50

с днем Святого Валентина! 24000 слов

упоминание о сексуальном насилии/ суицидальное расстройство

правда, к которой вы не готовы

:)

Гарри обещал вернуться.

Но в тот миг, когда его плечи растворились в темноте, сердце ударило так сильно, что все мои внутренности разбились на миллион осколков. Разлетевшиеся острые обломки воткнулись в спину и живот —слишком глубоко, чтобы суметь их вытащить.

Теперь сгущающаяся темнота удерживает меня в плену, высасывая из раненых легких последний вдох. Конечности ослабевают до щиплющего жжения в подкосившихся коленях, дрожащих, словно белый парус на ветру.

В горле застревают стебли с шипами, царапая и проникая под кожу при каждом подъеме и спуске грудной клетки. Дыхательные пути отчаянно цепляются за воздух, словно тонкий конец нити за отверстие маленькой иголки. Каждый волос на затылке чувствует тяжесть от приближающейся опасности, против которой я бессильна.

Она уже здесь.

– Только не сейчас... – задыхаюсь я, глотая каждую крупицу исчезающего воздуха.

Я зажимаю руку, вдыхая и выдыхая оставшиеся объедки исчезающего кислорода. Поднимая трясущийся кулак, превратившийся в белый фарфор, я прижимаю его к застывшей груди. Чтобы воссоздать давление, я нажимаю на легкие и пытаюсь пробиться к ним через решетку ребер.

– Пожалуйста... – шепчу я обрывистым голосом.

Пустота, забравшаяся во все щели моего подсознания, постепенно высасывает из меня компоненты «Флуоксетина», который я приняла еще утром.

Это единственный препарат, воздействующий на удержание моей эмоциональной защищенности, и я теряю эту связь.

– Нет... умоляю... нет, – жалобно прошу я.

Все мои оставшиеся внутренние силы исчезают, словно тонкая струя дыма от погаснувшей свечи. Собственное тело покидает меня, падая в самую темную бездну, из которой не выбраться, даже если в бесконечном туннеле зародится маленькая солнечная прорезь.

Дрожащие руки пытаются ухватиться за что-то, что поможет растянуться легким. Пальцы вцепляются в волосы на голове, сжимая их и оттягивая до жуткой боли. Каждый напряженный нерв под кожей лица нагревается до ежесекундной пульсации, жалующей щеки, как стая диких ос.

– Давай же... – пыхчу я, скалясь.

Кажется, будто мой череп обрастает трещинами от силы, с которой я наношу себе вред. Челюсть сжимается до скрежета в зубах, ставшим единственным звуком посреди мертвой тишины.

Подступившие волны Майами уносят шумный пьяный смех и грязную музыку, плотно засыпая мои уши мокрым песком.

Но...

Мне недостаточно больно, чтобы спастись от депрессии. Она слишком сильная для моей слабости.

Пустой коридор наполняется моими гниющими мыслями, сжирающими надежду на возвращение Гарри.

Где-то глубоко, под завалами, куда не поступает тепло дневного света — я чувствую и верю, что он не поступит так низко со мной. Но усиливающаяся в пространстве депрессия уничтожает краски реальности, заполняя разум лживыми воображениями.

– Это не правда, – жмурюсь я, качая судорожно головой.

'Я показала то, что тебя ждет, Ноэль.'

Мои влажные ладони трясутся от паники, а пальцы путаются в растрепанных волосах, словно в туго стянутых веревках. Приступ жара охватывает тело, вырываясь из-под пола к ногам и в считанные секунды добирается до кожи головы.

Воздух...

Мне нужен воздух...

Я открываю глаза, бегая ими в поисках кислорода, но кромешная тьма не позволяет разглядеть то, что невозможно заметить даже при ясном небе.

Искать то, что никогда не было найдено – равносильно поиску конечной точки в космосе, которой не существует.

'Ты такая глупая, Ноэль.'

– Хватит! – выкрикиваю я, зажимая ладонями голову, чтобы это остановилось.

Я надавливаю пальцами на череп, будто могу проломить его и оборвать нескончаемый ад, из которого нет выхода.

Я столько раз пыталась найти контроль в мыслях и действиях, чтобы обрести покой, но попытки исчерпались.

Я никогда не смогу почувствовать запах свободы и вкус счастья, потому что не достойна этого.

'Ты ничего не достойна. Особенно Гарри.'

– Нет! – я срываю пряди волос в крике, рвущимся из колотящегося сердца.

В настигнутой агонии, я втягиваю нечто похожее на воздух. Грудь скачет вверх и вниз, заставляя каждую кость ребер ломаться.

В ямке на шеи, между вздрагивающими ключицами, собирается пот, обжигающий кожу. Я сжимаю и разжимаю кулаки, не осознавая этого. Черное кожаное платье липнет к влажному телу, как скотч к обоям, который невозможно оторвать не повредив стену.

Самое страшное — я не попрошу помощи. Это случай, когда никто не проявит понимание и заботу, чтобы уберечь от следующего приступа. Все будут смеяться или бояться меня, посчитав сумасшедшей из-за темных мыслей в моей голове.

Таких, как я, общество не принимает в распростертые объятия. Я не открою дверь, которую держу под замком и железными цепями. Это только моя пытка.

Никто этого не узнает.

Я не позволю себе раскрыть тайну, способную привести меня в одиночество.

Хуже всего быть отвергнутой теми, ради кого я пытаюсь бороться со сломанным разумом, не подлежащим исправлению простым гаечным ключом.

Остаться одной — значит потерять все.

– Гарри обещал вернуться, – тяжело выдыхаю я, борясь с депрессией.

'К тебе он не вернется.'

– Ты врешь, – судорожно качаю я головой, не позволяя словам остановить пробитое пулями сердце.

'Его здесь нет.'

– Он пошел проверить Найла, – сопротивляюсь я разлетевшимися мыслям над головой, словно стая коршунов, стремящаяся выклевать из меня оставшиеся надежды.

'Он больше не хочет тебя видеть.'

Голос выскакивающий из глубин моего разума, будто принадлежит самому дьяволу. Он замораживает мои нервные клетки ледяным дыханием и уничтожает чувства, лишая возможности справиться с приступом.

'Ты виновата во всем, что между вами произошло.'

– Я знаю, – задыхаюсь я, зажмурившись до боли в веках.

'Если бы ты помнила, Гарри бы тебя не ненавидел.'

Каждое слово, словно сотни стрел протыкающих мои руки и ноги. Наконечники проникают глубоко под кожу, разрывая меня на части.

Серотонин резко покидает меня, теряясь в неизвестности. Я открываю глаза, чтобы убежать, но ничего не вижу кроме темноты. Лестница, стены, и даже потолок исчезают.

Коридор начинает кружиться и давить на мои плечи, ослабевая их. Колени сгибаются, трясясь так, словно кто-то выстреливает в них из ружья.

Мое тело мякнет, будто меня отключают от высокого напряжения.

Глаза теряют способность видеть цвета, показывая тусклый мир Найла.

Я перестаю чувствовать вес и делаю шаг назад, ударившись позвоночником в бежевую стену.

Ни один мускул на лице не дрогнет, несмотря на то, что кожа повреждена и жжет, как после мороза, когда ты забегаешь в теплое помещение.

Хребет издает звук похожий на удар топора о дерево, сгибаясь и выпирая из-под голой спины, незащищенной от холодной твердой поверхности. Висящие картины с голыми девушками, словно трясутся от удара, эхом звеня в ушах.

Я медленно скатываюсь вниз. Колени сгибаются, и я прижимаю их к груди, чтобы сохранить оставшееся тепло. Ладони упираются в ледяной пол, и я даже не чувствую, как по телу скользят мурашки, лишившись этого окончательно.

Депрессия появляется рядом со мной, все это время являясь моей неизбежной тенью. Она тихо садится у моих ног, и ее костлявые руки медленно обвивают меня. Я не сопротивляюсь, застыв в ледяных объятиях.

Все живое, что осталось внутри меня, высыхает, как твердая земля, забытая дождем. Горящие бедра вжимаются в холодный пол, будто он пытается пробудить во мне хоть что-то, что поможет вырваться к чувствам. Синий неоновый свет, обволакивающий стены коридора, меркнет под серым слоем пепла, застившим в моих безжизненных глазах.

Алкоголь в желудке — единственное обжигающее вещество воздействующее на мое онемевшее тело. Он борется с айсбергами в океане моей темноты, накатывает горячими волнами, пытаясь растопить прочные куски льда. Но последний лепесток от моей розы отрывается и чувства теряются в пустом коридоре, словно их никогда не было.

Сердцебиение замедляется. Оно больше не достает до ребер и приглушенно отстукивает, как настенные часы, останавливающиеся из-за того, что батарейка почти исчерпала энергию.

Вина, словно железные цепи, зажимает мое горло, и голова обессилено падает вниз.

Запутавшиеся черные и красные пряди скрывают мое лицо, касаясь плеч и оседая на них. Прижатая к стене спина слабеет. Сгибающийся позвоночник тяжелеет, и я становлюсь частью темноты, которую никто не замечает — ведь она всегда таится в углу, куда никто даже не пытается смотреть.

Чувства угасают, как догоревшая свеча, от которой остается лишь растопленный воск.

'Все можно исправить, Ноэль.'

Я пытаюсь не слушать шепот, царапающий колющим дыханием мою щеку, но не могу.

'Покончи со всем, и Гарри обязательно простит тебя.'

Меня трясет, словно я залезла в ванную с ледяной водой. По спине бежит холодный пот, поднимающийся к затылку и поражающий его.

Я обнимаю себя дергающимися руками, пальцами вцепляясь в предплечья. Волосы на голове тяжелеют, впитывая тоны воздуха. И я даже не могу содрать их, чтобы боль исчезла.

'Если ты этого не сделаешь с собой, Гарри никогда не будет счастлив.' Слова, пропитанные ядом, должны вызывать страх — но этого не происходит. Депрессия убила во мне эмоции, держащие разум в сознании. Я потеряла смысл своего существования, заблудившись в глубине темного леса, где выход скрыт за высокими, непроходимо густыми деревьями.

Я даже не пытаюсь сбежать, ведь никогда не боялась смерти и того, что скрывается за ней.

С тринадцати лет она стала моей худшей частью — в тот самый вечер, когда отец впервые напился и толкнул маму с неконтролируемой силой. Ее аккуратный нос разбился и кровь хлынула так, будто пытался затопить дом, переставший в ту же секунду быть безопасным местом.

Смерть казалась единственным решением проблемы образовавшейся в семье. Она каждый день черпала из меня жизнь, словно чайная ложка, пока на дне чашки не стало пусто.

Я столько раз оказывалась на крышах высоких зданий, что количество давно потеряло смысл.

'Гарри, всегда хотел, чтобы ты умерла.'

– Ты права, – мой шепот, словно потрескивавшие в костре ветки, касается трясущихся коленных чашек и оставляет горящий ожог.

Глубокий голос Гарри прорывается через воздвигнутую кирпичную стену и застревает в голове, будто неизбежное проклятье: «Надеюсь, ты свалишься со сцены и раскроешь себе череп».

В поражении, мои глаза опускаются к надписи, являющейся единственным спасением.

Fine Line — это не просто очередная татуировка. Глядя на нее, я напоминаю себе, что баланс возможен. Я пытаюсь убедить себя, что все будет хорошо, несмотря на депрессию, овладевшую каждой мыслью.

В моей жизни все еще возможен смысл, если понять каждую выгравированную букву на тонкой кожи. Под чернилами кроется больше, чем просто след, оставшийся навсегда. В маленькой, едва заметной издалека надписи, собраны все мои попытки покончить с собой.

Она впитала боль и слезы, неподвластные исцелению.

Она стояла на краю высокого здания, когда я была в шаге от падения.

Она была, когда Джош оставлял на моем теле темно-синие отпечатки своего величия.

Она тряслась в страхе, когда отец кричал на маму и поднимал на нее руку.

Она все еще светится несмотря на кромешную темноту, пытаясь удержать меня на тонкой грани того, что все будет хорошо.

– Гарри должен вернуться, – шепчу я и вцепляюсь ногтями в кожу на плечах с такой силой, что мои руки выходят из строя.

'Он не вернется.'

– Он обещал.

'Он обманул тебя.'

– Гарри придет за мной.

'Он ушел, потому что ты ему сделала больно.'

Темнота, нависшая над моей головой, и абсолютная потеря красок лишь подталкивают меня обратиться к смерти за помощью. Это кажется единственным правильным выходом, который спасет меня и разрушит страдания Гарри.

Его взгляд, переполненный внутренней болью застрявшего прошлого, уже убил меня. Осталось остановить сердце, чтобы все это исчезло, и нас больше ничего не связывало.

Я всегда причиняла ему боль, даже не зная об этом. И только сегодня я увидела в его потухших глазах свою вину за то, что когда-то сделала с ним.

'Ради Гарри ты должна исчезнуть.'

Я резко отрываю руки от предплечий и упираюсь ими о пол, наклонившись вперед. Лямки платья соскальзывают с локтей, когда я пытаюсь подняться. Каждая моя конечность дрожит, ослабленная после кораблекрушения. Каблуки соскальзывают с гладкой поверхности, и я глухо падаю, не успев даже подняться.

От бессилия голова отлетает назад и с глухим стуком ударяется о стену. Острое жжение вспыхивает на затылке, горячей волной пробегая по телу. Я стискиваю зубы, шикнув от болезненного жара, разливающегося вдоль поврежденного участка.

– Черт, – пыхчу я, пока в ушах распространяется шум, похожий на шипение сломанного телевизора.

Внезапно с лестницы раздаются шаги. Сердце подпрыгивает в минующем страхе оказаться пойманной кем-то посторонним. Я поворачиваю голову и вижу застывшей силуэт.

Аспен.

– Но... ты в порядке? – она в шокирующем оцепенении сжимает перила, оставаясь у последней ступеньки.

Она не должна ничего понять.

– Да. Я упала, потому что пьяная, – вру я, все еще не имея сил подняться.

Сегодня день, когда она абсолютно счастлива — я не могу быть той, кто это отберет из-за своего психологического расстройства.

– Ты не выглядишь настолько пьяной, чтобы упасть и валяться на полу.

Ее напуганный взгляд пронизывает меня слишком быстро, чтобы я успела отвернуться.

– Но я пьяная.

– Я помогу тебе встать.

Шпильки ее каблуков, словно наступают на мою грудную клетку, панически заставляя дергаться мышцы ног.

– Я в порядке. Не утруждайся, – я отскакиваю от стены, словно ошпаренная, боясь ее приближения.

Несмотря на режущую боль в спине и сильную пульсацию в макушке, я нахожу силы упереться вспотевшими ладонями в ледяной мрамор и оттолкнуться от него. Но стук ее каблуков о пол пускает по нему вибрацию, которая добирается до моих рук. Черные туфли будто вызывают землетрясение подо мной.

– Упс, – фальшиво хихикаю я, падая лицом и грудью на холодный пол.

Смех вышедший из меня — это не я, а кто-то другой, кого я даже не знаю. Внутри все давно сломано и выцвело настолько, что ни одна яркая палитра не сможет окрасить застывшую в груди депрессию.

Если Аспен догадается — я разрушу еще одного дорого мне человека.

– Фак, – она быстро пересекает весь коридор и опускается передо мной, упираясь коленями в пол.

Ее теплые руки пробираются под мои подмышки, обхватывая пальцами студеную кожу. Она осторожно отрывает мое туловище и прилипшую щеку от пола, являясь опорой против очередного падения.

– Что с тобой? – спрашивает она, упираясь руками на мои дергающиеся плечи.

– Ничего, – я держу голову опущенной, прячась за волосами.

– Господи, ты вся дрожишь, – ее панический голос ухудшает мое состояние.

– Просто небольшая слабость.

Я не хочу, чтобы она видела меня такой.

– Ты врешь.

– Ты не хочешь мне верить.

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в ложь.

Она пытается словить мои глаза, но я не отрываю их от ее коленей, скрытыми за порванными капроновыми колготками.

– Ты не должна быть тут, – шепчу я, пытаясь контролировать свое состояние.

– Но я здесь. И я не оставлю тебя.

– Твое место рядом с Луи, – тяжело выдыхаю я и сжимаю руки в кулаки, упираясь ими в свои бедра.

– Нет. Мое место сейчас здесь, – качает она головой.

– Аспен, пожалуйста... иди к нему... – мой голос дрожит.

Я нахожусь в шаге от того, чтобы разбиться о скалы и показать ей правду, которая может разрушить нашу дружбу.

– Я пойду к нему с тобой.

– Он вчера сделал тебе предложение... – мне не хватает воздуха, от чего я задыхаюсь.

– Не делай этого. Мое кольцо никогда не будет важнее тебя, – удерживает она меня за плечи так хрупко, словно в ее руках находится то, без чего она не видит себя.

– Но это же твой Луи, – я впиваюсь острыми ногтями в кожу ладоней, чтобы заставить себя ощутить хоть что-то, прежде чем она поймет, что я собираюсь натворить.

– Луи всегда будет любить меня. Не волнуйся.

Я выпускаю воздух через нос, удерживая страшную тайну в трясущихся кулаках.

Я не могу пойти на риск и лишиться моей единственной опоры в этом туре, если выживу сегодня.

– Аспен, ты должна уйти.

– Что? – произнося она с болью, режущей мой желудок.

Ее ладони, согревающие мои голые плечи, слабеют в тревожном удивлении. Она пытается прочесть меня за ширмой волос, не дающих увидеть то, что отражается в моих потухших глазах.

– Прости, – бормочу я, поджимая губы, чтобы удержать застившие слезы в глазах.

– Но, ты чего?

Ее руки поднимаются быстрее, чем я успеваю это осознать. Она сбрасывает волосы с моего лица и бережно берет меня за щеки, приподнимая мою голову.

Между нами проскальзывает секунда, прежде чем ее взгляд, наполненный жизнью, сталкивается с моим, утратившим истинный цвет.

Лицо Аспен бледнеет. Тонкие пальцы с черным маникюром касающихся моих щек пульсируют, попав в мир, которого она прежде не видела.

– Но... – шепчет она с расширенными дрожащими зрачками.

– Не надо, – я издаю слабый звук, похожий на всхлип.

– Я не буду лезть в твою душу, – со вздохом выдает она.

– Спасибо. Она слишком грязная, – мой подбородок дрожит.

– Даже если так, я не отвернусь от тебя, – читает она меня сквозь темно-синий неон.

От ее слов прозрачная пелена застилает мои глаза, щипля их, словно холодный утренний воздух.

– Ты не понимаешь, насколько мои мысли могут оттолкнуть тебя.

– Меня ничто и никто не сможет оттолкнуть от тебя, – качает она головой.

– Я не как все нормальные люди... – тяжело подбираю я слова, пытаясь не задохнуться. – Я другая.

– Ты всегда была особенной.

– Я испорченная, – я сглатываю, чувствуя боль под языком из-за того, что сдерживаю слезы.

– Твоя жизнь в Филадельфии испорченная, но не ты.

– Нет, Аспен. Это я ошибка, – громче говорю я, уставившись на нее сквозь водянистую пелену, размывающую ее вздрогнувшее лицо.

Кожа на шее Аспен становится тоньше, затянувшись от застывшего дыхания. Она смотрит на меня так, будто хочет исцелить, но физически не может этого сделать.

– Аспен, я... – я пытаюсь найти оправдания того, что она видит на моем лице, но ее взгляд опускается ниже.

– Твои плечи в синяках, – ее голубые глаза становятся прозрачными, когда бегают в страхе по воспаленным участкам.

– Я ударилась. Ничего серьезного.

– Это Гарри сделал? – ее лицо начинает трястись в испуге. – Поэтому ты валяешься на полу?

– Нет, нет, нет, – сразу же мотаю я головой.

– Как он мог? – она мечется глазами по всему моему телу, проверяя каждый сантиметр кожи. – Это же Гарри... Он не такой, как Джош...

Ее охватывает невероятный страх, от которого она теряется. Я вижу как ее глаза становятся безумными, переполненные животным страхом.

У меня не остается выхода, как расправить пальцы зажатые в кулаки и поднять руки к ее дрожащим ладоням, все еще удерживающих мое лицо. Я зажимаю их, чтобы она отвлеклась на это ощущение. Но она слишком сосредоточена на вещах, которые внушила себе.

– Гарри же любит тебя... Он всегда тебя любил... – звучат из ее уст слова, воздействующие на мое сердце пробивным ударом.

Я застываю, потеряв на мгновение дар речи. Каждая вышедшая буква из ее губ образует тоненький луч свет в моей кромешной темноте пустоты. Она словно прикасается к моим оторванным крыльям, забинтовывая их вокруг лопаток, чтобы помочь взлететь, но внутренняя депрессия подавляет помутнение рассудка.

'Даже не смей думать, что Гарри способен на такие чувства.'

Возвращается в мою голову голос, который словно отрывает меня от рук Аспен, хотя она по-прежнему держит меня.

– Гарри не любит меня, – опровергаю я. – Но он бы никогда не причинил мне боль.

Ее лихорадочный приступ останавливается, как будто я нахожу нужную кнопку от будильника.

– Почему ты думаешь, что он не способен тебя любить? – ее мокрые глаза поднимаются и сталкиваются с моими.

– Это не про нас.

– Вы оба этого заслуживаете. Вы должны быть вместе, – тихо говорит она, веря в свои убеждения.

– Мы никогда не будем вместе, – закрываю я глаза, заставляя себя сказать на тяжелом выдохе то, что окончательно подводит меня к смерти.

– Сама судьба этого хочет.

– Нет никакой судьбы.

Мои глаза начинают жутко колоть от подступающих слез, пытающихся выползти из переполненной чаши. В груди образуется дыра, разрывающая на части сердце, сотканное и сшитое заново сотню раз. Но используемая нить уже закончилась, и у меня больше нет сил, чтобы восстановить ее снова.

– Ты же его любишь, Но, – она заботливо проводит большим пальцем по моей щеке, но этого недостаточно, чтобы помочь мне прийти в себя.

– Я ненавижу любовь, – мои губы почти не шевелятся.

– Любовь — это самое прекрасное, что есть в жизни. От нее не убежать, даже если пытаться.

– Люди разные. Я не создана для любви. Я ее не заслуживаю. И Гарри я тоже не заслуживаю, – я нахожу в себе силы распахнуть веки.

– Не смей говорить, что ты не заслуживаешь любви, тем более Гарри. Это он виноват во всем, что между вами произошло, а не ты, – вылетает из нее рой слов, которые замораживают мои глаза.

Я не могу проигнорировать это, даже несмотря на абсолютное бесчувствие.

– Какая вина? Ты о чем? – спрашиваю я, вцепившись напуганным взглядом в ее лицо.

– Почему ты смотришь так, словно не помнишь? – двигает она руками на моих щеках.

– Что я должна помнить? – я хватаю ее запястья, в надежде глядя на нее.

– Вечеринка у меня. В тот день, когда вы с Джошем стали парой, – напоминает она.

– Какое к этому отношение имеет Гарри? – я сглатываю подступивший корм, упираясь коленями в пол и сжимаю пальцами кисти ее рук.

Мое тело дрожит от неизвестности, в которую меня затягивает. Я потрясена тем, что Аспен знает больше, чем мое сознание, выкинувшее из моей памяти тот день, который изменил абсолютно все между мной и Гарри.

Я так долго искала ответы, но никогда не обращалась за помощью, ведь не знала, правда ли все это или очередная ложь.

Мне всегда казалось, что Гарри ненавидит меня, потому что я одна из тех мишеней, которые легко ломаются, слишком поврежденные жизнью. Я думала, он выбрал самого слабого человека возле себя, чтобы каждый раз самоутверждаться и демонстрировать свое превосходство надо мной. Но я ошиблась еще в тот момент, когда вспомнила то, что никогда не должна была забывать.

– Ноэль, ты не помнишь... – в шоке утверждает она, бегая с одного моего глаза к другому.

– Ничего кроме того, что он целовал меня в шею под лестницей, пока сам не остановился, – едва слышно говорю я, опасаясь того, что она осудит меня за это.

Это ведь так ничтожно не помнить того, что ты натворила.

– Черт возьми... поэтому ты всегда молчала... – Аспен словно говорит это самой себе.

Вот он, свиток, который был запечатан в гробнице тысячелетия.

Я так долго не помнила о прошлом, которое оказалось самым важным событием, изменившим хронологию отношений между мной и Гарри. И сейчас, когда паутина почти распутана, я не знаю, как смогу пройти через это.

Я хочу услышать правду больше всего на свете.

Но...

Если это убьет меня так же, как мои губы могут убить Гарри?

– Я не говорила об этом случае, потому что забыла, – мое разбитое сердце, как и голова, опускается в немом признании вины.

– Эй, – она опускает одну руку ниже и аккуратно берет меня за подбородок.

Мои измученные глаза осторожно поднимаются к ее двум влажным. Она смотрит на меня с сочувствием, когда наши реки сталкиваются, образуя болезненное течение, в котором мы можем утонуть.

– Мне очень жаль, Но, – искренне произносит она.

– Мне тоже, – выдыхаю я дрожащими губами вздох, который не позволяет заплакать.

– Ты ни в чем не виновата.

Она пытается удержать нас на поверхности, проглотив подступающие слезы. Ее глаза краснеют и теряют насыщенный голубой оттенок, превращаясь в выцветшее небо перед ливнем.

– Ты так говоришь, потому что являешься моей лучшей подругой, – моя язык дрожит, как и каждая клеточка моего тела.

– Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты себя мучала, – она наклоняет голову и мягко прислоняет свой лоб к моему.

– Я тоже тебя люблю, Аспен. Особенно за то, что ты всегда не позволяешь мне страдать, – надавливаю я пальцами на ее запястья.

– Это Гарри во всем виноват. Он должен был использовать вербальную речь, а не позволять ненависти разрушить вас. Теперь вы оба несчастны, – ее трясущееся дыхание задевает мои губы, образуя на них расколы.

– Он думал, что я притворяюсь. Не нужно винить только его, – перемещаю я руки на ее шею.

Каждая моя ресничка и веки дрожат от того, что я сдерживаю слезы, пытающиеся выбраться наружу. Этого не случится в день, когда Аспен самая счастливая невеста.

– Ты должна поговорить с ним. Я требую счастливого конца, – не отрывает она своих глаз от моих.

– Не у всех бывают счастливые концы. Кто-то родился, чтобы пройти через боль.

– Ты достаточно испытала боли.

– Видимо все еще нет.

– Я люблю тебя. И всегда поддержу независимо от твоего решения, – обвивает она мою шею, притянув меня к своему маленькому телу.

Мой нос утыкается в ее плечо, зарываясь в тепло ее кожи. Я закрываю глаза, больше не в силах держать их открытыми, вдыхая последний раз запах ее духов, смешавшийся с духами Луи.

– Спасибо тебе за все, Аспен. Я люблю тебя и знаю, что ты будешь счастлива, – обнимаю я ее осторожно за плечи, воссоединив наши грудные клетки воедино.

– Так говоришь, будто мы больше никогда не увидимся, – бормочет она в мои волосы.

Как же ты права.

– Я просто очень люблю тебя.

Больше, чем ты можешь представить.

– Я тоже очень люблю тебя, – крепче обнимает она меня, пытаясь вместить мое тело в свое. – И я знаю, что ты нужна Гарри больше, чем кто-либо до тебя. Я уверена, что он всегда был влюблен в тебя, – шепчет она в мое ухо и целует меня в висок.

Тепло ее тела согревает мертвую пустоту внутри меня, сохраняя крошечный луч света. Я удерживаю его как можно дольше, сжимая ее предплечьями и отпускаю лишь тогда, когда полностью готова к этому.

– Мне нужно на воздух, – отстраняюсь я окончательно, собираясь подняться с пола.

– Я пойду с тобой, – вскакивает она, становясь на ноги и протягивает мне руку помощи.

– Я хочу побыть одна, – я обхватываю ее ладонь и поднимаюсь с онемевшими коленями, куда перестала поступать кровь.

– Ты не в том состоянии, чтобы быть одной, – делает она шаг вперед и берет лямки моего платья, поднимая их с локтей к плечам.

– Я хочу найти Гарри и поговорить с ним, – вру я, надеясь, что это поможет.

– Тогда пойдем и найдем его.

Я открываю рот, чтобы отказаться от ее помощи, но сознание срабатывает быстрее, чем голос. Оно воздействует на мой язык, превращая его в неподвижный камень, застрявший на дне ротовой полости. Я не издаю ни звука, остановив все то, что может вызвать подозрения и слабо киваю, собираясь обмануть ее.

Она улыбается, воодушевленно дернув плечами и берет меня за руку. Ее теплые пальцы зажимают мои, вызывая легкое нагревающееся покалывание под кожей.

Мои темные мысли резко обрываются, когда она тянет меня в сторону лестницы, переполненной незнакомыми лицами.

Количество людей в гостиной катастрофическое. Развернуться или же двигаться свободно практически невозможно. Давка кажется бесконечной. Сотни плеч и локтей задевают меня, но из-за отсутствия чувств каждое столкновение едва ощутимо, словно воздух, который невозможно зажать в руке.

– Только не отпускай мою руку! – пытается перекричать Аспен бьющий по ушам бит, обернувшись ко мне на секунду.

– Ты ее зажимаешь слишком крепко, чтобы я смогла вырваться! – отвечаю я, наклоняясь ближе, чтобы она услышала.

– Не хочу чтобы ты куда-то сбежала!

Рано или поздно, я все равно это сделаю.

– Мне некуда сбегать!

Она смеется, думая, что это была шутка и тянет нас в самую глубь апокалипсиса, нырнув в двигающуюся под музыку тела.

Мои ноги все еще дрожат, словно тонкие ветви, гнущиеся от порывистого ветра. Колени подкашиваются из-за слабости в конечностях. Воздух будто приобретает вес, противореча всем законом физики. Он давит на  поврежденные плечи и на затылок, ухудшая мое состояние.

Мой кулон с массивным черным сердцем, висящий на тонкой кожаной нити, болтается на шее от скорости, с которой Аспен заставляет меня идти. Она убирает каждого на своем пути без каких-либо извинений, пока черный камень ударяет по моим ребрам при каждом подъеме и опускании грудной клетки.

– Аспен, помедленнее! – прошу я, зажимая ее руку сильнее, чтобы не потеряться среди танцующего стада.

– Если я буду идти медленнее, нас растопчут! – кричит он сквозь музыку и свободной рукой толкает пьяного парня панка в сторону.

– Детка, не распускай руки! – отпивает он из красного пластикового стаканчика, с ухмылкой глядя на нее.

– Отвали, – показывает она ему средний палец, даже не оборачиваясь.

– Прошу прощ... – поворачиваю я голову через плеч, но не успеваю договорить, ведь Аспен тянет меня дальше.

– Мы не можем задерживаться из-за каждого пьяного парня, которого я толкаю!

– Я хотела всего лишь извиниться!

– Он завтра ничего вспомнит!

– Но это неправильно!

– Наплевать. Ты не видишь Гарри? – спрашивает она, поднявшись на носочки и выглядывает его среди всех.

Мои плечи тяжелеют лишь от одного упоминания его имени. Оно проходит сквозь мою кожу и задевает только появившиеся синяки, каждой буквой надавливая на них.

– Нет, – отвечаю я тише, даже не пытаясь его искать.

Депрессия, приковавшая цепью мою лодыжку, тут же издает смешок, похожий на скрип деревянной калитки, петли которой не смазывали десятилетия.

'Гарри сбежал от тебя.'

Ядовитый голос проникает в самую глубь, образуя трещину под моими ногами.

– Он должен быть где-то тут, – поворачивает она голову в разные стороны и перемещает глаза по лицам, в поисках кудрявого высокого парня, чей след давно простыл.

– Он, наверное, давно ушел, – проглатываю я застрявшую в горле боль, что разъедает мой желудок.

– Гарри не мудак, чтобы уйти и оставить тебя одну! – протестует она, вытягивая шею и подпрыгивая.

'Спусти свою лучшую подругу с небес на землю.'

Я пытаюсь игнорировать слова, впившиеся в мой затылок мертвой хваткой, отчего мои скулы сжимаются.

Громкий бит ударяет по моей коже, задевая синяки и надавливая на межреберную часть. Толпа оживленно выкрикивает и двигается под музыку, громкость которой вызывает тошноту.

Мои силы теряются, и я попадаю в центр детской карусели, вышедшей из строя. Она крутится с невероятной скоростью, отчего стены словно оживают и разлетаются по комнате.

Резкое головокружение сбивает меня с ног, как как удар кеглевого шара. Я спотыкаюсь на ровном месте, теряя координацию, когда пол превращается в раскачивающиеся волны.

Окружающие размываются, словно кисть с акварелью, которую окунули в воду. Я задыхаюсь, теряясь в пространстве, которое больше не узнаю из-за того, что детали растворились в пустой темноте моего сломанного разума.

– Ну привет, красотка, – внезапно мужские руки хватают меня за бедра и разворачивают к себе.

От грубого прикосновения мое сердце пробивает резкий удар по ребрам. Пальцы на руках немеют, когда я оказываюсь прижатой к телу.

Я сталкиваюсь с зелеными глазами, но не вижу знакомых желтых крапинок у радужного кольца, от чего ледяной страх пробегает по моему позвоночнику.

Мои рот раскрывается, и я застываю в оцепенении, глядя на парня с русыми волосами.

– Ты не Гарри, – вымолвила я дрожащими губами.

– Нет. Но для тебя я могу быть даже Гарри, – нагло ухмыляется он и притягивает меня ближе к себе.

Волосы на моей коже становятся дыбом, предупреждая о надвигающейся опасности.

– Отпусти меня, – я поднимаю руки и, сжав мужские плечи, пытаюсь оттолкнуть их от себя.

– Не бойся, котенок, я тебя не обижу. Лишь один грязный танец, – облизывает он губы в улыбке и впивается пальцами в кожу моих бедер.

Мои глаза расширяются в тревоге, когда вся влага резко пропадает изо рта — так, что даже гланды пересыхают.

– Я не буду с тобой танцевать, – я стараюсь выбраться из хватки, от которой мои бедра немеют.

– Заканчивай ломаться. Я видел, как ты обжималась с блондином и кудрявым, – он рывком дергает меня на себя, не отступая, несмотря на то, что видит насколько я напугана.

– Эй! Отойди от нее! – тут же подрывается ко мне Аспен.

– Что здесь блять происходит?! – пробивается Луи через толпу с нахмуренными бровями.

– Луи... – я оборачиваю голову через плечо едва слышно прошептав его имя, когда меня держат в заложниках.

– Ничего особенного. Пытаюсь уломать шлюху, которую уже отымело двое, – проговаривает парень, не отпуская меня, а наоборот поднимает руки выше, практически пробираясь под мое платье.

Слова, вышедшие из его рта, обливают меня, словно ведро, полное грязи. Внутренности сворачиваются, а глаза становятся стеклянными от болезненного ощущения в груди. Горящая спичка под ребрами сжигает мое достоинство до тла, превращая его в никому ненужный пепел.

– Что ты только что сказал?! – раскрывает Аспен рот, когда на ее лице вырисовывается гнев.

– У тебя есть ровно две секунды, чтобы извиниться за свои оскорбления, прежде чем я превращу тебя в ебаный кусок дерьма, – предупреждает Луи с потемневшими глазами, сжимая руки в кулаки.

– Скромные девушки не одеваются так откровенно. У нее почти видна задница и сиськи вываливаются наружу. Она явно хочет быть оттрах...

Речь парня резко обрывается татуированным кулаком прилетевшим прямо в нижнюю часть его челюсти. Мои поникшие плечи вздрагивают, когда все вокруг ахают, обернув головы и направив взгляды на происшествие.

Словно молния, опережающая гром, появляется разъяренная блондинистая голова Найла. Одним ударом ему удается оторвать от меня парня на несколько шагов и повернуть его голову в сторону. Он почти выворачивает ему шею, когда костяшками пальцев задевает его нижнюю губу, пройдя по ней, будто наждачная бумага.

– Следи за тем, что выходит из твоего чертового рта, – стальным голосом предупреждает Найл.

Он становится передо мной, словно счит, ограждающий от любого физического контакта с окружающими, которые уставились на нас.

Его вспотевшая кожа блестит под мерцающими синими неоновыми прожекторами, отражая в каждой пульсирующей татуировке гнев, скопившийся под серо-голубой рубашкой, расстегнутой на распашку. Пуговицы на колышущейся ткани дергаются, когда его каменная грудь быстро поднимается и опускается, словно он собирает силы для того, чтобы нанести очередной удар.

– Я сказал лишь то, что вижу, – сплевывает парень кровь, слегка шатаясь и устремляет глаза без страха на Найла.

– Видимо ты слепой. С леди так не обращаются.

– С каких пор девушки одетые как проститутки считаются леди?

Мое дыхание срывается из легких от ощущения, тянущего меня на дно моей чести, которой меня публично лишили из-за платья.

Неужели я действительно выгляжу настолько плохо?

– Ты сам напросился, – Найл резко подрывается вперед, хватая парня за белую майку. – Я не Луи, чтобы обладать манерами и давать время на раздумья, – он резко притягивая его к себе со сжатой челюстью.

Я застываю словно мои ноги прирастают к земле, наблюдая через плечо Найла, как кровь стекает по подбородку из трещины на губе парня.

– С девушками нужно уметь обращаться, мудила. Особенно с моей звездой, – приближает блондин его лицо к себе, глядя на него жестко, без тени сомнения.

– Я думал, что она шлюха... Взгляни, как она одета, –  откашливается парень, от чего кровь брызжет на его белую майку.

Голова Найла оборачивается ко мне. Я тут же замыкаюсь в себе и тяну края платья вниз, чтобы не выглядеть так, как меня описывают.

– Она одета так, как считает нужным.

Я опускаю голову, чувствуя, как слезы подступают к глазам от оскорблений, которых я не получала с тех пор, как была в десятом классе.

Я словно вернулась в прошлое.

– Она не должна скрывать свое красивое тело из-за таких мерзких идиотов как ты. Если ей удобно в этом платье, значит это ее выбор, – спокойно проговаривает Найл. – Я прав, Луи?

– Абсолютно, – поддерживает его Томлинсон, кивнув и просверливая дыру в голове зеленоглазого парня. – Был бы я девушкей, одевался бы точно также. Отличный вкус.

– И я о том же. Но за свои слова нужно отвечать, – проговаривает Найл, повернув голову обратно к парню.

– Ты уже ударил меня. И я не заберу свои слова обратно, – смело отвечает тот без какого-либо страха, метнув свой взгляд на меня.

Эти чужие зеленые глаза, словно оставляют удар на моей щеке, обжигая кожу до пульсирующей боли.

– Найлер, врежь ему еще раз, – требует Аспен сквозь сжатые зубы.

– Желание дамы закон.

Следует неоновая синяя вспышка в самый разгар песни, как напряжение от оборванного провода. Я не успеваю вдохнуть сквозь режущее ощущение в горле, как тяжелый кулак Найла врезается в носовую перегородку парня.

Он стонет от боли, отшатнувшись назад под волну охов, собравшихся людей вокруг и хватается за покрасневший нос, откуда струей вылетает кровь.

– Ты псих! – выкрикивает тот, когда его рот становится малиновым.

– Родители не научили тебя достойно обращаться с девушками, – холодно отвечает Найл, вытирая запачкавшийся кулак о свою рубашку. – Поэтому я решил взять эту работу на себя.

Я слышу громкие переговоры, когда мой живот сворачивается.

– С таким мерзким сопляком никто не захочет встречаться, – Луи становится возле Найла и взмахом ноги, подцепляет лодыжку парня, сбивая его на пол. – Всю жизнь будешь дрочить в одиночестве.

– Я не...

– Пошел нахуй отсюда, пока я снова не врезал тебе, – зло предупреждает Найл, когда его сжатые пальцы в кулак смещаются. – Таким придуркам не место на моей вечеринке.

Зеленоглазый парень молча упирается одной рукой на пол и пытается встать с него. Другой рукой он зажимает испачканный нос, скользя по мрамору, словно по льду. Его нелепые попытки подняться сопровождаются дразнящими смешками со стороны Найла и Луи. Они стоят над ним, как задиры в старшей школе и смеются, чуть ли не тыча в него пальцем.

'Видишь, сколько проблем ты вызываешь?'

Опять звучит голос в моей голове, остужая мою кровь и отнимает только появившиеся краски.

'И Гарри даже не присутствует тут.'

Я знаю, что это всего лишь опасная часть моего разума, но я не могу противостоять ей.

– Не забудь почистить зубы. А то у тебя слишком воняет изо рта, когда ты его открываешь, – машет ему Найл на прощание, пока парень кое-как поднимается с пола и плетется к выходу сквозь толпу, открыто смеющуюся над ним.

– Придурок, – с отвращением произносит Аспен и подходит ко мне, обвивая мой локоть рукой.

– Но, ты в порядке? – разворачивается Луи и тоже приближает ко мне. – Если нет, я приведу этого гавнюка обратно, чтобы ты плюнула ему в лицо, – кладет он руки на мои плечи.

– Все хорошо, – вру я и поднимаю голову, слегка улыбаясь, чтобы отвезти от себя подозрения. – Спасибо, что заступились за меня.

'Это должен был быть Гарри. Но теперь ты понимаешь — что не нужна ему.'

– Ты не заслужила того дерьма, что он сказал о тебе. Его мнение ничего не значит. Одевайся как тебе нравится. Люди не имеют права судить тебя за внешний вид, – зажимает Луи мои плечи, тепло улыбаясь.

– Он просто кусок дерьма. Такие не должны плодиться, – высказывается Аспен. – И Луи прав, твой внешний вид — это сугубо твое дело. Твоей вины нет, что порой в общество вступают свиньи, воображая себя достойными джентельменами.

– Он был слишком пьян, поэтому так себя и вел. И даже если он считает, что я одеваюсь неприлично — это не изменит моего вкуса в одежде, – смотрю я сначала на Аспен, а затем на Луи.

– Вот это моя девочка, – кивает Луи и притягивает меня в свои объятия.

Аспен следует его примеру, обвивая мои шею для того, чтобы я почувствовала их не только физически, но и рядом — по-настоящему.

Но я не могу из-за того, что депрессия отбирает все шансы, удерживая меня за руку в своей воображаемой реальности. Чтобы она исчезла, я должна принять лекарство или же покончить с собой.

– Звезда моя, я так понимаю, обнимать меня ты не собираешься? – шутливо Найл наклоняет голову набок, стоя позади Луи и Аспен.

– Иди сюда уже, – закатываю я глаза, скрываясь под маской, которую с меня не снять.

– Расступитесь голубки. Моя очередь, – Найл демонстративно поправляет воротник своей расстегнутой рубашкой, добавляя к ситуации больше юмора и приближается ко мне.

– Хоран, ты как всегда, – усмехается Луи, отступая одновременно с Аспен за руку назад.

– Идите уже отсюда трахаться, молодожены, – посылает он их с широкой улыбкой, а затем переводит глаза на мое лицо, когда становится передо мной. – Ну и почему ты до сих пор не накинулась на меня? – разводит он руки в стороны, вопросительно вскидывая брови.

В его ирландской неповторимой улыбке и в веселом пьяно-обкуренном взгляде есть то, что посылает моему сердцу сигналы. Этот день —самый тяжелый для Найла, и расширенные зрачки, скрывающие голубое море, тому доказательство.

Влажная грудь, усыпанная татуировками все еще слишком быстро поднимается и опускается. И я знаю, что все это последствия алкоголя и наркотиков, бегающих по его крови. Он травит собственный организм запрещенными веществами, смешивая их со спиртным, чтобы заглушить боль, которая съедает его изнутри. Но он даже не осознает, что подобные действия могут привести к летальному исходу.

Я делаю шаг вперед, глядя на него с заботой и печалью за то, что ему приходится проходить через это. Я вижу, как уголки его губ дрожат, когда он пытается сдерживать то, что прочитывают мои глаза.

Но я не говорю ни слова, обвивая его шею и упираясь затылком в плечо, на которое всегда могу положиться. Моя щека касается его, когда он обнимает меня одной рукой за поясницу, а другую располагает между моими лопатками.

– Спасибо, Найлер, – шепчу я.

– Никто не имеет права обижать звезду мою, – Найл крепче прижимает мене к себе, и я чувствую под шеей тепло от его пота, когда мое платье липнет к мужской груди.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Конечно. Я чувствую себя прекрасно.

– Я не об этом.

– А о чем?

– Я знаю, что сегодня тебе тяжело быть тем, кого мы привыкли видеть.

Тело блондина резко напрягается, и его руки зажимают меня плотнее. Я чувствую, как его сердце начинает биться активнее, словно я нашла ключ к потайной комнате.

– Пожалуйста, не вытягивай из меня правду, – выдыхает он, обжигая своим горячим дыханием мой затылок.

– Я не собираюсь заставлять тебя. Я просто хочу быть уверенной, что сегодня ты больше ничего не будешь принимать.

– Гарри удалось убедить меня. Не волнуйся. Он следит за мной.

– Гарри замечательный друг.

'Только не с тобой, Ноэль.'

На мои глаза наворачиваются слезы, когда депрессия зажимает мое сердце до судорожной боли, пытаясь вырвать его.

– Гарри, черт возьми, терпит меня и нянчится со мной, конечно он замечательный лучший друг.

Я приглушено издаю смешок, заставляя себя это сделать, когда мои ресницы дрожат от истощения.

– Куда он делся? – спрашиваю я с дрожью в голосе и кусаю язык, сдерживая слезы.

– Он пошел за тобой, – проводит Найл рукой по моему позвоночнику.

– Что? – пищу я, оторвав голову от его плеча и мокрыми глазами уставившись на него.

Найл видит мою уязвимость, но не может сосредоточиться на ней из-за постоянно мигающего света.

– Ты должна пойти за ним. Вам нужно поговорить о случившемся в прошлом, – нежно проговаривает он.

– Ты все знаешь? – мои глаза начинают дрожать, цепляясь за лицо Найла, как за спасательный круг, когда меня выбрасывает в открытый океан.

– Я помог ему справиться с этим, – кивает он, ковыряя мои свежие раны кончиком холодного ножа.

Прозрачная пелена застилает мои глаза, размывая лицо Найла. В уголках глаз скапливается щиплющая вода, вытекающая из глубин моей груди, тяжелая и соленая, как правда, которую я не была готова услышать.

– Почему ты мне не сказал? – мой голос ломается, когда я пытаюсь увидеть ответы сквозь мешающую влагу.

– Потому что ты решила сделать вид, будто этого не произошло. И я не хотел добивать Гарри окончательно, – честно отвечает он, опустив обе руки на мою талию.

Я задыхаюсь от услышанного, разрывая связь между легкими и кислородом.

– Я никогда ничего не помнила, Найлер, – меня словно ломают изнутри, когда я едва двигаю дрожащими губами.

– Вот, почему ты сделала вид, будто незнакома с нами, когда мы с Гарри пришли в музыкальный магазин, – делает он свои выводы, разрывая меня части.

– Это было спланировано? – расширяются мои глаза.

– Это сейчас не имеет значения, звезда моя. Гарри ищет тебя. Иди к нему и выясни правду.

'Гарри уже наверное сбежал, а Найл его прикрывает.'

'Просто покончи с собой и с правдой, в которой больше нет смысла.'

Я закрываю глаза, принимая каждый удар, который наносит депрессия через слова. Ее величие поглотило остатки моей борьбы, лишив меня полностью сил. Я больше не могу сопротивляться тому, что избавит Гарри от боли. Я должна это сделать.

Я всегда была причиной его ненависти ко мне и даже не догадывалась, насколько глубоко ранила его.

Я не заслуживаю правды, даже если кто-то намеренно спрятал ее от меня.

Я не заслуживаю воздуха, ведь забыла то, что никогда не помнила.

Я не заслуживаю жизни, потому что испортила чужую.

– Я найду его, – киваю я, когда слезы застревают в горле, стремясь вырваться наружу.

– Вы все решите. Я уверен, – искренне говорит блондин.

– Я люблю тебя, Найлер. Ты должен помнить об этом всегда, – смотрю я только в его глаза своим сломаным взглядом.

– Я люблю тебя, звезда моя. И уверен, что в двадцать три ты станешь моей женой.

– Обязательно стану, – сквозь застившую лужу слез выдавливаю я и тянусь к нему, оставляя быстрый поцелуй на его щеке. – Только не потеряй туалетную бумагу, – шепчу я ему на ухо.

– Ни за что.

Я последний раз опрокидываю его взглядом, запоминая, как самого светлого и доброго человека, который сыграл важную роль в моей жизни.

Но затем мои дрожащие ноги отходят назад в тот миг, когда музыка обрывается и синий неоновый свет пропадает. Стены пентхауса заполняются темнотой на миг, перед новой волной криков и эмоций, которые оконным стеклам придется в себя впитать.

Несмотря на то, что я ничего не вижу, мне удается спрятаться в толпе, прежде чем из моих глаз выкатываются слезы.

Синий неоновый свет резко вспыхивает, вызывая гул и крики, когда музыка возвращается, будто ничего не произошло. Никто даже не замечает блеск от влажных линий на моих щеках, скатывающихся к дрожащему подбородку.

Я сдерживаю рвущийся крик наружу, накопивший в себе тонны боли и заглатываю его вместе со слезами, падающих на самое дно моего существования.

Свет бесконечное количество раз ударяет по моему лицу, словно пытаясь привлечь постороннее внимание. Но люди слишком заняты собой, чтобы заметить маленькое дрожащее пятно со сломанным миром внутри.

Незаметно пробегая мимо танцующих тел, я прикусываю язык, впившись в него зубами до привкуса металла. Моя челюсть сжимается до дрожи, когда скулы сводит из-за сильной боли.

Я причиняю себе, намеренный вред, чтобы не разреветься посреди веселья, где мне нет места.

Одна слеза за другой вытекает из меня, словно трещины в плотине, которую слишком долго держали закрытой. Капли падают вниз на пол, оставляя размазанные прозрачные метки моего разлома.

Мои ноги взбираются наверх по лестнице, преодолевая одну ступеньку за другой. Темные мысли словно торнадо сметают все на своем пути и оставляют лишь голос, застрявший в моей голове, как ржавый гвоздь в дереве.

Вина хватает меня за шею, зажимая его до того, что весь воздух пропадает. Мое горло горит огнем удушья, и я проглатываю его вместе со слезами, льющимися, как крик, который я не могу выпустить наружу.

Мои ноги становятся свинцовыми, когда я перебираюсь на второй этаж и мчусь мимо коридора, в котором Гарри ищет мою тень. Я замечаю его потерянный взгляд, от чего мое тело словно втыкают иголки. Он стоит посреди коридора с коричневым дневником в руках, прижатым к бедру, и никуда не уходит.

Гарри ищет меня.

– Ноэль? – слабым голосом спрашивает он, метнув на меня зеленые глаза.

От грустного взгляда, проникшего в самую скрытую часть моего подсознания, я столбенею. Мое сердце почти выскакивает из груди, забившись, словно поезд, мчащийся по дрожащим рельсами.

Его зрачки расширяются и в страхе дрожат, когда синий неоновый свет снизу озаряет мое пропитанное слезами лицо. Он замирает, затаив дыхание, и следит за тем, как несколько капель срываются с моих ресниц, падая на пол.

– Ты плачешь, – произносит он в удивлении, в котором уже поднимается буря эмоций.

Я быстро разворачиваюсь и срываюсь с места, убегая в сторону крыши, прежде чем осознание успевает настигнуть его.

Музыка отдаляется, практически исчезая, из-за чего стук моих каблуков с каждой секундой становится громче, эхом разрастаясь по коридору.

– Ноэль! – кричит Гарри позади настолько громко, что его отчаянный голос ранит мою спину.

Я вздрагиваю, но не от холода, которого даже не чувствую, а от того, что слышу, как он бежит за мной.

Скольжение подошвы его кед о пол проходит сквозь меня, застревая в ушах. Я даже не знаю, сколько метров нас разделяет друг от друга. Кажется, словно он находится позади и, чтобы поймать меня, ему нужно лишь протянуть руку.

Не оборачиваясь, я мчусь по железной лестнице, скрипящей от каждого моего шага. Количество слез стекающей по моей коже размывают черную дверь, до которой мне нужно добраться, чтобы оказаться на крыше.

– Ноэль!

Голос Гарри разносится по стенам, но я игнорирую его, несмотря на дрожь. Мои легкие пылают, когда горящее пламя внутри меня, захватывает ребра.

Я ускоряюсь, хватаясь рукой за перила, чтобы не упасть. Грудная клетка невыносимо жжет от того, как я быстро перебираю ноги.

Я пытаюсь остановить слезы, стирая ладонями мокрые следы, но внутренняя боль слишком велика, чтобы справиться с ней.

– Принцесса, пожалуйста, остановись! – выкрикивает Гарри, воздействуя на мое сердце.

Одна капля за другой вытекают из опухших глаз, заставляя кожу на лице печь и краснеть.

В грудной клетке нарастает сдавленное ощущение, перемещающееся на плечи и спину.

Моя кожа горит и пульсирует, словно я становлюсь пепельницей, о которую тушат горящие окурки.

Ноги едва меня держат, трясясь как при землетрясение.

Я едва что-то вижу и использую свободную руку, потянувшись к ручке двери. Холод пробегает по моей коже, когда я зажимаю пальцами железо, толкнув ее вперед.

Теплый ветер, идущий с океана, тут же касается моих щек и сдувает мокрые следы боли. Я слышу, как ночные волны прибывают и убывают с берега, когда зажимаю обеими руками рот, заглушая свои всхлипы.

Давясь плачем, из глубин моего горла вырываются ноющие звуки, за которыми наблюдают океан и звезды. Ноги больше не выдерживают, и я падаю коленями на бетонную поверхность у самого края крыши. Горящая боль проходит по коже как тысяча укусов муравьев и собирается у покрасневших коленных чашек.

Я наклоняюсь вперед сквозь оглушенные рыдания и сгибаюсь, словно сломанная кукла, не подлежащая починки.

Мои глаза смотрят вниз на небольшую высоту, которой будет достаточно, чтобы лишиться жизни.

Ветер пытается оттолкнуть меня назад, но депрессивный голос гораздо сильнее, чем природное явление.

'Сделай это.'

Захлебываясь плачем, я отрываюсь от бетона, поднимаясь на ноги. Приблизившись к краю, я перешагиваю через ограждение и, откинувшись на него спиной, зажимаю перила.

Слезы льются водопадом, когда все тело трясется. Дверь позади открывается в этот миг, и я слышу крик Гарри, твердящий остановиться — но уже слишком поздно.

Я протягиваю ногу вперед в пустоту и напрягаюсь для прыжка. Оторвавшись от барьера, я последний раз вдыхаю воздух и наклоняюсь вперед.

Но я не ощущаю падения.

Татуированные руки врезаются в мою талию, обматывая меня, будто крепкие веревки. Они стягивают меня с края, потянув назад и прижимают мою холодную голую спину к твердой груди, спрятанной за черной тканью.

Гарри снова обыграл мою смерть.

– Пусти меня! – дергаю я ногами по воздуху и впиваюсь ногтями в предплечья, сквозь слезы пытаясь выбраться.

– Я никогда тебя не отпущу, – его хватка усиливается, и он тянет меня назад, боясь, что я могу вырваться.

– Я должна это сделать! Так будет лучше! – громко рыдаю я, царапая ногтями его загорелую кожу.

– Нет, Ноэль, – он с силой прижимает меня к себе, стоя позади и опускает мои ноги на твердую поверхность.

– Я это делаю ради тебя! Я виновата перед тобой!

Я захлебываюсь в слезах, капающий на его татуировки, трясущиеся в страхе того, что я могу раствориться в воздухе.

– Я причинила тебе боль и забыла обо всем! Я даже не могу вспомнить, что произошло! Я заслуживаю смерти!

Вырывается из меня истерическая исповедь, которая усиливает напряжение в мышцах Гарри, что зажимают мое тело в стальной хватке.

– Ты не виновата в том, что я вел себя с тобой как сволоч. Я должен был поговорить об этом, а не доводить тебя до мыслей о смерти, строя свои выводы.

– Не пытайся оправдать меня! Ты всегда желал мне смерти! Ты хотел, чтобы мой череп раскололся, и я собиралась это сделать для тебя! – ору я прямо в пустоту над нами, врезаясь животом в его руки, когда пытаюсь выпутаться из железной хватки.

– Я говорил это, чтобы причинить тебе боль, которую ты нанесла мне в прошлом. Я не хотел, чтобы ты в самом деле умерла. Я этого не переживу...

Я резко останавливаюсь от услышанного.

Густая темнота, сотканная из черных нитей рассеивается, словно невидимые ножницы разрезают ее. Серые краски растворяются, и все вокруг начинает приобретать цвета.

Мое дыхание затихает до того, что оно будто вовсе пропадает. Пальцы на предплечьях Гарри слабеют, переставая царапать его кожу и спокойно ложатся на татуировки.

Я будто проглатываю «Флуоксетин», когда его слова замазывают шрамы в моем сердце. Шторм в животе успокаивается, прогоняя депрессию, что пытается вернуться в разум. Но откровение Гарри оказывается сильнее.

– Я не смогу без тебя, Ноэль, – его голос дрожит настолько, словно он едва сдерживается, чтобы не утонуть на дне.

Мои мокрые глаза медленно устремляются вперед к едва заметной линии горизонта. Теплый, морской ветер ласкает наши лица и стирает мокрые линии, застывшие на моих щеках.

– Ты нужна мне, – шепчет он под шум океана, от чего мое сердце вздрагивает. – Не оставляй меня, – умоляет он, открываясь передо мной с той стороны, которую я прежде никогда не видела.

Я чувствую, как он весь трясется, надавливая руками на мой живот и плотнее прижимает мою неприкрытую спину к своей дергающейся груди. Его длинные пальцы с кольцами хватаются за меня сильнее, когда внутренние стороны локтей намертво впиваются в мою талию.

Дневник, который он держал куда-то пропал, видимо он откинул его в сторону, чтобы успеть остановить меня.

– Пожалуйста, принцесса. Не делай этого, – его мольба такая хрупкая и уязвимая, что еще больше слез покрывают мои глаза, размывая звезды и небо, уставившиеся на нас.

– Но ты меня ненавидишь, – выдавливаю я сквозь застрявшие слезы в горле.

– Это неправда. Я никогда тебя не ненавидел. Я всегда притворялся перед тобой и перед собой, чтобы мои чувства не вырвались наружу, – он сдвигает руки, еще сильнее сжимая меня, будто это единственное, что позволяет ему не упасть вместе со мной вниз.

– Зачем ты столько мучал меня? – всхлипываю я, когда ветер колышет наши волосы.

– Потому что думал, что ты притворялась, – вырывается из его губ правда наружу и достигает волн океана.

Его откровение возвращает меня в тур-автобус, когда мы ехали в Нью-Йорк. Я помню, как прижатая к столешнице спросила его за, что он так со мной, и он без угрызения совести ответил:

– Я ненавижу таких, как ты. Притворяешься милой и невинной принцессой.

Затем мое сознание переносится в ночь Филадельфии. Тогда я в одиночестве гуляла по темным улицам, и он был тем, кто поехал за мной. Мы сидели в его машине, и он вез меня домой:

– Я ненавижу тебя за твое притворство. Строишь из себя невинную, хотя такой не являешься. Ты фальшивка. Ты не та, за кого себя выдаешь.

Все это время я даже предположить не могла, что он говорил о прошлом, забытом мной.

Я никогда не понимала значения его слов, гласящих, — что я притворщица, играющая роль в спектакле. У меня не было даже сценария, чтобы это могло оказаться правдой.

Но теперь, несмотря на то, что ночь давно окутала тихое Майами, все становится яснее, чем когда-либо прежде.

– Ты думал, что я помню обо всем и делаю вид, будто между нами ничего не произошло, – произношу я, и слезы бесшумно стекают по моим щекам.

– Прости меня за это. Я даже предположить не мог, что ты действительно забыла. Я думал, ты решила вычеркнуть меня, сделать вид, будто я — ошибка, о которой не стоит вспоминать, – он упирается подбородком на мое дрожащее плечо и носом зарывается в моих волосах. – Ты была такой отстраненной в музыкальном магазине и в женском туалете, словно мы прежде не были знакомы.

Гарри вжимается кончиком носа в кожу возле моего уха и сильнее сдавливает мое тело, словно пытается удержать объятия, пропитавшиеся нашим общим горем.

– Мне было чертовски больно, когда ты так подло поступила со мной. Я чувствовал себя ничтожеством, – выдыхает он приглушено в мою кожу, обдувая маленький участок горячими сожалениями, выскользнувшими из его губ. —Со мной еще никто так жестоко не обходился.

Я вздрагиваю, когда он двигает руками, зажимая меня так, будто — это то, что позволяет ему дышать.

– Для меня мы не были знакомы — я все забыла, Гарри. Если бы я помнила то, что между нами произошло, то не поступила бы так с тобой. Я бы не смогла сделать вид, будто ты чужой, – закрываю я глаза, и еще больше слез выкатываются из них навстречу ветру.

– Теперь я это знаю. Я должен был спросить тебя, а не вести себя с тобой, как с дерьмом. Ты не заслуживала такого отношения. Ты, блять, даже не понимала, почему я был с тобой таким ублюдком, – тихо произносит он.

– Ты лишь пытался защитить себя. Я не виню тебя за это, и ты не должен, – выдыхаю я и накрываю своими руками его ладони, когда внутри меня нарастает огонь, собирающийся сжечь все на своем пути.

– Ты тоже ни в чем не виновата. Ты никогда не была виноватой, – он глубже утыкается носом в мою затылочную часть, горячими губами задевая кожу.

Я открываю глаза, полные слез и поднимаю их на звезды, выискивая в них утешения. Они размываются в открытом небе, когда мое сердце сжимается до боли.

– Я должна была уже быть мертва. Но ты снова спас меня, – разглядываю я небесные тела и чувствую, как он застывает за моей спиной.

– Я бы не позволил тебе покончить с собой.

– Моя жизнь бессмысленна.

– У людей, страдающих раком практически нет шансов, но они все равно продолжают бороться за жизнь. Даже находясь в шаге от смерти они цепляются за любые возможности, чтобы дышать и видеть мир, – биение его сердца вырывается из ребер и задевает мое, сталкиваясь с ним в одном поколоченном ритме. – Они не сдаются. Даже диагноз не ломает их, потому что жизнь — одна.

Слезы тихо текут из моих глаз, словно роса скользящая по лепесткам. Небо над нами размывается и находится слишком далеко, чтобы дотянуться до него.

– Я не боюсь смерти.

– Ты и не должна. В ней нет ничего страшного, когда она касается тебя. Но не когда она коснется тех, кто проживет твою смерть, – его вьющиеся волосы по бокам колышет ветер, от чего концы касаются моей щеки.

– Только мама, Тоби и Аспен будут испытывать боль. Я не раню слишком многих людей.

– Ошибаешься, принцесса. Ты сломаешь не только их, но и группу, – тихо говорит он, и в моем животе образуется яма.

– Этого не будет, – качаю я головой.

– Ты даже не осознаешь, насколько твоя жизнь бесценна, и что от нее многие пострадают.

Я опускаю глаза к отделенному океану, когда ветер играет с его футболкой, задевающую мою спину.

– Найл накачает себя наркотой.

Его слова проходят сквозь меня и запечатываются в сердце, как застывший бетон.

– Луи отменит свадьбу. Зейн станет еще более молчаливым. И Rock Me в конце концов перестанет существовать. От группы останутся  лишь строчки песен, которые уже не будут такими яркими и живыми как прежде.

Ему удается с помощью своего голоса и присутствия показать мне пугающее будущее, растянувшееся вдоль горизонта. Он говорит так, будто действительно знает, что произойдет со всеми, если меня не станет.

Я вижу то, чего не должна. Это пугает меня настолько, что из моих глаз вытекает раскаяние, обжигающую кожу до красных трещин на щеках.

Ему как будто удается найти затерявшиеся обломки и собрать меня заново по частям. Гарри умудряется пробраться туда, где трава давно высохла и пожелтела, окатывая ее водой из шланга и возвращая к жизни.

Своим вдохом, коснувшегося моего раненного плеча, он словно поджигает во мне потухшую свечу. Я чувствую через учащенное биение его сердца и прижатое тело ко мне, насколько моя жизнь значима для него. Он держит меня в своих руках так крепко, будто если отпустит — я рассыплюсь и ветер унесет меня к волнам.

Его напряженная грудь и дрожащие руки, посылающие вибрации по моему животу, говорят больше любых слов. Подбородок, скатившийся к моей ключице и нос, спрятавшийся в моих волосах — доказательство того, что он видит смысл моего существования.

Он не только держит меня, но и сам держится от того, чтобы не разбиться о скалы. Будто, если он хоть на секунду уберет руки — рухнет все, что ему дорого.

Я крепче сжимаю его ладони, чтобы он ощутил мое присутствие не только физически, но и под кожей. Сплетаясь своими пальцами с его, я передаю ему посланное в тишине своих всхлипов и капель, что падают к нашим ногам.

– Что будет с тобой, если меня не станет? – спрашиваю я, проглотив скопившиеся слезы на губах.

Он так и не сказал о себе.

– Если ты прыгнешь с крыши, я прыгну за тобой. Если ты вскроешь себе вены, я вскрою свои. Если ты попытаешься утопиться, я утоплюсь за тобой. Если ты повесишься, я повешусь на том же месте и в том же узле.

Я задыхаюсь от услышанного, дрожащими пальцами сжимая холодные кольца на его руках. Мое сердце бьется со скоростью, за которой не способна угнаться ни одна спортивная машина. Каждый удар ощущается во всем теле гораздо сильнее и быстрее предыдущего.

– Почему ты это сделаешь?

– Потому что так ты не сможешь навредить себе, зная, что я пойду за тобой. Если умрешь ты, умру и я, Ноэль, – говорит он, используя мою слабость против меня самой.

– Ты не покончишь с собой, – твердо говорю я.

– Хочешь поспорить, принцесса? – спрашивает он, сделав шаг вперед и переплетая наши ноги.

– Нет.

Мои плечи напрягаются до ужаса, когда по позвоночнику пробегает холод.

– Можешь пообещать мне, что больше этого не сделаешь? – мягко спрашивает он, переместив подбородок на мое плечо.

Не все зависит от меня.

– Есть вещи, которые я не могу объяснить тебе. Но я обещаю, что буду бороться с этими мыслями.

– Твоя жизнь прекрасна, какой бы порой жестокой она не была, принцесса. Важно, чтобы ты поняла ценность своего существования. И даже если ты в чем-то виновата, не значит, что смерть — это единственный выход.

– Это не так легко, – опускаю я глаза на наши ладони.

– Найди того, кто поможет тебе справиться с этой болью.

– Кого?

– Используй меня. Я всегда буду слушать и пытаться помочь, когда ты будешь нуждаться во мне. Главное не молчи и не глотай то, что не должна.

– Я не хочу тебя использовать. Я хочу, чтобы ты был рядом по своей воле, – слезы заливают мое лицо, и я не могу остановить их.

– Я всегда буду у тебя, принцесса. Здесь. Внизу на вечеринке. Наверху, несмотря на то, что ночное небо — это мечты, а я привык к реальности. На сцене, посреди десятки тысяч зрителей. В гримерной, когда тебе захочется побыть вдвоем. Во время саундчека. В номере отеля, когда ты захочешь посмотреть «Отчаянных Домохозяек». В песне «Friends», которую мы будем кричать. В каждой затяжке. В гитарных струнах. На крыше в Нью-Йорке. В ночной Филадельфии. В шумном Бостоне. В волнах Майами. Где угодно и когда угодно. Посреди ночи. Во время месячных. Даже, когда ты будешь ненавидеть меня, – проговаривает он и вызывает еще больше слез, когда терется своим подбородком о мое плечо.

Я не выдерживаю и срываюсь на громкий плач, прижимая обе руки к лицу. Его слова такие глубокие, что задевают все живое внутри меня.

Никто никогда не говорил мне ничего подобного.

Я даже представить не могла, что услышу это от человека, которого месяц назад ненавидела, а теперь не могу прожить без него гребаной минуты.

Гарри стал для меня больше чем всем. Он нашел место в моем сердце и поселился там навсегда, построив маленький уютный домик, который греет меня изнутри. И я хочу, чтобы он видел во мне такую же прочную опору.

– Ты должен знать, Гарри... – я всхлипываю, прячась в ладонях. – Я никогда не отвернусь от тебя. Я буду давать тебе свою розовую зажигалку, просто чтобы услышать твой смех...Ты можешь приехать ко мне домой в любое время и отвезти в наше с тобой секретное место, где тебе будет легче открыться передо мной. Я буду слушать тебя и покупать тебе шоколадные коктейли, которые ты так любишь... – слова ломаются и слезы заливают лицо еще сильнее. – Я буду с тобой ночью и днем. На сиденьях в твоей машине. На мокрой траве в Филадельфии. На пляже в Майами. На крыше в Вашингтона.

Для Джоша я всегда был вещью, которую он надевал лишь на время и выбрасывал в мусор, когда вздумается. С Гарри все иначе.

Он обращается со мной так, будто я ему нужно не мое тело, а я. Живая, настоящая, со слезами, с дрожью в пальцах, с розовой зажигалкой и с гольфами, которые он всегда замечает.

Он тот, кто держит меня в нескольких сантиметрах от края крыши, не позволяя моей жизни прерваться. Его даже не пугает тот факт, что он может сорваться вместе со мной и разбить голову.

Захлебываясь в сильном плаче, я прячу свое лицо за трясущимися ладонями. Собравшаяся пустота в моем животе сужается и расширяется от оборванных вдохов и выдохов, создающих трещины в моей груди. Плечи и спина судорожно дрожат в отчаянном сожалении забытого прошлого, утерянное временем и ненавистью.

От меня словно оторвали кусок жизни, который больше невозможно вернуть, даже если попытаться. Часть меня исчезла, как полосы от самолета в небе, стертые ветром.

И я не могу отречься от этого, смирившись с тем, что от моей памяти был оторван самый важный провод. Это принесло слишком много страданий мне и Гарри. Разрушилась не просто связь, а — мы.

Мои колени не выдерживают эту окаменелую тяжесть и сгибаются, дрожа будто я лишилась сил. Гарри не пытается заткнуть меня, раздраженный моими рыданиями, а наоборот вслушивается в них, позволяя длиться этому столько, сколько нужно.

Он чувствует, как я становлюсь слабее в его руках из-за непрерывных слез, капающих на его татуировки, что впитывают мою боль. Чтобы я не упала, он расслабляет руки и тянет меня назад, откинув мою спину к себе.

Гарри смещает весь мой вес на себя, оттолкнувшись от края на один шаг. Его плечи выпрямляются, становясь шире и удерживая мои лопатки, зажатые между его руками и напряженными бицепсами. Твердую грудь он подставляет как опору для моей спины, затем сгибает колени и мягко упирается ими в мои подколенные впадины.

Медленно опускаясь вниз, он осторожно ведет меня за собой, контролируя каждый сантиметр. Чтобы я не упала он плотнее обвивает руки вокруг моего живота, создавая тесный обруч, с помощью которого сдавливает внутренними локтями мою талию.

Он усаживается на бетонную крышу и бережно разворачивает меня: спиной к океану, лицом — к себе. Его ладони вокруг моего живота расслабляются, распутываясь и медленно опускаются к моим бокам.

Зажав пальцами мои изгибы сквозь кожаное платье, он неторопливо ведет меня за собой, усаживая рядом. Когда я касаюсь холодного бетона, Гарри перемещается еще ближе — небольшим рывком. Он полностью сокращает расстояние между нами, не оставляя ни единого миллиметра.

Его левая рука постепенно поднимается по моей дрожащей спине и хрупко обнимает мои холодные плечи. Я всхлипываю, чувствуя себя словно сломанной полкой, еле висящей на двух расшатанных скреплениях.

– Мне так жаль, что я ничего не помню, – рыдаю я, зарываясь лицом в его черную футболку.

Его объятия — то самое  место, где я могу спрятаться от боли. Вжимаясь щекой в его левую грудь, я цепляюсь за ткань воротника, собирая ее пальцами в слабый кулак. Мои волосы и правая половина лица липнут к темной ткани, оставляя влажные следы сожаления, превращающиеся в крошечные темные пятна от дождя у его ключицы.

– Все хорошо, принцесса. Я помогу тебе вспомнить. Мы сделаем это вместе, – шепчет Гарри, поднимая вторую руку и укрывает ею меня, как еще одно обещание.

– У меня не получится вспомнить, – еле качаю я головой, кончиком носа задевая ткань его футболки.

Я знаю, почему забыла все, что меня связывало с Гарри и ненавижу себя за это больше, чем свою жизнь.

– Тише милая. Мы обязательно во всем разберемся.

Гарри значимо опускает свою голову к моей, пытаясь вытащить меня со дна, в котором я утонула из-за железных цепей, держащих мое прошлое в плену. Он это делает настолько мягко, но в то же время отчаянно, словно это последний шанс не сломать меня.

Он прижимается своей щекой к моей макушке, касаясь подбородком волос. Я чувствую его дыхание у своего лба, переполненное беспокойством и защитой, которую он пытается удержать.

– Ты не понимаешь... Я ничего не вспомню, Гарри, – я поднимаю ноги и сгибаю их в коленях, прижимаясь ими к нему, как маленький  котенок, выброшенный на улицу.

– Ш-ш-ш, принцесса, – ласково произносит он и передвигает меня ближе к себе с помощью рук.

– Я хочу вспомнить... Я должна... – обрушиваю я на его грудь поток слез, оттягивая ткань воротника Гарри.

Серебряный крестик выпрыгивает из-под его футболки и сверкает под лунным светом. Качаясь из стороны в сторону, холодный металл задевает кожу на моих костяшках. С размазанной тушью под глазами я смотрю на обжигающее украшение, болтающееся на шее Гарри. Слезы размывают края крестика, но изображения Иисуса остается четким, будто он сейчас здесь с нами, слушает мое раскаяние переполненное болью.

Он действительно верит в Бога или в этом украшение нет никакой силы?

– Ты сможешь. Обязательно, – Гарри усиливает хватку, и я чувствую каждый изгиб его мышц, зажимающих мои плечи и талию. – Я буду рядом для этого и направлю тебя по нужному пути.

Исходящее от него тепло окутывает мою холодную кожу, почти превратившуюся в лед. Его грудная клетка вздымается и опускается, словно подстраивается под мои дрожащие всхлипы, задевающие его внутренние надломы. Он прячет их взаперти, под толстым слоем сдержанных чувств, не показывая того, что творится у него под кожей.

– Тебе же больно. Зачем ты это скрываешь? – плачу я, когда внутри меня рушатся стены.

– Я не скрываю... – уверяет он так тихо, словно боится ранить меня правдой.

– Перестань заботится только обо мне. Твое состояние важно, как и мое. И, если тебе плевать на себя, то сделай это ради меня. Будь искренним со мной, Гарри, – прошу я и дрожу, словно тонкая паутина, зацепившаяся за дерево.

– Что... что я должен сказать? – теряется он в словах, когда его подбородок дрожит, а руки вокруг меня напрягаются.

– Скажи мне, как ты ненавидишь меня за то, что я забыла все. Покажи, как ты злишься на то, что я оставила тебя. Поделись своей виной за то, что молчал все эти чертовы три года, – меж слез говорю я.

– Это... невыносимо, Ноэль... И мне так больно... Мне очень больно... – после каждого слова его голос рушится, словно самое прочное здание. – Я всегда держу чувства и эмоции под контролем, но... с тобой это так сложно... Потому что у тебя есть доступ к нему... – его дыхание становится тяжелым и обрывистым.

– К нему? – с губами полными слез спрашиваю я.

Следует трех секундная пауза, прежде чем он говорит то, что сворачивает мою кровь.

– К моему сердцу.

Это не просто слова, выпущенные в звездное небо — а действительность через, которую мы проходим. Гарри прижимает мою спину и голову к левой груди, а именно к своему сердцу. Он позволяет не только слушать каждый болезненный удар, но и чувствовать сломанное биение на моей щеке.

– Все эти три гребаных года было так тяжело ненавидеть тебя... Ты была так мне нужна... Я думал, что ты притворяешься, чтобы сделать мне больно... И это было действительно больно, даже несмотря на то, что ты не знала, что ранишь меня своей холодностью... Я чувствовала себя использованным и обманутым идиотом... – задыхается он от эмоций, которые не знает, куда деть.

Его грудь поднимается и опускается настолько быстро, словно он птица, бьющаяся о стекло в попытке выбраться наружу.

– Я не понимаю, почему ты забыла... Это невозможно и не подлежит никаким научным объяснениям. В реальном мире такого не бывает. Ты словно этого хотела и боишься признаться мне... – он делает паузу, когда его тело тяжелеет. – Я знаю, что это не так... Но я не могу так легко пройти через это... Я хочу, чтобы ты сказала, что это все шутка и что ты помнишь...

Это возможно лишь по одной причине. Я старалась забыть тот случай раз и навсегда, но если промолчу — потеряю Гарри навсегда.

– Это не шутка. Все, что связано с тобой в тот день у меня стерлось. Я смогла заставить вспомнить себя лишь жалкие несколько секунд, – шепчу я заплаканным голосом, когда в груди раздувается пламя.

– Это был лучший и худший день в моей жизни... Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле, но потом растоптала меня... – голос Гарри трещит, как тонкий лед по ногами.

Я жмурюсь от острого жжения в легких, вдыхая сквозь ноздри жаркий воздух исходящий от него. Мои кости горят, возвращая меня в тот день, который наполовину исчез из моей памяти, словно с зеркала стерли пар, оставив лишь разводы. Кулак трясется, стягивая его футболку до того, что костяшки на пальцах белеют и кожа на них почти лопается.

– Есть причина, почему я забыла тебя, – еле проговариваю я с трясущимися губами.

– Скажи мне, принцесса. Я должен знать.

Я открываю веки со слипшимися ресницами, когда тяжелые камни оседают на мой живот. Желудок сворачивается до боли. Моя голова медленно отрывается от груди Гарри, и я поднимаю заплаканные глаза, столкнувшись с зелеными разрывами.

Я перестаю моргать, глядя на него с лицом, размазанным в дорогой косметике. Между нами практически нет расстояния из-за того, что мы держимся друг за друга, как за последний шанс остаться в живых. Гарри смотрит на меня так, будто находится в шаге от того, чтобы заплакать. Его зрачки дрожат, словно чувствуют, как боль внутри меня оживает и грядет что-то очень страшное — шторм, который унесет нас на дно океана.

– Я была под наркотиками, – признаюсь я, пытаясь сдержать слезы, когда зеленые глаза Гарри становятся стеклянными от услышанного.

Мир между нами замирает вместе с ветром, переставшим играться с его кудрявыми волосами и краем футболки. Вина наполняет его взгляд, словно он является причиной, по которой это произошло.

Я смотрю на него сквозь боль, разъедающую мое сердце, в котором скапливаются слезы. Лунный свет отражается в его дрожащих зрачках, заставших на моем лице. Шум океана становится единственным звуком между нами, когда его и мои глаза блестят от влаги.

Мое дыхание срывается, когда в груди разрастается тяжесть, сдавливающая ребра. Глаза невыносимо горят от переизбытка влажности, словно их залили кипятком. Я чувствую как в горле образуются трещины, словно в него вбивают ржавые гвозди.

– Боже мой, принцесса, – шепчет Гарри, подрываясь вперед и берет мое мокрое лицо.

– Это произошло лишь один раз, – запинаюсь я, ощущая тепло от его рук, согревающих мои влажные щеки.

– Кто-то заставил тебя? – он приближает лицо, надавливая дрожащими пальцами на мою кожу.

Его глаза тревожно мечутся с одного моего глаза к другому, словно он отчаянно пытается прочесть правду раньше, чем я успею ее произнести.

– Нет, – выпускаю я воздух, пытаясь не дать слезам пролиться.

– Ты целенаправленно приняла что-то?

– Несчастный случай.

– Что за наркотик?

Он держит мое лицо, чтобы связь между нашими взглядами не прервалась.

– Не знаю.

– Ты смешала его с алкоголем? – спрашивает он, обжигая металлическими кольцами мои трясущиеся щеки.

– Он уже был в коктейли.

От моего ответа расширенные зрачки Гарри дергаются, слегка сузившись.

– Вот, почему ты забыла...

– Да... – киваю я.

– Мне так жаль, – искренне произносит он.

– Я не хотела забывать тебя.

Я бы никогда не заставила себя забыть Гарри. Его невозможно зачеркнуть ручкой — даже на обратной стороне бумаги его имя всегда будет проступать.

– Прости меня, – вдруг тихо говорит он, подвигав руками на моем лице.

– За что? – заглядываю я в глубину его желтых крапинок.

– За то, что солгал на крыше Вашингтона.

Мое сердце замирает, и я перестаю дышать, зажав в кулаки его футболку.

– Я сказал тебе, что никогда не целовался в губы... Но это не правда... – он замолкает из-за того, что ему тяжело говорить.

Он сдерживает слезы, но сил почти не осталось.

– Черт возьми... Если я сейчас признаюсь, то заплачу, – откидывает он голову назад, касаясь затылком спины и закрывает глаза, выдыхая.

– Слезы — это не слабость, Гарри. Не бойся показать мне их.

– Ты был моим последним первым поцелуем, – он распахивает ресницы и опускает голову, глядя на меня сквозь красные глаза, находящие на грани взрыва.

Весь воздух между нами будто исчезает, останавливая время. Мое сердце вздрагивает, и вместе ним — все внутри. Каждая вышедшая буква из его уст, проходит сквозь мои ребра и, словно лезвие ножа, раз за разом пронзает сердце.

Я словно оказываюсь под водой, лишаясь кислорода до сжатия легких. Она захватывает меня со всех сторон, унося на самое дно забытого прошлого. Я даже не пытаюсь сопротивляться, чувствуя, как в глазах темнеет, будто кто-то выключил свет.

– Что? – пищу я, едва шевеля губами и бегая стеклянными взглядом по его надломам в радужной оболочке.

– Я подарил тебе свой последний первый поцелуй, – повторяет он с болью в глазах, собравшейся в виде слез у дрожащих нижних ресниц.

– Почему еще тогда на крыше ты не рассказал мне?

– Я хотел проверить твою реакцию. Я должен был убедиться, что ты действительно не помнишь, а не притворяешься, чтобы избежать этого. Ложь была вынужденной мерой.

– Но я целовалась с Джошем, – запинаюсь я от того, что нахожусь на грани.

– Это не был Джош. Это был я.

Я не выдерживаю происходящего, когда осознание бьет по груди, словно молния, пронзившая едва бьющееся сердца. Мои глаза горят от слез, размывая лицо Гарри. Пронзительная боль разрастается под моими ребрами, сокрушая мой последний вышедший вздох. Одна горячая слеза за другой катятся по моим щекам, оставляя длинные влажные линии моей вины, отражающейся в блестящих зрачках Гарри.

Он был предан мной после того, как доверил свой первый поцелуй, о котором я до сих пор не помню. Губы Гарри когда-то коснулись моих, но все это осталось лишь за дверью, в которую я никогда не смогу войти.

Это просто невыносимо.

Я понесла наказание за боль, причиненную Гарри, оказавшись в отношениях с человеком, которого никогда не должно было быть в моей жизни. Почти все воспоминания о Джоше в тот день — воздействие наркотиков, неизвестным образом попавших в алкоголь.

Мозг сыграл со мной злую шутку, стерев самое важное и оставив лишь то, что я заслужила. И я до сих пор не знаю, что между мной и Гарри произошло в тот день. Все, что осталось в голове — искаженные обломки, покрывшиеся густым туманом, который ничем невозможно развеять.

– Я все время думала, что это был Джош... – я смотрю на него со слезами, бесконечно вытекающими по моим щекам. – Но это был ты, Гарри.

– Это наркотики заставили тебя поверить в иную версию той ночи, – все еще удерживая мое лицо в своих ладонях, он нежно стирает большими пальцами слезы под моими глазами.

– Не могу поверить, что я позволила наркотикам забыть тебя. Как я могла так предать тебя? Гарри, как? – слезы скатываются по моим щекам прямо на его ладони, пока я смотрю в его слезящиеся глаза.

– Принцесса, ты это сделала не целенаправленно. Вина на том, кто подсыпал тебе наркотики.

– Это был несчастный случай, – повторяюсь я, чувствуя на языке соленый привкус своего падения.

– Тебя могли обмануть, – он снова протирает пальцами мои слезы, словно подобным образом сдерживает свои.

– Кто? – спрашиваю я дрожащим голосом и обхватываю руками его запястья у своего лица.

– Я не знаю... – голос Гарри ломается, а глаза блестят от слез, почти вырвавшихся наружу.

Я тяжело вздыхаю сквозь всхлипы. Мои дрожащие пальцы сжимают татуированные запястья Гарри, как единственную опору посреди пустой крыши. Звезды на небе словно потухают, наблюдая за тем, как мы тонем в собственной боли, которую причинили друг другу.

– Почему ты позволил мне стать твоим последним первым поцелуем? Почему из всех ты выбрал меня? – ломаюсь я в слезах, падающих между нашими ногами.

– Я был безнадежно влюблен в тебя, – внезапно произносит он очень тихо и смотрит в глубину моих глаз.

Гарри ломается передо мной, словно пластинка, треснувшая под колесами машины. По его щеке медленно стекает слеза, сверкая под звездами. В крошечной капле собраны все его пройденные страдания, и от этого мое кожаное платье туго сжимает ребра и грудь, словно вызывая во мне еще больше слез.

Я слышу от него то, что кажется чем-то сюрреалистичным. Будто он признался в невозможном и несущественном для него чувстве, от которого он всегда отрекался.

Я был безнадежно влюблен в тебя.

Я был безнадежно влюблен в тебя.

Снова и снова повторяется признание Гарри в небе, эхом расплываясь по волнам Майами.

Я навсегда запомнила момент, когда мы сидели на одежде, защищающей нас от мокрой травы где-то на окраине ночной Филадельфии, и я задала ему вопрос:

– Ты знаешь созвездия? — я опрокидываю голову назад, затылком касаясь его плеча и разглядываю ночное небо усыпанное звездами.

– Нет. Я не смотрю на звезды.

Его ответ поражает меня.

– Что не так со звездами?

– Я не смотрю на звезды, пытаясь увидеть Луну. Ночное небо — это мечты, а я привык к реальности.

– Значит ты никогда не смотрел на звезды? – спрашиваю я почти неслышно, бегая глазами по чистому небу.

Удивительно что после дождя нет ни единой тучи.

– В детстве, когда ещё жил в Англии, – тихо бормочет он.

– И когда вы приехали в Америку?

– Мне было шесть.

– То есть ты четырнадцать лет не смотрел на звезды? – поворачиваю голову через плечо, но застаю только его кудри.

– Смотреть на звезды тоже самое, что влюбиться. А любовь – самая настоящая хрень выдуманая из сказок. Она мне не нужна. Я в неё не верю, – опрокидывает он меня быстрым взглядом прежде чем поворачивает голову на город.

Гарри действительно ни разу не посмотрел на звезды за все то время, что мы находимся здесь. Он опрокидывал голову, но закрывал глаза, чтобы не увидеть в небе мечты, а остаться в реальности.

Посмотреть на звезды для него тоже самое, что впустить в свое сердце любовь. И, если он начнет изучать их, то снова потеряется.

– Ты действительно был влюблен меня? – зажимаю я его запястья, боясь рухнуть без него.

– Безумно. Я сходил с ума по тебе, – держится он за мои щеки.

Скопившая боль в изумрудных глазах Гарри пронзает меня и поселяется рядом с моей, раскрывая все, что пряталось между нами. Еще одна слеза выкатывается из его внутренних надломов и, упав на мое колено, разрывает между нами завесу.

Мы следуем друг за другом, словно секундная и минутная стрелка, сталкиваясь между временем, срывающегося с нас еще больше слез.

Я впервые вижу его слезы.

Раньше я ни разу не видела, чтобы он плакал или же, чтобы в его глазах был хоть намек на влагу. Это что-то редкое и хрупкое, словно снежинки, которые мгновенно тают, если их коснуться.

– Но ты говорил, что любовь самая настоящая хрень выдуманная из сказов, – роюсь я своими плачущими глазами в его прозрачных, с которых стекают капли тающего льда.

– Так и есть. Я ненавижу любовь. Я не верю в нее и не хочу стать ее пленником. Только лишь однажды из-за тебя я сломался и поддался своему гребаному сердцу, даже не подозревая, как больно мне будет после, – наклоняет он голову и мягко обрушивает свой лоб на мой, тихо всхлипывая.

Его пульсирующие пальцы прилипают к моему лицу, надавливая на свежие раны, образующиеся из-за дождя, льющегося из моих глаз. Он пытается их исцелить, стирая влагу, но остановить внутреннюю боль невозможно.

– Значит ты смотрел на звезды, когда был влюблен в меня? – разглядываю я размазанный пирсинг на его лице, на выдохе задевая своим кончиком носа его.

– Нет. Я боялся это делать, чтобы окончательно не полюбить тебя. Если бы я на них посмотрел, я бы не остался в живых.

Я закрываю глаза, пропуская все сказанное им сквозь разорванные куски в сердце и выпускаю тяжелый вздох навстречу его губам.

– Расскажи мне все. Я должна знать, насколько виновата перед тобой, – прошу я, открывая глаза и смотрю на него из под наших воссоединившихся лбов.

Он кивает с красными щеками, полными слез, сплетающимися в одну маленькую лужу вместе с моими под нашими ногами.

– Это произошло ночью. Я приехал вместе с Найлом к месту встречи. Зейн должен был передать нам травку. Но в школе мы всегда притворялись будто незнакомы — он сам нас об этом попросил. Даже на продленке вели себя так, словно никогда его не знали, – начинает рассказывать Гарри, вызывая сильное волнение в моем животе. – Найл остался в машине на перекрестке, чтобы его ржавое корыто не вызывало подозрений возле дорогого магазина. Я в одиночку перелез кирпичную стену, перейдя в ту часть города, где ходили люди с дорогими выглаженными костюмами и сверкающей обувью. Зейн ждал меня за мусорными баками через дорогу. Как раз в тот момент, когда я он передал мне пакетик с травкой в магазине погас свет, и ты вышла из него вместе с Аспен. Я запаниковал и быстро спрятал в карман дурь, прежде чем вы нас заметили. Мы с тобой пересеклись взглядами. Вы шли к дорогому черному 'Chevrolet', и я подумал, что ты одна из типичных богатых девчонок. Меня чертовски привлек пирсинг в твоем носу, проколотая бровь и большие черные стрелки на глазах. Ты отличалась от типичных обеспеченных школьниц, но не твой высокомерный взгляд. Я дерзко улыбнулся тебе, изобразив рукой звонок и сказал: позвони мне, детка. Но ты не улыбнулась как любая другая и не стала хихикать, воспринимая это как флирт. Ты показала мне средний палец и отвернулась, озадачив меня. Это было впервые, когда меня отвергли подобным образом. Мое сердце сразу же вздрогнуло, как никогда прежде, словно ты ударила его. Я почувствовал то, чего прежде со мной не было. Чертовы бабочки в животе и усложненность дыхания. Найл тогда поржал с меня, когда я ему рассказал и сказал, что я влюбился.

Мои мысли начинают кружиться, возвращая меня в ту самую сентябрьскую ночь, когда пришлось задержаться в магазине. Сердце забивается быстрее, словно я прокручиваю педали на велосипеде, возвращающем меня туда, откуда все началось.

Я помню двух парней, стоявших у мусорных баков. Было странно видеть их там. В воспоминаниях остались лишь некоторые черты лица того, кто заигрывал со мной. Кудрявые светло-каштановые волосы, слегка мокрые после дождя и родинка на левой щеке под губой.

В глазах застревают слезы, пока теплые руки Гарри лежат на моих щиплющих щеках, а морской ветер спутывает наши волосы у прижатых лбов.

– Так это был ты, – шепчу я с расширенными зрачками, чувствуя, как наша кожа у лбов нагревается.

– На вечеринке ты точно также удивилась, когда я признался тебе.

– Ты уже рассказывал мне об этом, – раскрываются мои губы.

– Да, – слабо кивает он. – Ты подумала, что я пришел с Зейном специально, чтобы поиздеваться над тобой, как все в школе, хотя я даже не знал тебя.

Я сглатываю, когда жгучая слеза скатывается по моей щеке и остается у подбородка.

– Что произошло дальше?

Я чувствую, к чему все идет. В животе словно поселяются ядовитые муравьи, жулящие мой желудок изнутри.

– Я стал приходить к музыкальному магазину после школы, чтобы увидеть тебя. В субботу меня привозил Найл. Он сидел со мной часами и вечно ныл, что я трусливый идиот, который не может подойти и заговорить с тобой. И он был прав. Я всегда стоял через дорогу и наблюдал за тобой, но я никогда не заходил внутрь.

Его глаза наполняются грустью и из них вытекают соленные дорожки вины за то, что он так и не осмелился этого сделать. Мое сердце сжимается из-за боли в его глазах. Он выглядит таким ранимым и беспомощным, рассказывая мне то, что толкает меня в пропасть.

Я всегда чувствовала его присутствие. Мы столько раз сталкивались возле магазина, когда я выходила покурить или шла за обедом. Гарри постоянно был на другой стороне дороги и каждый раз прятался в капюшоне, либо за солнечными очками. Я не боялась его, потому что он никогда не причинял мне боль и не смеялся надо мной.

– Я даже не успевала тебя разглядеть, потому что ты сразу отворачивался и уходил. Но ты каждый день возвращался, и я ждала этого с нетерпением.

– Ты ждала меня? – чуть приподнимает он руки, двигая пальцами на моих щеках.

– Каждый день.

Это была лучшая часть рабочего дня — когда появлялась знакомая кудрявая голова. Мне становилось сразу же легче, зная, что он находится через дорогу, оберегая меня словно невидимый ангел, но только без крыльев, которые ему вовсе не нужны были.

– Почему ты так и не подошел ко мне?

Его зрачки вздрагивают от моего вопроса и в них мелькает страх.

– Я боялся, что Джош об этом узнает и отберет тебя у меня.

В моей груди образуется тяжесть от имени, которое выскакивает из его губ. Оно вонзается в мои ребра и разламывает их. Моя спина покрывается холодом, который пронзает меня, вызывая мурашки на коже.

– Какое отношение к этому имеет Джош? Мы даже не были с ним еще тогда знакомы.

– Он ненавидел меня, а я его, – признается он через силу, но я не понимаю.

– За что вы ненавидели друг друга?

Я нуждаюсь в правде, какой бы она ни была и что бы ни принесла.

– Мама позвонила сегодня сообщив, что отец вернулся, – вдруг говорит Гарри и его хватка на моих щеках усиливается, а из глаз выкатываются слезы. – Она увидела его в магазине. Он был в кругу своей новой семьи. Он заметил ее раньше, чем она успела уйти. Мама плакала в трубку, рассказывая, как он подошел к ней вместе со своей гребаной шлюхой и сделал вид, будто они давние друзья. Он даже не спросил обо мне... словно я не был его сыном... Но зато с ними был старший сын его подстилки и моя младшая сестра. Трое ублюдков и маленький ни в чем неповинный ребенок, – сквозь сжатую челюсть проговаривает Гарри.

Я пытаюсь быть с ним в эту тяжелую для него минуту, слушая слова, от которых слабеет мое сердце. Он говорит о чем-то далеком от заданного вопроса, но это не имеет никакого значения, ведь Гарри остался без отца, точно так же я.

– Ты поэтому принял наркотики? – я отрываю руку от его запястья и прижимаю ее к его щеке, по которой текут слезы.

– Да... Я употребляю только, когда чувствую себя виноватым. Мне было жаль маму. Я даже не смог ее обнять, чтобы утешить, потому что я в Майами, а она в Филадельфии.

Плечи Гарри неистово дрожат, когда он проливает слезы, которые словно переползают в мои глаза и вытекают из них.

– Ты сделал больше, чем думаешь даже через экран телефона. Без тебя Джорджия бы не справилась. Ты хороший сын, Гарри. Не смей думать из-за своего отца иначе, даже если у него новая семья, – я поднимаю вторую ладонь к его лицу и заботливо стираю слезы с его щек, вместе с ними срывая боль, чтобы она не успела впитаться в кожу.

– У него не просто новая семья. Он принял чужого сына, у которого есть отец, словно это в порядке вещей, – продолжает Гарри.

Переместившись вперед, я отталкиваюсь от твердой поверхности и перекидываю свои ноги через его бедра. Мои каблуки скрипят, скользя по цементу, когда я располагаюсь между его раздвинутыми коленями, куда проходит ветер. Мои нижние бедра сплетаются с его передними, пытаясь сохранить тепло, ускользающее из груди Гарри.

Я хочу помочь ему вытеснить вину, приросшей к нему, словно корни к земле, и вырвать их из раны, которая никак не заживает несколько лет.

– Ты знаком со своим... – я замолкаю, боясь даже спросить такое.

– Я ненавижу Джоша, Ноэль. Я ненавижу его. Мой сводный брат отнял у меня все.

Я чувствую резкий удар, пронзающий каждый дюйм моего тела, которое словно опрокидывают на твердый асфальт. Меня оглушает, будто кто-то установил взрывное устройство в моей голове. Мир словно на застывает и даже природа больше не шевелится, теряясь в боли между моими ребрами.

Мои руки слабеют и падают вниз, перестав держать лицо Гарри. Я смотрю на него сквозь слезы, разъедающие мои глаза и кожу. Вокруг моего сердца разрастаются стебли с шипами, вонзившимися в самую глубь, где все еще хранятся самые тяжелые воспоминания о том, кто разрушил меня.

Его имя не дает моим ранам зажить и прозвучавшая правда, словно ожог, разъедает меня изнутри.

Этого не может быть.

Джош — сводный брат Гарри.

Воздух застревает в легких, которые словно сжимает тонкая нить, почти разрешаю их на части. Я смотрю на Гарри выжженными глазами полными боли. Он видит, как это имя воздействует на меня, возвращая в ад, из которого я до сих пор пытаюсь найти выход. В его взгляде расползаются трещины, когда он в страхе смотрит на меня, трясясь от собственной правды.

Мое сердце кричит, вырываясь из ребер и, словно бабочка со сломанным крылом врезается в спину. Я вижу, как сердце Гарри в дребезги разбивается и каждый осколок вонзается в его кожу так глубоко, что их невозможно будет вытащить даже пинцетом.

– Гарри... нет... – шепчу я и не могу остановить слезы, выкатывающиеся из моих глаз.

Я не хочу, чтобы это оказалось правдой.

– Прости, принцесса, – он берет мои руки, упавшие в пропасть и поднимает их, возвращая к своим щекам. – Пожалуйста, не оставляй меня после этого, – умоляет он сквозь тихий плач.

Гарри отчаянно прижимает мои ладони к своему лицу, смешивая свои слезы с моей кожей.

Я не чувствую предательства и не чувствую себя обманутой. Эта не та правда, которую он обязан был рассказывать мне раньше. Эта одна из самых глубоких и уязвимых частей его жизни, которая понесла за собой слишком много боли, чтобы он так просто раскопал ее под деревом у себя во дворе и открыл злосчастную шкатулку.

Я не могу и не буду той, кто уже однажды сломал его.

– Я не оставлю тебя. Даже если Джош твой сводный брат, это не изменит моих чувств. Я есть и всегда буду у тебя, – зажимаю я влажными пальцами его горящие щеки и сильнее втыкаюсь в него лбом, чтобы он ощутил свою значимость в моей жизни.

Легкое облегчение оседает на плечи Гарри, и он вздыхает, обрушивая свое дыхание на мои мокрые грубы. Его горячий поток воздуха обжигает холодные капли, застрявшие на моих трещинах, и я чувствую ожог, от которого кожа пульсирует.

Руки Гарри постепенно слабеют и соскальзывают вниз к моим запястьям. Коснувшись пальцами моих татуировок, он вновь берет меня за щеки, цепляясь за меня, как за свое единственное спасение посреди песка, звездного неба, Луны и шума океана.

– Это случилось за два года до того, как я встретил тебя. Джош знал, что мой отец спит с его матерью. Я подслушал, как он хвастается своим друзьям, и набросился на него за школой. Их было четверо, а я один. Меня избили. Он угрожал мне пистолетом и приказал молчать, иначе отнимет все, что мне дорого. Но я не предал маму. Я залез к отцу в телефон, пока он был в душе, и нашел их интимную переписку. В тот вечер мы с Найлом проследили за ним до отеля. Администратор выдала ключ, когда я предоставил ей документы, что он мой отец. Я ворвался в номер... потерял контроль, когда увидел их голыми и занимающимися сексом прямо на гребаном столе. Я накинулся на него сразу же. Мне было так больно за маму, за себя и за нашу семью. Внутри меня горело все... Но его любовница вызвала полицию. Меня забрали в участок, а когда мама пришла, я рассказал ей правду. Она выставила отца, выиграв с суде дом и все, что в нем есть из-за измены. Джош, его отец и мать тоже присутствовали в суде. Их семья разрушилась точно так же, как и моя. Я был счастлив из-за этой новости и не скрывал это от Джоша. Но я даже не знал, что он действительно отнимет все... Вот почему Джош никогда не знакомил меня с мамой и не говорил о ней.

– Что он отнял у тебя кроме отца? – я едва нахожу в себе силы спросить его.

Внутри меня собираются темные, грозовые тучи, из которых вот-вот хлынет дождь.

– Тебя, – шатко произносит он и не отрывает своих глаз от меня.

Я вздрагиваю, чувствуя, как облака в моей груди сталкиваются и гром пронзает мое сердце.

– Я узнал, что мы учимся в одной школе, когда столкнулся с тобой в коридоре во время перемены. Черт возьми, ты была прекрасна в своих поношенных кедах и длинных гольфах. Я весь горел от одного твоего присутствия. Твои татуировки и пирсинг заводила меня до боли. Ни одна девушка не могла со мной сделать то, что тебе удалось на расстоянии.

Температура в моей крови поднимается до легкого головокружения. Кольцо в губе Гарри расплывается перед глазами, словно исчезая от пелены слез. Металл в его носу, почти касается кончика моего пирсинга, словно пытается удержаться от очередного удара. Все мои внутренности горят от огня, растекающегося по венам, словно густая, раскаленная лава из жерла вулкана.

– Ты была особенной. Ты была Ноэль — той, которой плевать на розовые юбки и высоту каблуков. Мне приходилось держать дистанцию, чтобы Джош не заметил, что я чувствую к тебе. Он всегда стоял у меня за спиной, следил за каждым моим шагом, – делится со мной Гарри, разламывая мой мозг на части. – Знала бы ты, сколько раз мне приходилось стискивать зубы, когда очередной придурок цеплялся к твоему внешнему виду... Я ненавидел их всех. И только после уроков, когда Джош меня не видел, прижимал их к стенам и вместе с Найлом объяснял, что с тобой нельзя так поступать. – делится он тем, чего я никогда не знала. – Но однажды я не был достаточно внимателен. Когда в очередной раз я запугивал одного из них, друг Джоша все увидел и рассказали ему. После этого Джош стал оставаться после уроков... и спустя несколько недель наблюдений понял, ради кого я делаю все это.

Джош внушил мне, что еще до нашего знакомства — он защищал меня от других за стенами школы. Я была круглой дурой, поверив в несуществующую правду, прилипшую ко мне, как жвачка к подошве. Он солгал, чтобы казаться лучше в моих глазах, когда настоящим рыцарем в доспехах был Гарри.

В отличие от Джоша он даже не пытался хвастаться своими поступками. Он оставался в тени своей славы, разделив ее лишь с Найлом. Прежде всего ему была важна моя безопасность, несмотря на то, что мы даже на были знакомы.

Из моих глаз выкатываются слезы благодарности за то, что он и Найл всегда были моим ангелом хранителями, посреди жестокости, крутящейся вокруг меня. Но чувство вины надувается во мне словно гелевый шар и лопается от переизбытка кислорода, разрывая легкие. Сожаление царапает спину длинными линиями доходящими до поясницы и сдавливает затылок до всхлипов, выходящих через красный нос.

Джош ворвался в мой мир, заняв чужое место, которое всегда принадлежало Гарри. И я ненавижу себя за то, что оказалась игрушкой в руках, которых меня сломали.

– Джош воспользовался тем, что я так и не подошел к тебе. Выше знакомство на вечеринке не было случайным. Он целенаправленно «споткнулся» об Аспен, танцующую с Луи, чтобы через нее выйти на тебя. Она сделала это из лучших побуждений, как подруга, искренне думая о твоем будущем, даже не подозревая, что стала приманкой в игре Джоша. Он сразу же запудрил тебе мозги, убеждая, что именно он спаситель. Я стоял вместе с Найлом недалеко от вас и слушал всю ту чушь, которую он нес. Мне хотелось развернуться и начистить ему морду за то, что он сделал из себя чертового героя.

Челюсть Гарри сжимается, когда он вновь проходит через все, о чем рассказывает. Боль, вытекает из его глаз и обжигающими каплями падает мне на руки.

Его ладони бережно держат мое лицо, большими пальцами поглаживая блестящие от слез щеки. Он смотрит на меня, словно разбитый бокал, покрывшийся трещинами по краям, которые оставил его сводный брат. Никто не пытался склеить эти осколки, и чтобы собрать их, мне приходится стереть пальцами стекающие линии с его мокрых щек.

– Я была наивной и так обрадовалась, что хоть кто-то заступился за меня. Я даже не подозревала, что в действительности ты был моим героем.

– Я жалкий трус, а не герой, принцесса.

– Почему ты так и не признался в тот вечер?

– Потому что я бы выглядел придурком, если бы пытался убедить тебя, что это я тот самый «великий герой». Мне не нужно было это. Я хотел понравится тебе, а не за счет своих поступков уложить тебя в постель.

Искренность с которой он говорит облегчает мое состояние, вышедшее из строя. Мои холодные бедра скользят поверх его, спрятанных за узкими джинсами, но я все равно чувствую тепло, которое он передает мне, когда движется навстречу.

– Найл убедил меня подойти к тебе. Он сказал, что если я этого не сделаю — буду жалеть всю оставшуюся жизнь. И я подошел к тебе. Я думал, что ты просто немного пьяная и даже не подозревал об наркотиках. Ты была со мной такой улыбчивой... такой милой и дружелюбной... Тебя совсем не волновало количество денег в моем кошельке или есть ли у меня машина. А когда ты узнала, что я тот самый парень, который охраняет тебя у музыкального магазина — накинулась на меня с объятиями и поцеловала в щеку, признавшись, что запала на маня, даже не зная, как я выгляжу.

Я не могу сдержать улыбки, даже несмотря на то, что слезы вытекают из меня ручьем. Эти вещи были оторваны из моей памяти, но я все равно чувствую, как внутри меня загорается маленький луч, согревающий остывшие органы. Я передаю Гарри это тепло через прикосновение, осторожно касаясь своим лбом его лба, и он слабо улыбается, проливая слезы. – Я признался тебе в своих чувствах, хотя мне тяжело было это сделать, потому что я не привык быть настолько открытым перед кем-то, кроме Найла. Мы не знали друг друга, но мы были слишком похожи, чтобы не попробовать стать ближе. У тебя был несомненный дар убеждения, заставить меня оказаться посреди кучи потных людей. Ты сказала, что если я потанцую с тобой, то согласишься стать моей девушкой и позволишь отвезти на свидание.

– Ты действительно пошел на это?

– Ради того, чтобы быть с тобой я был готов на все.

Его признание затягивается вокруг моего сердца прочным узлом, который невозможно распутать — точно так же, как смешавшиеся капли наших слез на холодном цементе, где уже образовалось темное, влажное пятно.

Я хочу, чтобы он продолжил рассказывать эту потрясающую историю, которая навсегда останется на крыше в Майами. Но подступающий финал заставляет дрожат мои коленные чашечки, лежащие поверх бедер Гарри.

Мы оба знаем, чем все обернется, но у нас слишком разные версии — и лишь одна правда.

Его футболка колышется от ветра, порой надуваясь в ночной тишине наших слез и задевает мои плечи, покрытые татуировками и синяками. Его трясущиеся руки на моих щеках, будто готовятся к самой болезненной части истории.

Такое ощущение будто мое тело находится под напряжением равной целой электростанции. Волнение умудряется пробраться в самую глубь сердца, которое за последний час слишком было раздавлено, сломано, выкинуто, растоптано, выплюнуто и оторвано, превратив это время в непрерывные всхлипы и тяжелые вздохи.

– Мы танцевали под 'Rock That Body'. Точнее, я пытался впечатлить тебя своими нелепыми движениями, пока твои бедра плавно скользили в ритме каждой ноты. Ты была потрясающей, —с красными щеками, растрепанными волосами и чуть размазанной тушью под глазами. Синий свет ложился на твою кожу так идеально. Твои руки все время держали мои, осторожно направляя их по твоему телу, позволяя изучать его. Я нервничал и старался контролировать себя, даже когда ты провоцировала меня, кусая свою губу и прижималась ко мне грудью. Ты словно околдовала меня. Я впервые поймал себя на мысли, что хочу почувствовать чьи-то губи на своих. Я не мог отвести взгляд от них, представляя какие они на вкус и насколько мягкие.

– Как это произошло?

– Я спросил разрешения, позволить мне поцеловать тебя. И ты согласилась, сказав, что я теперь твой официально парень. Я понятия не имел, как правильно это делается, но когда наши губы столкнулись — я увидел звезды. Это было лучше чем секс. Это было лучше чем рок н ролл. Это было лучше, чем что-либо в моей жизни. Все дошло до того, что мы оказались под лестницей. Я прижал тебя к стене и перешел с поцелуями к шее. Ты пахла как все цветы мира. Но в какой-то момент мне показалось, что ты пьяная, чтобы я заходил слишком далеко. Я остановился и, убедившись, что ты в порядке, пригласил тебя на свидание...

Мое сердце стучит, как колеса о рельсы. В глазах Гарри образуются слишком много слез, когда он смотрит на меня через покрасневшие веки и влажные ресницы.

Я была девушкой Гарри, и даже не помню этого.

Такое ощущение словно этот момент был заменен. Вместо теплой зеленой листвы я помню голубое, холодное небо.

Как это могло выйти?

Почему вместо Гарри в моей голове Джош?

Все кажется таким пугающим и вязким, словно я утопаю в болоте, не зная, как выбраться из него, прежде чем оно меня засосет.

Воздух между нами холодеет, намереваясь исчезнуть. Грудная клетка Гарри поднимается чаще, чем нужно, словно его легкие перестают работают в полную силу. Он закрывает глаза, глубоко выдыхая, чтобы успокоить себя.

Добравшееся до меня его дыхание вонзается в кожу на моем лице и вызывает озноб. Мне становится не по себе. Я вижу, как он сдерживает себя, чтобы я не увидела тех слез, которые могут вырваться из него громче.

– Мы договорились встретиться в шесть возле пекарни, в которой я работал летом по выходным, потому что в будние я был грузчиком в магазине. Я должен был угостить тебя кексами, а потом отвезти на машине Найла на окраину Филадельфии, чтобы всю ночь слушать 'Iron Maiden' и твою любимую группу 'Flyleaf', как обещал. Я хотел провести тебя домой после вечеринки, но ты сначала попросила принести тебе воды. Я пошел на кухню за бутылкой и когда вернулся, тебя уже не было. Аспен, сказала, что ты ушла к ней в комнату. Я пошел за тобой, но дверь оказалась запертой. Я не стал ломиться, но ждал, когда ты выйдешь, сидя несколько часов под дверью. Из-за музыки я не слышал ничего, даже твоего дыхания...

Холод застревает в моем горле от того, что мои воспоминания измены, словно их замазали толстым слоем краски, чтобы я не могла увидеть правду.

Безнадежная надежда пытается бороться с размывшимися пятнами в моей голове, но не в силах рассеять густой туман, в котором я застряла.

Я почти не помню, что происходило в той комнате. Глаза едва открывались, а голова казалась слишком тяжелой, чтобы я могла ее поднять. Лишь чьи-то мужские руки, уложившие меня на кровать, дизайнерская мягкая рубашка и силуэт, нависший надо мной, где единственным источником света было окно.

Утром я проснулась с жуткой головной болью и пустотой вместо воспоминаний. В моей памяти последнее, что запечаталось до выпитого коктейля — знакомство с Джошем и его признание, что он давно хотел подойти и рассказать, как «защищает» меня от тех, кто обижает в школе.

Я чувствовала себя так, словно нить была оборвана и сожжена, чтобы мне никогда не удалось ее найти. Мое тело было обнажено и едва прикрыто простыней. А по другую сторону кровати лежал голый Джош.

– Я сидел с бутылкой воды, боясь, что тебе станет плохо. Когда надежда на то, что ты выйдешь была потеряна, дверь стала открываться. Я резко поднялся... но вместо тебя я увидела Джоша. Он был весь вспотевший, в одних джинсах, даже не застегнутых до конца. Было не трудно догадаться, чем вы занимались...

Он запинается, остановившись. Я не могу отдышаться, ведь даже сейчас не помню того, что было между мной и Джошем той ночью.

– Я не хотел ему верить, когда он мстительно улыбнулся, будто одержал надо мной победу. Я пытался пройти внутрь, чтобы убедиться, что там была ты, но Джош не пускал меня. Я твердил, что ты моя девушка и что мы теперь вместе... Но он лишь холодно усмехнулся и сказал, что ты теперь знаешь правду о моем отце и его матери. Он утверждал, что после этого ты считаешь меня жалким придурком, который набросился на собственного отца, все рассказал матери и в одно мгновение официально стал никем.

Мое сердце больно ударяет в груди от того, что Джош оболгал меня перед Гарри, заставив поверить в правду, которой никогда не было.

– Я ничего не знала о измене твоего отца с его матерью. Джош никогда не рассказывал мне этого. Я понятия не имела, что вы сводные братья. Я бы никогда не позволила себе сказать, что ты жалкий из-за того, что защищал свою маму.

– Я надеялся, что ты признаешься, когда раскрылся перед тобой в Филадельфии о своей семейной тайне. Но ты этого не сделала.

– Вот, почему ты тогда обиделся и был злым, – бормочу я с горящими слезами на губах.

– Да... Но я увидел искренность твоего сожаления. Словно ты впервые об этом слышала. И когда ты поделилась со мной тем, что вытворял с тобой Джош и то, для чего ты ему была нужна, я стал чувствовать себя обманутым.

– Пока ты мне ничего не рассказал, я не знала о той боли, которую отец нанес тебе и Джорджии. Я бы не встала на сторону человека, который разрушил свою семью. Ты поступил правильно, защищая свою мать и себя. В этом нет ничего жалкого. Это доказывает, что тебе не все равно на предательство, – роюсь я в страхе своими глазами в его.

Слегка дергая пальцами его голову, я прижимаю его лоб к себе так тесно, что между нашими лицами почти не остается воздуха.

– Я до последнего отказывался верить, что ты так жестоко можешь поступить. На следующий день перед свиданием я потратил все свои заработанные деньги, купив теле букет из красных роз. Найлу удалось убедить меня надеть рубашку вместо футболки и набрызгал меня каким-то дерьмом, под названием: 'Sexy boy', – с каждым словом его голос становится все тише и словно заполняется слезами. – Я никогда так не волновался, как в тот день. У меня сердце словно было не на месте и ладони непрерывно потели. Я боялся сделать что-то не то или сморозить глупость. Ты была всем, что я хотел. Найл специально привез меня по раньше, оставив нам машину на вечер, а сам спрятался недалеко, чтобы понаблюдать...

Следует внезапная тишина и ему даже не нужно продолжать, чтобы дать мне понять, чем это закончилось.

– Я не пришла.

– Я прождал тебя три часа. Найл уже не прятался. Он сидел со мной на скамье и уговаривал поехать домой, но я не хотел. Я отчаянно верил, что ты придешь. Но этого так и не случилось, – его голос ломается как сухая листва под ногами. – Я убедил себя, что у тебя были серьезные обстоятельства. У меня даже не было твоего номера, чтобы позвонить, поэтому пришлось ждать понедельника — в воскресенье ты не работала. Я стоял возле школы и ждал, когда вы с Аспен приедете, но Луи привез ее без тебя. Я спросил, где ты... и в этот момент появился красный кабриолет Джоша. Рядом с ним сидела ты.

Он смотрит на меня и дрожит, будто снова проживает тот миг.

– Это казалось сном. Ты вышла и даже не посмотрела на меня, словно я был пустым местом. Поздоровалась с Аспен и Луи, а затем поцеловала моего сводного брата, словно тот вечер со мной ничего не значил. Я чувствовал себя таким ничтожным.

Я зажимаю губы, сдерживая крик, рвущийся из горла. Глаза разрываются от количества слез, стекающих по мокрому лицу. Дышать становится слишком тяжело. Воздух попадающий в легкие, ощущается как тяжелые камни, сдавливающие грудь.

Я проглатываю соленую вину, вытекающую из глаз и ощущаю, как она разъедает мой желудок, сворачивая его до боли. Мои щеки горят от обжигающих слез, стекающих не только по подбородку, но и моей шее. Я чувствую их везде и остановить льющийся из меня потоп невозможно.

– После этого каждый чертов день, ты будто не замечала меня. Проходили дни, недели... ничего не менялось. Каждый раз, когда мы сталкивались в коридоре, в столовой, даже на уроках — я был пустым местом. Я не понимал, почему ты так со мной поступила. В какой-то момент обида заменилась на злость, которую я не мог подавить. Мне пришлось внушить сердцу, что я ненавижу тебя — только так я мог справиться с этой болью.

Глаза Гарри превращаются в два водопада, из которых непрерывно вытекают слезы, разбивающиеся о джинсы на его коленях. Он смотрит на меня сквозь дрожащие ресницы и даже не моргает, боясь в секундой темноте увидеть прошлое, разрушившее его.

Его руки безысходно ищут спасение на моем мокром лице, как и его пропитанные болью глаза. Он не может остановиться — истерично скользит ладонями вверх и вниз по моим щекам и расстроено бегает размытым взглядом по холодному металлу на моем лице, который отблесками сверкает в пелене его слез. Дрожащие пальцы со сколотым черным лаком запутываются в моих волосах, словно пытаются спрятаться от того, что тяжелой волной поднимается по его часто вздымающейся груди.

– Я пытался вытеснить тебя из своей головы. Пришлось заставить себя смотреть на тебя холодно, – рыдает он.

Задыхаясь от собственных слез, Гарри стискивает зубы, мучаясь от боли, вырывающуюся сквозь его колышущуюся от ветра футболку. Небо над нами уговаривает волны притихнуть и перестать биться о берег. Наши лбы уже прижаты друг к другу, и он лишь сильнее вдавливается в меня, будто это поможет ему выжить.

Мои мокрые ресницы почти касаются его дрожащих, когда наши носы непрерывно задевают друг друга в невесомости. Между нашими плачущими лицами не остается пространства. Его слезное дыхание вытесняет весь воздух и касается горячим потоком моих слез.

Капли падают на наши запястья и стекают к локтям, касаясь татуировок. Его грудь дрожит от сильного плача, посылая вибрацию по моему телу сквозь ладони, отчаянно прилипшие к его лицу.

– Прости меня, Гарри, – тону я в собственной луже слез, когда наше обрывистое дыхание обжигает губы.

– Я делал все, чтобы ненавидеть тебя, – отчаянно блуждает он руками по моему лицу. – Занимался в спортзале до изнеможения. Мучал свое тело и мышцы, только чтобы вытеснить тебя из головы. Я брал свой дневник, открывал чистую страницу, чтобы написать о своей ненависти к тебе... Но каждый раз получалась чертова песня о любви.

Он еще сильнее вдавливается в меня своим лбом, разрывая мое сердце.

– Я искал отвлечения во всем только, что мог и чаще всего это был секс со случайной девушкой. Некоторые из них даже оказывались в отношениях, но мне было плевать, ведь это не я изменял им, а они своим парням, – плачет он навзрыд. – Я стал чаще употреблять наркотики, чтобы заглушить это ноющее чувство внутри. Я искал спасение в музыке, включая 'Fire Escape' снова и снова, будто она могла держать меня в сознании. Но ее строчки... они пропитаны тобой и мной. Нашей истории, и я ненавижу ее... но все равно слушаю. Потому что только она напоминает мне о реальности, в которой любовь — это лишь слово, используемое слабыми людьми, внушившими себе, что она может быть взаимной и настоящей.

Я чувствую раскаяние в каждом движение его пальцев на моих скулах. Он едва дышит, охваченный сожалением, но продолжает говорить, раскрываясь не только передо мной — но и перед самим собой.

– Я написал 'Kiss You', думая только о тебе. Произошедшее месяцами вертелось у меня в голове... Я выплеснул чувства на бумагу, собираясь потом ее выкинуть. Но Найл оказался слишком шустрым. Он показал текст вам на продленке, даже не понимая, что натворил. Я тогда запаниковал: ты могла все понять и... посмеяться надо мной. Припев буквально кричал о том, как я хочу, чтобы ты отвезла меня домой и позволила поцеловать тебя. Но ты так и не осознала, что эта песня о тебе. И самое удивительное — твои куплеты идеально гармонировали с моим припевом.

Невообразимая боль расползается по моему сердцу, сжимая его до того, что из меня снова выкатываются слез. Их становится слишком много между мной и Гарри, но мы не можем остановиться

– Мне всегда казалось, что эта песня — плод моих выдуманных фантазий, – шепчу я в слезах. – Но в действительности это оказались стертые воспоминания о тебе.

– Песня 'She Knows It' я тоже написал о тебе. Я ненавидел ее больше всего на свете — потому что в ней была спрятана вся правда. Было странно слушать, как ты ее поешь вместе со мной в гараже Найла, совсем не узнавая себя в этих строчках. Я думал, ты снова притворяешься, чтобы не разоблачить себя. Но ты правда не видела того, что для всех казалось очевидным.

Удар, который он наносит через свои красные глаза и всхлипы, вызывает дрожь на моих бедрах, упирающиеся вплотную в его.

– Ты желал мне смерти, Гарри. И я даже не понимала, за что ты меня так ненавидишь, – вздыхаю я, чувствуя, как ресницы на веках тяжелеют и слепляются от влаги. – После всех твоих издевательств надо мной, я не могла так легко догадаться, что эта песня была обо мне.

– Нет оправданий моему обращению с тобой.

Когда он смотрит на меня печальным взглядом, я понимаю о чем идет речь и слезы замазывают мои глаза.

– Ты хотел наказать меня за ложь и не нашел другого способа, как украсть вместе с Найлом комбо усилитель из музыкального магазина, – определяю я, и он кивает, когда его нижняя губа трясется.

– Я никогда прежде не просил у тебя прощения за этот дерьмовый поступок. Это не было поведение джентельмена, скорее тупого панка. Но сейчас прошу — прими мои извинения. Я был слишком жесток, когда сделал это. Позже я сожалел об этом. Вина не отпускала меня, и я пошел за тобой в женский туалет, пока Джош курил травку в мужском. Это был единственный мой шанс. Только все пошло не по плану. Я не смог сдержать своей грубости, — обида кипела во мне. И когда ты стала угрожать полицией, единственным выходом было запугать тебя.

Я закрываю глаза и в тишине прощаю его за то, что он натворил.

Мои большие пальцы медленно скользят по коже его щек, передавая в каждом движение сожаление о том, что между нами все могло сложиться иначе.

Если бы на пути не стоял Джош, разрушивший наши жизни и заставивший поверить в правду, которой никогда не существовало — никакой ненависти, боли и предательства не было бы.

Только ничего уже не изменить.

Эта глубокая потеря, а не здание, подлежащее реставрации. Кирпичи и цементированный раствор не замуруют раны.

Под легкий шум волн слезы текут из наших глаз, навстречу ветру, срывающегося с щек капли. Мое лицо горит от переизбытка влаги, и я даже не знаю, если на коже остались следы макияжа. Большие пальцы Гарри давно стерли остатки туши под моими глазами, забрав то, что ночь так и не сумела скрыть.

Его теплые ладони удерживают мое лицо с осторожностью. Он дрожит надо мной, как над самым хрупким цветком, боясь сломать своим дыханием, но ничто не оглушает плач, рвущийся из его груди.

Он такой громкий и сильный, что все мои татуировки горят, пытаясь вырваться наружу, чтобы помочь ему. Его слезы — это крик, который он выпускает через заикающиеся судорожные всхлипы и скачущую грудную клетку, едва ударяющуюся о мою.

Я открываю глаза, захлебываясь в собственном плаче. Мои ребра и горло горят от того, сколько слез выползают наружу и падают на твердую поверхность, удерживающую нас от падения.

Наши взгляды сталкиваются словно два плачущих океана, отчаянно пытающихся добраться до суши, где теплый песок станет единственным спасением. Его большие ладони цепляются за мое лицо словно якорь коробля, брошенный на дно. Пальцы тонут в моих волосах, спутываясь между прядями и прячась в них от ошибок совершенных в прошлом.

Серебрянные кольца, украшающие его пальца обжигают ледяным пламенем мои кипящие щеки, ставшие слишком чувствительными из-за слез. Я чувствую каждую линию на его ладонях — тонкие нити на кожи, пытающиеся зашить мою боль.

Я поднимаю руки выше, пальцами касаясь металлических сережек на его мочках. В отличии от горячей кожи лица, уши Гарри невероятно холодные. Скрученные тонкие завитки, спадающие с его висков, задевают костяшки моих пальцев и все на них татуировки теряются под тенью его мягких волос.

Мы плачем навзрыд, вдавливаясь лбами, словно два лебедя, которых разлучили.

– Я прощаю тебя, – глотаю я слезы.

– Спасибо, – его руки вздрагивают на моем лице, когда голос заполнен слезами, вырывающимися из-под набухших вен на его шее.

– Ты все время был моим ангелом хранителем, Гарри, а я даже этого не знала.

Сожаление расползается по груди, словно холодная вода.

– Я плохо справился, принцесса, раз не сумел защитить от Джоша.

– Ты не знал, что все было подстроено.

– Я должен был догадаться, что ты была под наркотиками, – с виной и болью застрявшей между нашими устами произносит он.

– Ты бы не смог. Я никогда никому об этом не рассказывала. Только тебе.

Гарри перестает дышать и впивается мокрыми глазами в мои, когда по его щекам скользят прозрачные дорожки. Теплый ветер окутывает нас, скользя по коже и волосам, будто пытается усмирить наши разбитые в дребезги сердца.

– Каждый раз когда губы Джоша касались моих — я ничего не испытывала. Даже тело сопротивлялось тому, что происходило между нами, – признаюсь я дрожащим шепотом, хватаясь пальцами за его щеки. – Сколько бы раз мы ни целовались — ничего никогда не менялось. Все было не так. Мне пришлось внушить себе, что бабочки в животе — это миф, придуманный для романов, чтобы люди при чтение хоть что-то могли почувствовать.

Гарри смотрит на меня с дрожащими глазами, слушая каждое слово и цепляется за него своим дыханием.

– Даже несмотря на то, что разум не смог противостоять наркотикам, я никогда в жизни ничего подобного не испытывала, как в ту ночь, когда мягкие, теплые губы сомкнулись с моими. Меня словно ударило током. Впервые в животе вспыхнул настоящий фейерверк. Мне казалось, что я могу взорваться от чувств, которых раньше не знала.

Я не отрываюсь от его глаз, рассказывая ту часть правды, которую сама не до конца понимала.

– Но на следующее утро, когда Джош поцеловал меня — это были чужие губы. Такие холодные и фальшивые. Я чувствовала себя под напряжением от того, что мой мозг вытворял со мной. В памяти было его лицо, приблизившееся к моему... – я всхлипываю, плача от того, что не боролась за свои воспоминания. – И каждый его следующий поцелуй делал только хуже, потому что я искала в них те губы... Я искала в них тебя.

– Что он сказал тебе тем утром? – спрашивает Гарри, большими пальцами убирая с моих щек спутавшиеся красные и черные пряди волос.

– Он сказал, что был со мной весь вечер. Я даже спросила его, не подходил ли ко мне кто-нибудь еще, потому что чувствовала — будто меня касались другие руки. Но Джош уверял, что был только он. Что я просто переборщила с алкоголем, поэтому не помню, как целовалась с ним и как мы танцевали.

Я сокрушенно вздыхаю, но не могу остановить слезы, градом вытекающие из моих глаз. Гарри резко втягивает воздух, от чего его грудь тяжело вздымается, натягивая ткань футболки. Мышцы на его руках напрягаются, превращаясь в твердые камни. Он стискивает челюсть и злится, плача, словно не может перебороть из эмоций, которые переплелись в одну нить.

– Он воспользовался твоей потерей памяти и заставил поверить, что именно он был тем, с кем ты целовалась. Поэтому сознание перестроилось и подставило его лицо вместо моего. Ты помнила физические ощущения, но визуальные образы стерлись. Джошу нужно было лишь нарисовать твоему заторможенному мозгу любую удобную для него версию, — и внушение сработало на подсознательном уровне. Ты все еще сомневалась, но когда он продолжал уверенно рассказывать тебе ложные события, твой разум сдался, потому что был слишком пуст. В твоей голове была нарисована картина, которую тебе диктуют, и ты восприняла это, как воспоминание, а не внушение.

Я задыхаюсь. Разрушается построенная чужим голосом иллюзия, в которой меня заперли, усадив на одинокий стул посреди бетонных стен, чтобы я не смогла сбежать.

Сердце отбивает глухие удары, смешавшиеся с шумом океана. Ребра сгибаются и ломаются как тонкие высохшие ветки, на которых давно перестали расти листья.

Я держусь руками за лицо Гарри, ломаясь от рыданий. Мои плечи сжимаются и опускаются, словно сдаются, слабея в глазах того, кто пострадал больше, чем я.

Большие ладони Гарри накрывают мои, пытаясь удержать от страданий, вырывающий из самой глубины моей боли. Мои пальцы лихорадочно трясутся, и я чувствую выпуклую родинку под его губой, сосредоточив взгляд на ней, пока она не размывается пеленой моих слез.

Видя, что со мной происходит, Гарри приподнимает мои ладони таким образом, чтобы они были ближе к его рту. Наклонив голову, бархатными губами он касается внутренней стороны моей правой ладони, у самого запястья. Его нос утыкается в мои пальцы, обрушивая на них обрывистое дыхание.  Он очень долго прижимает ко мне губы, всхлипывая и приглушенно плача.

Несмотря на то, что его разрывает на части от боли, он не беспокоится о своем состоянии, — Гарри ищет способы помочь мне.

Его пухлые губы, заставшие на моей ладони, нагревают маленький участок кожи. Я смотрю то на его дрожащие губы, то в заплаканные глаза, устремленные на меня.

Моя голова нагревается, все начинает кружится, и звездное небо не заменяется на белый потолок с венецианской люстрой.

Я пытаюсь использовать оставшиеся силы, чтобы встать, но мужские руки толкают меня назад. Я падаю, словно тряпочная кукла, едва шевеля руками и ногами. Надо мной мелькает силуэт — кровать прогибается под его весом, и я словно оказываюсь в заложниках. Наркотик все еще гуляющий в моей крови, давит на зрение, искажая стены и словно лишая меня костей.

– Гарри, – едва произношу я, с полузакрытыми глазами, которые тяжело держать открытыми.

– Да, это я. Гарри, – звучит голос, не принадлежащий тому, кого я позвала.

Но я слишком отстраненная, почти без сознания, чтобы хоть что-то понимать или чувствовать. На кровати лежит мое тело — но это уже не я.

Лунный свет из окна озаряет знакомые голубые глаза в комнате, в которой все и случается.

– Гарри, – снова шевелятся мои губы.

На мне уже нет одежды, как и на Джоше, крепко сжимающем мои запястья, хотя я даже не сопротивляюсь и не кричу, потому что мой мозг не способен понять происходящее.

Кровать скрипит под резкими толчками, заставляя мое обмякшее тело двигаться вперед и назад вместе с матрасом.

– Гарри тут с тобой, – но это совершенно не тот, кто мне был нужен в ту ночь.

Плач Гарри резко возвращает меня на крышу посреди пляжа Майами. Волна холода и жара захлестывает меня, словно лед добавленный в горячий чай. Сердце рвется из груди до того, что я начинаю задыхаться от страха, что это был отрывок очередного воспоминания забытого мной.

– Я звала тебя в ту ночь... Я только и делала, что произносила твое имя, пока была с Джошем наедине, – в ужасе шепчу я, боясь, что звезды могут услышать меня.

Гарри замирает и отрывает губы от моей ладони, подняв голову и заглянув своим стеклянным лесом в мою влажную кору.

– Я никогда не помнила, что происходило между мной и им в ту ночь... Но на теле были доказательства того, что я добровольно отдалась ему... На запястьях и бедрах остались темно-синие следы его пальцев... Они не проходили неделями, напоминая, как неправильно я поступила, находясь под наркотиками. Я чувствовала вину за то, что своим телом и словами пообещала Джошу быть с ним. Мысли съедали меня живьем, ведь мы целовались, танцевали, а потом я заманила его в комнату и сделала это с ним. Но все это время ты был тем, с кем я целовалась, танцевала и согласилась стать твоей девушкой... И это ты должен был быть со мной в той комнате, а не он...

Я ломаюсь, словно стебель цветка, согнув позвоночник и наклонившись вперед. Мои руки хватаются за плечи Гарри и сжимают их вместе с футболкой, когда меня всю трясет.

– Никто не должен был находиться с тобой в той комнате таким образом. Я бы никогда не позволил случиться тому, что сделал с тобой Джош. Ты была совершенно не в том состоянии, чтобы осознавать свои действия. Я бы не смог воспользоваться твоей уязвимостью. Я хотел быть с тобой, а не овладеть полностью. Я умею контролировать себя и не позволяю своему члену войти в пьяную девушку, которая не понимает происходящего.

Мое сердце сжимается, словно лист бумаги. Гарри поднимает мое горящее в слезах лицо и смотрит на меня с сожалением, которое я не хочу принимать, ведь иначе это будет означать лишь одно...

– Нет, он не воспользовался мной. Это я вынудила его, – ветер усиливается, врезаясь в мою кожу. – Я думала, что это был ты, а не он. Я все время шептала твое имя.

– Он разве не слышал, что ты называешь другое имя? – осторожно спрашивает Гарри с влажным взглядом, видя насколько я разбита.

– Слышал... – давлюсь я слезами. – Он говорил, что и есть Гарри.

Мое сердце трясется от душераздирающих всхлипов, которые эхом поднимаются к небу.

Глаза Гарри застывают от ужаса, когда его ладони на моем лице напрягаются, пальцами нажимая на покрасневшую от слез кожу.

– Кто дал тебе коктейль с наркотиком? – его ресницы дрожат, уже зная ответ.

– Джош, – едва слышно произношу я.

В глазах Гарри вспыхивает невероятное сожаление, переполненное виной. Ветер будто останавливается на мгновение. Между нами образуется мертвая тишина перед настоящим взрывом, который может случиться в любую секунду — стоит лишь нажать на красную кнопку.

– Это не был несчастный случай... Джош все построил... – с ошарашенной болью в голосе произносит Гарри и очередная слеза стекает с его глаза.

– Это не так, – качаю я судорожно головой, боясь согласиться с тем, что уничтожит меня.

– Мне очень жаль, принцесса, – держит он мое лицо, глядя на меня с раскаянием.

– Нет, – мой голос доходит до дрожащего шепота.

Одна слеза за другой выкатываются из моих глаз. Они добираются до подбородка и падают на джинсы Гарри, оставляя крошечные темные следы — напоминание о реальности, которая бьет меня в грудь сильнее, чем когда-либо прежде.

– Джош изнасиловал тебя, Ноэль, – произносит он со светящимися от слез глазами.

Пол под ногами рушится, и я проваливаюсь под него, разбиваясь на части. В мое сердце будто вбивают со всех сторон ржавые гвозди, протыкая его насквозь и не оставляя нетронутого места. Грудная клетка покрывается расширяющими дырами, разрывающими мою кожу живьем. Я теряю воздух и мои легкие сжимаются до невероятного жжения.

Ветер вбивается в мои мокрые глаза, терзая покрасневшую склеру. Зрение теряется под толстым слоем слез, еле пропуская сквозь себя очертания ночи. Платье нагревается, прилипая к кожей с такой силой, от которой мои ребра словно ломаются, вырываясь из груди и разлетаясь на части.

– Нет, – мой голос теряется.

Разбитое выражение лица Гарри лишь заставляет собравшиеся слезы в моих глазах задрожать.

– Нет... – повторяю я громче с острым жжением в горле, воткнувшегося в него, как тонкая игла, застрявшая между гландами.

Все внутри меня и снаружи горит так, словно меня бросили в огонь, сжигающим меня живьем.

– Нет! – кричу я так, что Гарри вздрагивает от удара моего голоса.

Все, что я сдерживала, выбирается наружу воплем, сорвавшимся из глубокой раны в сжавшемся сердце. Мои колени, пятки, руки, пальцы, плечи и даже голова трясутся так, что Гарри больше не может удержать мое лицо в своих ладонях.

Его руки соскальзывают вниз к моей талии, отчаянно цепляясь и сжимая ее между пальцами, чтобы остановить мое судорожное дрожание. Он напрягает мышцы предплечий, когда притягивает меня за талию.

Моя задница скользит по твердой поверхности, от чего края кожаного платья задираются и сетчатые колготки цепляются за бетон. Гарри за секунду шире раздвигает ноги, сгибая их в коленях и располагает между ними мое трясущееся тело.

Его серебряный крестит прилипает к моей ключице с татуировкой летучей мыши, оставляя ожог на коже. Мои бедра уже переплетены с его, но ему этого недостаточно. Он берет мои лодыжки и обвивает их вокруг своего тела, словно боится не успеть отгородить от того, что разрастается внутри меня.

Одной рукой он обвивает мою спину, располагая ее между лопатками и растопыривает пальцы, словно создавая защитную стену от того, чтобы мое сердце не вырвалось наружу. Вторую он поднимает по моему содрогающемуся позвоночнику и обхватывает ей маленькую голову.

Моя правая щека скользит по его левой и влажность на коже увеличивается, ведь они обе слишком мокрые.

– Скажи, что это не так! – я надрываю голосовые связки и дергаю Гарри за футболку, упираясь подбородком на его плечо.

– Прости меня, принцесса. Это я во всем виноват, – надломленно шепчет он, зажимая меня в своих объятиях.

Слова, выскользнувшие из его уст, касаются моей шеи, пробираясь под кожу. Все внутри меня покрывается трещинами — словно в тонкий лед бросают камень, и он разлетается вдребезги.

Я разрываюсь громким плачем, вырывающимся из побитого сердца, сжатого жестокой рукой, не знающей пощады. Скулы и челюсть сводит от количества слез, выкатывающихся из глаз. Скачущая от рыданий грудь врезается в грудную клетку Гарри, задевая его поднимающиеся и опускающиеся ребра.

Он прижимает меня к себе, раздавливая весь воздух между нами. Его руки со значимостью сжимают меня, будто пытаются собрать разлетевшиеся щепки заново. Татуированные пальцы впиваются в мою кожу на спине и тонут в волосах на затылке.

Мои руки вокруг его футболки разжимаются, и я обвиваю его шею, цепляясь за нее так, словно мне больше не за что держаться.

Я чувствую, как его дыхание становится шатким у моего виска, словно он еле сдерживает себя от еще одного падения.

Его грудь дрожит рядом с моей, будто горящая свеча на ветру, чье пламя угасает. Руки пульсируют от злости и вины, впитывая каждый отчаянный звук, вырывающийся из моих губ.

Крик и плач смешиваются, выплескиваясь наружу через сжавшееся горло. Мое тело дергается в руках Гарри, испытывая боль, которую невозможно удержать под ребрами.

Мои веки и ресницы болят от того, с какой силой я жмурюсь. Остатки моей чести рушатся в ночном Майами, и я чувствую себя настолько грязной, что мне хочется содрать с себя кожу живьем.

– Это все из-за меня. Я так облажался перед тобой, принцесса.

Гарри обнимает меня настолько крепко, что даже тройной веревочный узел не сравнится с силой, которая практически лишает меня воздуха.

Я чувствую его вину — она словно заросла травой в глубине сердца, но все равно бьется о мою грудь. Даже футболка не оглушает болезненные удары, глухо отдающиеся внутри меня.

– Если бы я тогда остался, Джош бы не причинил тебе боль. Я должен был защитить тебя. Я должен был быть рядом, – Гарри будто срывается с обрыва, держась со мной за руку и плачет навзрыд, уткнувшись лицом мои волосы.

Он прячется во мне, отчаянно выискивая способы исправить невозможное. Металл его пирсинга на губе и в носу обжигает мою челюсть с изгибом шеи. Он судорожно рыдает, вдавливаясь в мою кожу так, будто хочет пройти сквозь нее.

Наш яростный плач смешивается посреди ночной тишины и ветра. Мы отчаянно хватаемся за наши дрожащие тела, будто пол под ногами исчезает и здание собирается рухнуть.

Его пальцы, цепляются за мою спину, зажимая синяки. Я крепче обвиваю шею Гарри, плача громче, чем крик. Мой подбородок вдавливается в его плечо. Ткань его футболки съезжает, обнажая ключицу с татуировкой, и мои горькие слезы скатываются в ее углубление.

Джош изнасиловал меня.

Я была жертвой мести, которую он использовал против Гарри с первой секунды нашего знакомства. Каждый оставленный синяк и пощечина — оружие, которое он наносил, доказывая свою власть.

– Прости меня, – разрывается Гарри в плаче, надавливая ладонью на макушку моей головы. – Прости, – повторяется он в глухой мольбе, теряясь в моей коже.

– Больно... – едва шевелятся мои губы. – Мне так больно, Гарри, – реву я, не зная, куда спрятаться и убежать, чтобы сердце не разорвалось на части прямо у него в руках.

– Отдай мне свою боль. Я был создан для того, чтобы ее забрать, – он скалится от удушья в груди, зажимая меня так, словно я — это все, что у него осталось.

– Я грязная. Никому не нужно опороченное тело, в котором уже кто-то был.

Я жмурюсь от того, как каждая моя внутренность и сантиметр кожи пылают, будто пытаются вырваться из тела.

Меня испачкали слишком сильно, чтобы вода смогла смыть то, что Джош сделал со мной.

– Ты самая чистая и невинная принцесса из всех, что я знаю. В тебе нет ничего испорченного и никогда не будет. Это люди вокруг тебя слишком грязные и мерзкие, – его горячие слезы обрушиваются на мои плечи и скатываются к груди, оставляя тонкие влажные линии.

Я прижимаю ладонь ко рту и выкрикиваю сквозь разламывающееся чувство в груди. Горячий сломленный воздух вырывается через мои пальцы и задевает футболку Гарри, заставляя ткань колыхаться.

– Прости меня, Ноэль, – утыкается он губами в мои волосы.

– Прошу тебя, прости, – захлебывается он в слезах, вжимая меня в свою грудь так сильно, что ребра ноют.

– Прости, – его сломанный голос усиливает мои слезы.

– Прости, – повторяет он, губами задевая мои волосы.

– Прости, – надломленно шепчет он, усиливая хватку так, что наши татуировки сливаются в одно целое.

Я чувствую его голос даже под кожей. Он безостановочно просит прощения, поглощенный чужой виной. Моя рука опускается со рта, и я обхватываю его спину, дрожащую, словно канаты сломанной качели.

Внутренней стороной локтей я надавливаю на его ребра под грудью, изо всех сил обнимая их своими тонкими, дрожащими руками. Хриплое дыхание Гарри теряется в моих волосах, затапливая слезами мою кожу на щеке. Я вжимаюсь половиной лица в его содрогающееся плечо и через каждый палец, вцепившийся в ткань футболки, чувствую, как его сердце отбивает тяжелые удары.

– За что я должна тебя простить? – ною я в его плечо, губами задевая углубление ключицы.

– За то, что позволил себе влюбиться в тебя, хотя не должен был этого делать. Из-за меня ты страдала в отношениях с тем, кто медленно убивал тебя. И я, как последние идиот, верил в эту гребаную ложь, — что ты его любишь, – сквозь злость к себе и слезы произносит он. – И даже, заставив себя ненавидеть тебя, я все равно наступил на горло своей гордости и предупредил Джоша: если он когда-нибудь причинит тебе боль, я уничтожу его. Но видимо, я оказался слишком слабым, раз не смог его запугать.

Я слушаю его и жмурюсь от того, как глубоко слова проникают в меня, вытягивая одну слезу за другой.

– Перестань извиняться и винить себя. Это не ты принес мне коктейль с запрещенным веществом. Не ты воспользовался моим состоянием. Не ты обманул меня и заставил быть с тобой почти два года, внушая вещи, которых никогда не было, – приглушенно проговариваю я в ткань его футболки, пытаясь дышать сквозь сдавленность в горле.

– Я, блять, мог признаться тебе еще в музыкальном магазине, когда пришел туда с Найлом. Мне нужно было всего лишь спросить, почему ты так поступила. Но я сделал вид, что мы не знакомы, будто принял твою игру, которой не существовало. Я даже Найла втянул в это дерьмо — заставил притворяться вместе со мной. Из-за меня он в школе на продленке в школе изображал, что забыл твое имя, лишь бы помочь мне не чувствовать себя униженным.

Его плач эхом разносится по волнам, сверкающих в темноте благодаря звездам, которые мигают под наше крушение. Сильные руки зажимают меня как подушку, без которой не видят сна. Предплечья сдавливают мои ребра до боли, не нанося ущерб, а лечат раны, образовавшиеся от жестоких событий прошлого. Я хватаюсь за Гарри, как проплывающие облака цепляются за вершины гор.

– Клянусь Богом, если я увижу Джоша — я убью его.

– Гарри, нет, – качаю я головой, от чего мой нос трется о его футболку.

– Я прикончу этого ублюдка за то, что он сделал с тобой. Я не буду держать себя в руках. Ты меня не остановишь.

– Не надо. Ты можешь пострадать.

– Меня не пугает пистолет, который этот придурок таскает с собой. Я сам засуну его ему в глотку и выстрелю за то, что он посмел прикоснуться к тебе.

Я продолжаю качать головой и открываю глаза, глядя через его плечо на дневник, лежавший все это время у него за спиной. Поднявшийся ветер распахивает его и быстро перелистывает исписанные страницы. Лист за листом меняются, пока не останавливаются на двух, между которыми зажата маленькая фотография.

Сердце начинает биться быстрее, когда я смотрю на снимок, колышущийся от ветра. Несмотря на темноту и слезы, мне удается разглядеть на нем себя и Гарри. Но я никогда прежде не видела этого фото, словно оно все это время скрывалось под страницами.

Я втягиваю слезы через раскрывшие губы и медленно отрываю голову от ключицы Гарри, перемещая руки на его плечи. Мой плач затихает до безмолвных всхлипов, когда в животе зарождается что-то очень хрупкое.

Я хватаюсь пальцами за бицепсы Гарри и пытаюсь разглядеть детали снимка, ворвавшегося в мою душу, словно первый весенний луч солнца.

Меня все еще трясет, дыхание неровное, но я больше не кричу. Боль, в которой мы застряли, уменьшается. За слегка потрепанным снимком, которого сотню раз касались пальцы Гарри, написаны строчки песни. Но отсюда сложно распознать буквы, особенно когда слезы омывают мои глаза.

– Гарри, – я слегка отстраняюсь и заглядываю своими измученными глазами в его кровавые.

Он выглядит таким разбитым, что мои легкие сжимаются до боли. Красные щеки пылают и блестят от слез, омывающих его лицо. Он смотрит на меня, как побитый щенок, которого бросили посреди дороги на произвол судьбы. Его вишневые губы дрожат, а нос дергается от всхлипов, вырывающихся из его нестабильно поднимающейся и опускающейся груди.

Я нежно касаюсь ладонями к его горящих щек, обжигающих мою кожу, и большими пальцами стираю слезы под его опухшими глазами. Руки Гарри опускаются к моей талии. В какой-то момент он перестает плакать и смотрит на меня стеклянными глазами, в которых отражаются все звезды.

Я передвигаюсь вперед и держу ладонями его лицо, липкое от слез. Внутренние стороны моих бедер зажимают его туловище, вздрагивающее так, будто через нас проходит слабый разряд тока.

– Ты не виноват, – поглаживаю я большими пальцами его кожу, глядя в его глаза. – Больше никто и ничто не сможет разлучить нас, – уверено говорю я.

– Прости, я слишком расчувствовался.

– Ты показал себя настоящего.

– В последний раз я плакал в восемь лет, когда подрался и мне разбили нос. Даже уход отца из семьи не вызывал во мне слезы, – признается тихо он, словно стыдиться этого.

Осознавая, что я являюсь причиной его слез мои — легкие плавятся, от чего труднее становится дышать.

– Ты делаешь со мной невозможное... Мое сердце принадлежит тебе, – шмыгает он носом, чертовски мило краснея.

– Раз твое сердце теперь мое, могу я попросить тебя кое о чем? – ласкаю я большими пальцами его щеки.

– Все, что угодно, – кивает он, проведя дрожащими руками по моей талии вверх и вниз.

– Покажи фотографию и песню в своем песеннике, – прошу я и смотрю через его плечо на колышущиеся страницы дневника, между которыми виднеется край фотографии.

Голова Гарри оборачивается через плечо. Его зрачки дергаются, увидев фото, под которыми прячутся строчки песен. Одной рукой он обвивает мою поясницу, а другой тянется за дневником, отрывая его от пола.

– Даже ветер знает, какой это был день, – оборачивается он и опускает взгляд на снимок.

– Ветер всегда все помнит, – шепчу я, находясь близко к нему лицом. – Можно? – осторожно спрашиваю я, заглядывая своими влажными глазами в его.

– Да, – срывается с него тихое дыхание, добирающееся до моих губ.

Я протягиваю руку и касаюсь своими пальцами его, забираю вещь, которую Гарри носит с собой везде. Повернув к себе песенник, я опускаю глаза на палороидную фотографию, сделанную в тот самый день, когда все и случилось. Я осторожно беру ее, детально разглядываю себя и Гарри в синем неоновом свете.

Мы оба смотрим в камеру с потрепанными волосами и помятые вечеринкой. Беззаботность отражается в красных зрачках от вспышки, что выделяет нас среди толпы. Мое сердце словно заново собирается по частям, глядя на то, как я на снимке беззаботно и в тоже время в дерзкой манере показываю язык, повернув голову через плечо.

Я стою боком, со слегка приподнятыми бровями и вздернутым правым плечом. Такая другая... и даже не представляющая, что меня ждет после.

Затем я перевожу взгляд на Гарри — и мои легкие вздрагивают.

Чтобы наши лица на фото оказались на одном уровне, ему пришлось сгорбить спину и присесть, согнув колени. Его голова наклонена вбок, а кудрявые завитки волос челки, слегка влажные из-за духоты, касаются моей щеки.

Не знаю, откуда в его руке взялась наполовину пустая бутылка, но то, как он зажимает губами крышку и касается ее языком, выглядит чертовски горячо.

И даже тогда на его шее болтался все тот же серебряный крестик, противоречащий металлу на его лице и вызывающий сомнения о его вере в Бога.

Но это фотография больше, чем просто все. Я касаюсь пальцами прошлого, которое Гарри хранил в своем дневнике между строчками песен.

– Найл нас сфотографировал, – делится Гарри.

– Откуда он взял палароид?

– Выхватил у Зейна.

– И Зейн был на вечеринке, – удивляюсь я.

– Судьба за раннее пыталась свести нас всех вместе.

– Видимо, – со вздохом подтверждаю я. – Но я все равно не могу поверить, что ты сохранил снимок.

– Я пытался выкинуть его несколько раз. Только ничего не смог с собой поделать, оставив единственное напоминание о нас.

– Я хочу его.

– У тебя уже есть тот, что Найл сделал сегодня.

– Я имею полное право обладать копией. Мое лицо на снимке.

– Зачем тебе фото? – дрогнет его лицо в изумлении.

– Мне важно, чтобы часть нас с вечеринки была и у меня тоже, – честно признаюсь я.

Глаза Гарри загораются, словно огни гирлянд в полумраке. Он смотрит на меня со значимостью, которую я чувствую у себя в животе. Его пальцы сжимаются на моей талии, а губы раскрываются, словно я задеваю его сердце.

– Хорошо. Я сделаю копию.

– Спасибо, – улыбаюсь я и опускаю взгляд на исписанные листы.

Мои глаза трепещут, а сердце словно останавливается на секунду, застряв между ребрами. Внутри меня загораются крошечные звезды, которые рассыпаются теплом по всему телу, заставляя дыхание сбиться.

Ветер проникает под мое кожаное платье, полностью овладевая мной. Я застываю и изучаю каждую строчку, впитавшие в себя терзания Гарри об истории нашего поцелуя.

С дрожью в пальцах и светлым трепетом внутри я пропускаю через себя песню, в которой Гарри отчаянно обращается ко мне с вопросами, что он сделал не так и осталась бы я с ним, если бы он попросил.

– 'Last First Kiss', – шепотом прочитываю я название песни, написанное сверху почерком Гарри.

– Я слишком жалкий, – отворачивает он голову в сторону океана и мокрыми глазами разглядывает волны.

– Это вовсе не так, – я мягко обхватываю пальцами его подбородок, чтобы он посмотрел на меня. – Песня потрясающая. У тебя редкий дар. Не каждый сможет превратить свою жизнь в строчки песен. Я восхищаюсь тобой, – не отрываюсь я от его глаз.

– Ты восхищаешься мной? – его лицо озаряет невинное потрясение.

– Всегда. У меня так не получается.

– У тебя выходит лучше. Песня «Пошел ты, ебучий Гарри Стайлс» точно стала бы хитом. И я уверен, что 'Rock Me', которую ты пишешь сведет всех с ума. Меня — в первую очередь.

Его поддержка значит для меня многое. Я не привыкла получать ее, потому что Джош никогда не пытался сказать что-то хорошее о моем творчестве. Он держался в стороне от моих песен и музыки, живя в своем мире, который никогда не совпадал с моим.

Но Гарри — этот тот мир, который мы строим вместе: сквозь боль, сквозь строчки песен, сквозь слезы и сквозь ошибки прошлого. Мы всегда находим баланс, даже когда под нами нет твердой земли. Если падаю я, то и он со мной.

– Ты позволишь спеть 'Last First Kiss' с тобой? – большим пальцем поглаживаю я его подбородок.

– Сейчас? – тихо спрашивает он.

– И на сцене. Я хочу, чтобы все знали об этой потрясающей песне.

– Ты хочешь поделиться ей? – трепещут его зеленые глаза.

– Да, – киваю я, прикусив губу.

– Хорошо.

Он притягивает меня к себе, от чего мои бедра скользят по его, собирая жар. Его голова наклоняется, и он воссоединяет свой лоб с моим так мягко, словно прикосновение облаков. Я чувствую его ближе, чем наше дыхание, смещавшееся в одну тонкую нить. Мой нос с кольцом в ноздре вжимается в его кончик с металлическим пирсингом, создавая тихий, почти невесомый звон.

Его руки поднимаются вверх по моей талии, переходя к ребрам. Пальцы с черным лаком, проскальзывают по моим плечам, касаются синяков — как исцеляющая мазь, уменьшая боль и пульсацию. Он нежно обхватывает мои мокрые щеки и стирает большими пальцами отставшие слезы под глазами.

Я осторожно кладу его песенник между нашими ногами, оставляя его открытым, чтобы подглядывать. Моя рука соскальзывает с его подбородка, и перемещается к татуированной шее, обхватывая ее. За ней следует вторая, и я вновь обвиваю его, упираясь локтями на широкие плечи.

Следует небольшая пауза, позволяющая нашему дыханию быть громче, чем ветер. Гарри слегка колеблется, не привыкший петь на пустой крыше под открытым небом с одним лишь зрителем.

Я впервые застаю его таким неуверенным, словно он боится попасть не в те ноты. Но это совершенно не имеет значения, потому что голос не может быть всегда идеальным, хотя у него он именно такой.

– Girl, what would you do? – шепотом поет он, почти задевая своими губами мои.

– Would you wanna stay? – следую я за ним, растягивая последнее слово.

– If I were to say? – хрипло звучит Гарри, позволяя океану и небу слушать его.

Он и я одновременно втягиваем воздух, сталкивая наши грудные клетки в ночной темноте и тихо поем припев, обжигая губы друг друга:

– I wanna be last, yeah. Baby let me be your, let me be your last first kiss, — каждое вышедшее из нас слово согревает кожу благодаря горячему дыханию.

– I wanna be first, yeah, – позволяет мне Гарри быть громче.

– Wanna be the first to take it all the way like this, – в унисон поем мы, видя перед собой лишь глаза друг друга.

– And if you, – поет Гарри.

– Only knew, – быстро смотрю я на текст.

– I wanna be last, yeah. Baby let me be your last.

Между нами образуется секундная тишина, прежде чем мы медленно пропеваем последнюю строчку припева:

– Your last first kiss.

Наши глаза словно поддаются песне, опускаясь к губам разделяющих считанные миллиметры до взрыва.

Я все еще чувствую следы Джоша на себе.

Я искренне верила ему, считая, что он был моим единственным выходом выжить среди унижений. Но он оказался одним из первых, кто унизил мое тело, используя и трогая его там, где должно присутствовать согласие.

Меня обманули.

Меня использовали.

Меня испачкали настолько сильно, что я не знаю, как смогу избавиться от прилипшей к моему телу грязи.

Только если Гарри сможет спасти меня.

– Гарри, мне нужна твоя помощь, – заглядываю я в его глаза.

– Ты всегда можешь на меня положиться, принцесса, – уверяет он, поглаживая большими пальцами мои щеки.

Это не так просто попросить. Прежде у меня ничего подобного не было ни с одним парнем, и я даже не знаю, если у Гарри был когда-то такой чувственный опыт.

– Ты когда-нибудь принимал душ с кем-то? – спрашиваю я трясущимися голосом.

– Нет. Я даже никогда не спал с девушкой в одной кровати. Лишь с тобой, – дрожит его взгляд, осознавая к чему я веду.

– Помоги мне перестать чувствовать себя грязной. Если я не смою то, что сделал со мной Джош, я снова окажусь на крыше, – очередные слезы подступают к горлу, и я сглатываю их, пытаясь не рухнуть.

– Не пойми меня неправильно, принцесса, но ты уверена? Я не хочу, чтобы ты думала, что мне нужна от тебя близость. Я не трону тебя ради удовольствия. Мне это вовсе не нужно, когда тебе плохо. Я могу быть просто рядом, – бегает он с одного моего глаза к другому.

– Только ты сможешь мне помочь смыть боль. Без тебя я не справлюсь. Я лишь сделаю себе хуже, ведь он... он меня... – я начинаю задыхаться от разъедающего чувства, вонзившегося ножом в мое сердце.

В глазах скапливаются слезы, и я не могу остановить их или спрятать от того, кто может дать мне глоток жизни.

– Тс-с, я рядом, – Гарри обвивает мою шею и прижимает мою голову к своей груди, укутывая меня руками, словно одеяло.

– Не оставляй меня сегодня. Не делай этого, – прошу я, сжимая его шею в своих руках.

– Я больше никогда не оставлю тебя. Буду рядом, что бы ни случилось, – обещает он, оставляя долгий поцелуй на моей макушке головы.

– Значит... ты примешь со мной душ? – дрожу я в его футболке.

– Я сделаю все, чтобы помочь тебе перестать чувствовать себя так, как ты не должна. Но я не стану делать ничего того, что заставит тебя быть униженной, – его слова совсем не похожи на речи парней, думающих о сексе. Гарри вовсе не тот, за кого пытался себя выдать.

– Спасибо, что побежал за мной... и что не отвернулся после того, как я все забыла, – сдавливаю я его в объятиях.

– Ты нужна мне больше, чем можешь представить, принцесса, – бормочет он в мои волосы, зажимая меня в своих руках.

•

знаю, вы ахуели

Я знаю, что такое столкнуться с домогательством. Я прошла через это в 18 лет. Подробности я раскрывать не буду — Нура знает всё, и этого достаточно. Я правда думала, что близкий мне человек меня изнасилует... но я успела сбежать. И я была абсолютно трезвой.

О таком страшно говорить. Это остаётся внутри надолго. Но именно поэтому я начала писать — это мой способ прожить боль и не молчать.

Пожалуйста, знайте: вы не одни. Я с вами. Я прошла через этот страх — и именно он дал мне смелость начать писать.

Spotify: HOLYDAY1DTikTok: HOLYDAY1DInsta: hlyday1d/rockme_official_Twitter: HOLYDAY1D

С любовью, ваша Надя хх