел к выводу, что его неудачи в фермерстве связаны со сверхъестественными силами. Уже в те лета он искал утешения не в жене и сыне, а в бутылках с огненными напитками, вследствие чего слегка тронулся умом. Мистер Уолш прогнал со своей земли цветных батраков, обвинив их женщин в колдовстве. После он и вовсе счел почву проклятой предками «грязных черномазых колдуний». Богобоязненный, мистер Уолш искал ответы у библии, и его пьяную голову осенило, что несчастья посланы ему небесами за грехи. Себя, разумеется, он не винил, зато подозревал жену в неверности, и вовремя вспомнив о своих наблюдениях, он потаскал её за волосы.— И этот ублюдок наверняка от него! - рычал мистер Уолш, с презрением указывая на белокурого малыша в сорочке.Бенни тогда исполнилось шесть. Он навсегда запомнил выражение лица отца своего, его раздутые широкое ноздри, от природы красное лицо с морщинами, пшеничные редкие волосы, торчащие в разные углы, словно иголки. В ту пору Бенни не понимал сути брошенных оскорблений, не понимал значения слова «ублюдок», но будучи разумным существом он считывал настроение отца и посему пытался спрятаться. Мистер Уолш расценил эту попытку за признание. Он поднял ребенка под мышки и потряс его, требуя сознаться в грехе.— Мой ты ребенок или нет? Мой ты?! Ради Господа Бога, отвечай, чертенок!Но что мог тогда сказать беззащитный малыш? Разве мог он знать ответ? Бенни только рыдал и просился к матери, которая, обессилив после побоев, молила сжалиться над мальчиком.Голос разъяренного, умалишенного отца звучал подобно раскатам грома тогда и звучал теперь. Бенни вновь трясли, подняв в воздух подобно стираной марле. Красное рыло отца со сверкающими жестокими глазами беспрестанно выкрикивало одно и тоже:— Отвечай, Иуда! Мой ты или чей?!Бенни испуганно схватился за отцовские плечи, от страха забыв как говорить; он лишь глотал воздух, пуская крупные слезинки по щекам. В один миг мистер Уолш сомкнул кулаки вокруг его мягкой шеи и принялся яростно душить. Уродливая кровожадная гримаса исказила его лицо, пальцы вонзались в кожу.— Заклинаю тебя, покайся! Мой ли ты сын?! Мой?! Где же мой сын?! Где мой мальчик! Нет, ты не он! Иуда!.. Где мой мальчик?!Ощутив как кислород перестал поступать в мозг, а тело покрылось холодной испариной, Бенни заглянул прямиком в черную бездну отчих глаз и, испустив истошный крик, подскочил с дивана.Он упал на пол, пугливо хватаясь за вещи вокруг себя, дабы убедиться, что увиденное им ничто иное как дурной сон. Тяжело дыша, Бенни потер горло, до сих пор ощущая прикосновения покойника, рванул в ванную и умылся ледяной водой. Откуда вдруг взялся столь мрачный кошмар, если он совсем не вспоминал о тиране, по вине которого зачахла его мать? Бенни вдруг стало жутко, он включил свет во всей квартире и раздобыл из холодильника виски. По сути своей трусливый, он заразился болезнью предков к суеверию и решил, что сей сон явился ему как предзнаменование.Дабы избавиться от страха, поселившегося в нем после кошмара, Бенни покинул дом, сев в машину, рванул к нынешним товарищам по делу.— Есть работа для меня?— Что ты здесь делаешь? Мы ведь отпустили тебя домой, - недовольно взглянул на него здоровяк, висевший на турнике, — проваливай назад.— Я хочу работать, - настаивал Бенни.— А по голове не хочешь? Дуй обратно в свою конуру. Не слишком ли ты губу раскатал, хорек? Всех денег мира в задницу не уместишь, уж больно она у тебя тощая, - расхохотался следующий, раскуривая сигару.Обиженный Бенни буркнул под нос:— Ну куда мне до твоей.— Чё сказал?— Поехал я, говорю, - махнул на них рассерженный блондин.Он вернулся за руль, покурил. Еще раз покурил, разглядывая через лобовое стекло огни Манхэттена. Вскоре по салону машины разлился сизый дым, медленно тлевший в ночном ореоле. Вмиг голоса мира потухли. Бенни слышал лишь стук своего беспокойного сердца. Это звучание полно печали от одиночества. Ему неожиданно захотелось плакать, но решительно отказавшись от этой затеи, сочтя её унизительной, Бенни включил радио и, поймав излюбленную музыкальную станцию, он, расслабившись, опрокинул голову назад. Играла музыка хиппи. Бенни она не пришлась по душе, зато он поймал себя на мысли, что его группа играла лучше. Любопытно, почему у них не вышло прославиться, когда как всякий чайник записывал свой не первый альбом? Как действует эта треклятая фортуна?Произошла цепная реакция: Бенни потихоньку начал вспоминать своих бывших друзей. Самые светлые и мрачные дни, общие события, веселые прогулки, печальные моменты и клятву брошенную в сердцах. Она заключалась в том, чтобы никогда не оставлять друг друга в беде. Теперь данное ими слово звучало нелепо. Бенни призадумался. Хотел ли он в действительности мстить им? Возможно, признавался он самому себе, то был лишь временный порыв: смесь ярости и обиды, чувства отверженности, стыда. Они легко отпустили его, легко отказались, словно он не имел значимости в их жизни. Разве такова настоящая дружба? Припомнив день ссоры, Бенни снова наполнился желчью и направил её на свою главную цель - на Джека. Его Бенни винил больше всего. Это Джек являлся предателем. Тот, кто стал воплощением разочарования и обмана. Доверие, как и дружба, тонкая вещь - ее заполучают годами и теряют в один миг.Блондин глумливо улыбнулся своим безмолвным рассуждениям. Однако, как бы он не гневался на друзей своих, сколько бы не желал им зла, тоска по былым дням возбудило в нем любопытство. Бенни захотелось встретиться с ними и более того - помириться. Временами ему не терпелось покончить с Джеком, а сейчас он помышлял о том, чтобы сесть с ним за один стол и выпить чего-нибудь покрепче. Получить от него совет или подзатыльник, как нередко случалось.Бенни просто было одиноко.В одну такую безрадостную ночь Бенни отправился в гараж, где прежде они собирались, создавая музыку. Увы, гараж был закрыт на замок. Тогда он отправился в Гарлем, но и квартира Джека пустовала. Он счел совпадение за знак, и любой другой на его месте бы сдался, вернулся бы к себе, однако Бенни, воодушевленный порывом воссоединиться с товарищами, принялся гадать, где мог бы застать музыкантов. Вспомнив адрес, Бенни ринулся к пиццерии, в которую они часто забегали после репетиций.Блондин не прогадал - музыканты находились здесь, и не одни, а с дамами сердца. Среди них он с трудом признал Нэнси, поскольку внешность её сильно переменилась. Она состригла волосы, сбросила в весе и совсем не улыбалась. На её блеклом лице без привычных румян изредка вспыхивала жизнь: кривая линия, которую она выпускала вместо смеха, трогала её бесцветные губы. Она сидела рядом с Малышом и Джоди, лицом к панорамным окнам, через которые блондин наблюдал за всеми.За столом царила идиллия. Видя все эти беззаботные смеющиеся лица, Бенни стремглав забыл о первоначальной мысли помириться с друзьями, обозлившись на сплоченность, которая обошла его персону. Они едва ли вспоминали о нем. Предатели! «Иуды!», - случайно повторил отцовские слова из кошмара Бенни, сжимая руль костлявыми пальцами. Былая зависть, злость, обида сплелись в нем одной паутинкой. Он разрывался между желанием броситься к ним, чтобы обнажить свою душу и между тем, чтобы вытащить из чердака пистолет, направить его на каждого и спустить курок. Бенни высунул спрятанную заначку порошка, жадно поглотив её подручными материалами и, шмыгая носом, хищно наблюдал за своими жертвами. Он не сводил мстительных глаз с Нэнси. Ему доводилось слышать о её реабилитации и ему не нравилась мысль, что она тоже его забыла; что она больше от него не зависела. Пусть лучше бы она его ненавидела, чем напрочь выкинула из головы. Ведь ненависть - это сила, которая привязывает к человеку.

***Застолье продолжалось долго; живой, звучный здоровый смех доносился от крайнего столика с гирляндами. Посетители постарше бросали в ту сторону раздражительные взгляды, но не осмеливались прерывать образовавшуюся фиесту. Казалось, собравшимся не было дела до чужого негодования: будто оторванные ото всех, минуя пространство и время, находясь за пределами этих границ, между погибшей Атлантидой и еще неизученного космического простора, им были чужды мирские проблемы. Блаженный час позволил всякому из них сбросить со своих плеч бремя, заботы, тайные досадные мысли и страхи. Все пятеро улыбались, и никто бы не решился предположить, что у каждого о чем-то плакало сердце.Джек переживал из-за полиции; Симран из-за нависшей угрозы, которую она создала своими руками. Имелся в виду итоговый школьный тест, чей результат определял дальнейшую судьбу учащегося. Влюбленная, от того легкомысленная, Симран плохо занималась, тем самым не добрав проходящих баллов для колледжа, о котором столь рьяно напоминали ей мистер и миссис Моссы. Отдать дочь в высшее учебное заведение стало для них главной целью, этакой общей мечтой, исполнение которой помогло бы решить множество терзающих их дилемм. Они переживали из-за резкой перемены характера Симран; верили, что тому виной влияние дурной компании, а поступление в колледж вернуло бы сбившуюся с пути дочь на путь праведный.Результаты теста еще не были известны, тем не менее Киви точно знала, что провалилась. Она могла бы зарыдать и рыдала бы больше со страху перед родителями, когда будет вынуждена отвечать за свою ошибку, чем от сокрушения. Её теперь мало заботили науки и философия. Она и без того считала себя образованной. Что ж, дорогой читатель, Бог ей и каждому, кто избрал невежество замест просвещения, судья! Образованный человек тем и отличается от варвара, что осознает разницу между светом и тьмой, но об этом рассуждать сейчас бессмысленно. Дураки смеются над всеми, кроме себя. Да поможет им Бог!Малыш, между тем, трясся из-за груза ответственности, которую он боялся не осилить. Ему предстояло стать отцом, артистом, супругом. Справится ли он с этим? Временами ему становилось по-настоящему страшно, однако потом, взглянув на свою юную любовь, ему все казалось по плечу.Джоди подобно своему любимому дрожала при одной мысли о материнстве и, в отличии от Симран, она не могла взять в толк, как будет жить без школьного образования. Едва ли молодой матери хотелось остаться безграмотной особой, без всяких перспектив. Для женщины двадцатого века это унизительное положение. Но, приложив ладони к животу, она вдруг осознавала, что носит сокровище прямо под своим сердцем и должна теперь посвятить ему всю свою жизнь. Мать жертвует собственным благополучием ради блага своего дитя - таков инстинкт.Рокки, единственный кому еще не повезло в любви, верил, что повезет в музыке. Им овладевали сомнения и нерешительность. Он думал: «Все идет слишком хорошо», и потому искал во всем подвох. При этом работа кипела, он проводил дни в студии звукозаписи, на репетициях и за сочинением новых песен. Рокки жил своими идеями, бредил, напевая даже во сне. Однако хорошо изучив хитрости судьбы, виртуоз не мог сидеть спокойно. Что-то должно пойти не так, чудилось ему. Эта скользкая тревожность нависала над столом грозовой тучей и становилась всё больше, только, очевидно, о ней никто не знал или напросто не замечали. Хотели не замечать.Первыми пиццерию оставили Симран и Джек. Прощаясь на ходу с друзьями, они взялись за руки и направились к станции метро.— С чего вдруг ты стал носить козырьки? - игриво заглядывая ему под кепку, хмыкнула Симран.Джек натянул головной убор пониже. Ему не нравилось лгать о своем положении, тем более теперь, когда он знал, что отец её тоже полицейский.— Почему ты молчишь?— Я должен кое-что тебе сказать, - придав голосу стальную нотку, Рокфри потянулся было к сигаретам, однако вспомнил, что за вечер покончил с остававшимися в пачке. — И вряд ли тебе понравится то, о чем пойдет речь.— Это уже позволь мне решать. Ты что, бросаешь меня? - полушутя прибавила Киви, чей нежный взгляд внезапно утратил характерный блеск.Она испугалась собственного предположения, вопреки тому, что беспрекословно доверяла Джеку и между тем, отчего-то именно сейчас ей вспомнились едкие суждения о битниках. Мог ли Джек резко охладеть к ней? Возможно, ему наскучило возиться с неопытной, простодушной школьницей и его душа все-таки предпочла бы слиться в одно целое с женщиной подобной Мэри? Напуганная домыслами, Симран с трепещущим сердцем ждала вынесения приговора, волнительно глядя перед собой, лишь бы не встретиться с ним глазами.— С чего бы? - фыркнул битник. — На ночь глядя такие глупости!Симран в облегчении вздохнула, душа её успокоилась.— Ты по-прежнему любишь меня? Также сильно?— Можешь не сомневаться! - Рокфри остановил шаг, чтобы поцеловать её жаркие губы.Они взглянули друг на друга, и Киви разглядела в его спокойных глазах нежность.— Тогда и я скажу тебе одну вещь, - с робостью шепнула она.— Позволь мне быть первым.— Позволяю, - не без смешка кивнула та.Джек вкратце объяснил свое положение и трижды поклялся, что не совершал никаких преступлений, за которые ему было бы стыдно. Он жил достаточно мирно последний год и совесть его чиста.Киви ему поверила и заодно созналась, что видела злосчастные листовки, на что Джек густо покраснел и от стыда, не свойственного его персоне, почесал затылок.— Видела? Ах, черт побери! Ты не должна была это увидеть...— Перед школой всегда висят подобные объявления. Посмотри мне в глаза. Пожалуйста! - коснувшись холодными пальцами точенного подбородка, Киви вкрадчиво прошептала: — Я знаю, что ты хороший.Рокфри сглотнул, бегая пульсирующими зрачками по юному невинному личику. Он вдруг обхватил голову Симран в свои неуклюжие объятия и страстно поцеловал, будто пытался выразить этим порывом свою признательность, обожание, восхищение её добродушием.— Ангел. Ты - Ангел! - заключил он взволнованно.Девочка рассмеялась, но вскоре тень задумчивости омрачила её чистый лик.— Ты теперь в розыске! Тебе нельзя показываться в людных местах, - в панике оглянулась Симран, уже сама натягивая козырек кепки ему пониже.Теперь очередь Рокфри хохотать.— Не смейся! Твой смех привлекает внимание!— Есть ли смысл прятаться, если я невиновен?— И все-таки! Может, тебя разыскивают из-за стихов?— С ума сойти, - протяженно вздохнул Джек, опрокинув голову назад, дабы взглянуть в темный небосвод, — людям осталось недолго, если за литературу, за душевное откровение, в самом деле призывают на суд.— Полиции известен твой адрес?— Нет, - цокнул Рокфри, — в документах у меня указана чужая квартира, а владелец её давно покинул город, - битник умолчал о том, что долгое время делил кров с Мэри, но сделано это из лучших побуждений.— Тебе нужно изменить прическу. Вот так, - она растрепала его волосы, – и отрастить усы. Неплохо было бы поработать над гардеробом.— Откуда ты все это берешь? - посмеялся Джек.— Из кино. Разве преступники не так делают, чтобы уйти от закона?— Я не преступник, - потер уставшие глаза битник.— Прости, - Симран смутилась, заметив потухший вид Джека; она виновато прикусила губу и ловко переменила тему разговора. — А я хотела сказать, что провалила тесты. Меня не примут в колледж. Я так думаю.Рокфри молчал.— Ты разочарован? - подытожила девочка, когда долгожданной реакции так и не последовало.— Разочарован? Я? Милая, я даже школу не окончил.— Ты никогда не рассказывал об этом.— Тут нечем гордиться... чего болтать?— Как это вышло? - обхватив его руку, тихо спросила Киви.Они забыли что хотели спуститься в метро и гуляли по городу, направляясь ближе к центру, чтобы оттуда спуститься к ближайшей станции.— Сбежал из дома. Из города сбежал... - хрипло раздался в прохладном сумраке голос.Джек редко позволял воспоминаниям захватить его мысли и еще реже делился ими с другими людьми. Симран слушала его с удовольствием хотя бы потому, что так мало знала о его жизни. Он говорил о себе понемножку, отворял двери в свою душу лишь слегка, будто боялся запустить внутрь лишний свет, который развеял бы остатки праха, что зовется прошлым.— Я был даже младше тебя, когда дернул из дома. Обычно у нас суховато, но в тот год дожди не прекращались сутками. Я подождал подходящего дня и на рассвете оставил город.— Почему?— Не знаю... - пожал плечами Джек, однако глаза его пульсировали и выдавали обман. — Я чувствовал себя не в своей тарелке. Мне было восемь, когда мама и младшая сестра скончались от лихорадки. После этого все стало по-другому. И отец мой стал другим. А я особенно иначе стал смотреть на многие вещи. Жизнь для меня имела иной вес. Мы ничего не значим для мира вокруг нас, Симран, - Джек серьезно взглянул на неё, — совершенно. Но мы все, каждый из нас, чего-то стоим. И я верил в это, и я знал, что могу жить лучше, если продолжу придерживаться своих идеалов. Поэтому я должен был уйти искать.— Искать что?— Себя, - ответил вымученно он.— А ты когда-нибудь ловил себя на мысли, что допустил ошибку, когда ушел? - спустя долгое молчание произнесла Киви.Хмурый взгляд Рокфри прояснился, морщинки разгладились и он стал похож на скорбную фигуру.— Нет... - шепнул он блаженно, — никогда.