51

обожаю HS4, особенно Ready, Steady, Go!

плакала когда смотрела ONIM на Netflix

лечу на концерт Луи мать его Томлинсона

:)

– Ты не передумала? – Гарри бережно удерживает мои раскрасневшиеся щеки, раненые после слез, застрявших в ямке между ключицами, словно вбитые молотком ржавые гвозди.

– Нет. Я не смою этот грех без твоей помощи, – обхватываю я дрожащими пальцами его татуированные запястья и сжимаю их, чтобы он почувствовал, как сильно я нуждаюсь в его присутствии.

Гарри — мое единственное спасение не захлебнуться в грязи, оставленной Джошем как клеймо выжженное зажигалкой на внутренней стороне бедра. От метки не избавиться, даже если вмешаться хирургическим путем. Она прилипла к коже словно сухие листья, опавшие с веток и втоптанные в осеннюю слякоть, где их уже не отличить от самой земли. И даже теплые струи воды не смоют кровоточащие раны, разъедающую грудную клетку.

– Ты не грешная. Не взваливай на свои плечи чужую вину, – смотрит он на меня изумрудами, налитыми кровью после ливня, следы которого блестят на его влажных ресницах.

Его большие ладони сохраняют тепло на моих пульсирующих щеках, словно только что налитый чай в чашку, из которого медленно поднимается пар, мягко согревающий кожу. Несмотря на ощутимый холод от его колец на пальцах, его руки превращаются в два греющих костра, не позволяя моему разорванному на части сердцу замерзнуть.

Волны Майами, медленно скользящие по песку, толкают дыхание океана в нашу сторону, что окутывает ночную летнюю тишину. Природа нашептывает утешительную колыбельную, касающуюся наших плеч. Торчащие тонкие волоски на его и моей голове колышутся, словно электрические провода, натянутые между столбами под порывами ветра.

Черная футболка Гарри надувается, разлетаясь и задевая мою увязшую в болоте грудь. Тонкая ткань ударяется о мое платье, от чего я ощущаю едва уловимое щекотание, ставшее моим временем лекарством посреди пустоты.

Струи воздуха попадают на мою шею и обнаженную спину, принимающих на себя невидимые болезненные удары. Ежесекундный поток ветра задевает своими ветвями мои недавно появившиеся синяки, вызывая жгучее покалывание. От него татуировка на моем правом заднем плече будто плавится, проникая под кожу.

Ветер пробирается под мои колготки в крупную сетку, выискивая путь, как вытеснить застрявшее между ребрами ощущение оскверненности, нанесенное Джошем, но боль гораздо сильнее.

Ни я, ни Гарри больше не плачем. Однако следы крушения остаются в каждом сломленном выдохе, задевающем губы друг друга и создающем на них гниющие трещины.

– Мне с этим жить всю жизнь, – дрожит мой тихий голос, сотканный из разорванных нитей, что еле держатся в узлах.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты забыла об этом навсегда, – он проводит большими пальцами по моим глазам, когда я их закрываю на секунду и бережно стирает с ресниц следы прошлого.

– Такие глубокие порезы никогда не заживут. Но ты тот, кто может зашить их, чтобы остались лишь шрамы, – наклоняю я голову и мягко надавливаю своим лбом на его, сократив расстояние, держащее наши лица в дали друг от друга.

– Обещаю, со временем шрамы заживут.

Его слова звучат, как клятва, которую он не нарушит, даже если к его сердцу прижать дуло пистолета. И, подтверждая ее, горячими губами он касается кончика моего холодного носа, оставляя влажный след — как обет верности.

Мое восприятие реальности резко переворачивается, из-за интимного жеста Гарри, в который он вкладывает всю нежность, имеющуюся у себя внутри.

Для других людей в этом совершённом действии нет ничего особенного, за что стоило бы зацепиться, чтобы найти скрытый смысл, заваленный под тяжелыми камнями. Но это не про нас, поэтому я цепляюсь крючком удочки за едва горящую звезду на небе, не дав ей упасть, тогда, когда мое тело постепенно угасает в мужских татуированы руках.

Мои бедра тяжелеют на талии Гарри. Я сжимаю его сильнее, словно он опора — удерживающая меня на поверхности, чтобы не утонуть в собственных мыслях, тянущих меня на дно, как вцепившиеся в ногу водоросли.

Каждая моя ресничка вздрагивает от поцелуя в нос, и я теряю связь с кислородом, глядя в майскую зелень передо мной оленьими глазами.

Гарри никогда прежде ничего подобного не совершал, оставаясь за стартующей полосой заботливых телесных ласк и никогда не пытался ее переступить, чтобы добраться до финишной прямой. Он сторонился не только победы, но и самого участия. А теперь проявляет глубину своих внутренних чувств, в которых растворилось его сердце и мое тянется за ним следом.

– Просто будь со мной рядом, – прошу я, когда его губы отстраняются от носа, но лоб по-прежнему касается моего.

– Теперь все будет иначе, – уверяет он и перемещает обе ладони на мой затылок.

Его пальцы зарываются в моих волосах, разделяя запутанные ветром пряди. Холодные кольца касаются кожи у моих корней, оставляя ледяные ожоги, рассыпающиеся по позвоночнику мурашками.

Он держит мою голову, будто боится, что я исчезну, как последние лучи солнца перед наступлением ночи. Основания его ладоней давят на мой затылок, прижимая мой лоб к своему так тесно, что наши ресницы почти цепляются друг за друга.

– Перестанешь быть со мной задницей? – обвиваю я его шею, когда мы позволяем себе впервые за последний час слегка изогнуть губы в улыбке. Даже молчаливые звезды, рассыпанные по ночному небу, становятся свидетелями едва появившейся ямочки на левой щеке Гарри.

– И это тоже, – издает тихий смешок он, от чего его кончик носа дергается.

– А что еще? – спрашиваю я, чувствуя в его неровном дыхании слова, которые прячутся под языком.

Он напрягается, зажавшись, как самое беззащитное создание и смотрит на меня так, словно боится произнести то, что разломает под нами пол, и мы останемся под завалами, из которых выбраться живыми не удастся.

Уголки его губ дрожат, сдерживая то, что стучит его сердце под левой грудью. Каждый удар пронзает мои ребра в ритме гитарных нот, посылающих вибрацию по коже как импульсивные сигналы. Безмолвная мелодия задевает мои все еще ослабленные струны, перебирая пальцами аккорды застрявших слов в его горле.

Если бы я не обладала музыкальным слухом, мне бы не удалось почувствовать в тишине того, что скрывается в каждом ударе его сердца. Но слова, выбивающиеся из его грудной клетки слишком сильные, чтобы остаться неслышными.

– Я не исчезну и не оттолкну тебя больше, – осторожно пытаюсь я помочь открыть запылившуюся дверь, в которую он никогда прежде никого не пускал — даже себя.

– Точно? – спрашивает он настолько невинно, что мое сердце вздрагивает.

– Да, – киваю я, глядя на него из-под лба мягким, бережным взглядом.

– Хорошо, – вздыхает он и двигает руками на моем затылке.

Я нежно провожу ладонью по его макушке, чтобы ему стало легче раскрыться.

– Не бойся сказать мне о своих чувствах.

Его зрачки, полные лунного света, вздрагивают, когда он смотрит в мои глаза, которые я отдаю ему, чтобы он увидел в них ненавистные ему звезды.

– Ты мне чертовски нравишься, и я это больше не ненавижу, – первое, что произносит он, от чего мой желудок сжимается. – Я никогда не мог ненавидеть тебя. Я всегда был слаб против тебя.

Он трется своим лбом о мой, подчиняясь воле своих чувств и закрывает глаза, раскрываясь перед убывающими и прибывающими волнами.

– Но я ненавижу любовь. Я блять ненавижу ее за то, что она сделала со мной, – его челюсть сжимается до такой степени, что кажется, словно кожа на его лице может лопнуть.

Я никогда не любила и не знаю, насколько это больно. Но я вижу страдания Гарри и не хочу обременять себя чувством, способным уничтожить все живое внутри меня.

Он выгорел и я не смогу зажечь эту свечу заново.

– Мне жаль, что тебе прошлось пройти через это, – искренне говорю я и поглаживаю пальцами его голову, чтобы успокоить внутренние надрывы.

– Я боюсь любви больше, чем себя. Но я знаю, что это чувство неизбежно. Его нельзя контролировать. Я пытался и ничего не вышло, – глубоко дышит он.

Мое сердце проваливается в яму, которую он выкопал для нас двоих голыми руками. Но я больше не позволю нам застрять в темноте, цепляясь друг за друга, пока воздух окончательно не исчезнет, и мы не иссохнем, словно цветы между страницами книги.

– Меня не пугает любовь, – теплый ветер вытягивает правду из моих губ и переносит ее на впалую щеку Гарри.

Это воздействует на него со скоростью вспышки молнии после удара грозовых облаков. Его глаза открываются, как небо после ливня, пропуская первые солнечные лучи, отражающиеся в его искрящихся радужках.

– Я думал, ты ее терпеть не можешь, – его болотный взгляд рассеивается, превращаясь в летнюю утреннюю росу, уставившуюся на меня.

– Я ненавижу любовь и не хочу ее испытывать. Я не считаю, что создана для нее. Но, если она настигнет меня — я не буду сопротивляться.

– Ты создана для того, чтобы тебя любили. Черт возьми, Ноэль, ты заслуживаешь больше, чем весь гребаный мир.

Чтобы убедить меня в этом, Гарри перемещает ладони по обе стороны моей головы, полностью накрывая ее. Он утыкается мизинцами за изгибы моих ушей и большими пальцами мягко поглаживает затылок, задевая волосы, за которыми прячутся его запястья.

– Я не хочу, чтобы меня кто-то любил, страдая от невзаимности. Это слишком жестоко, – шепчу я, оттягивая локтями с его ключиц воротник черной футболки.

– А если им буду я? – вдруг спрашивает он.

Мое сердце ударяет так резко, словно вырывается наружу, разламывая защитный барьер построенный в виде ребер. В груди разрастается пугающее тепло от его дрожащего взгляда, вонзившегося в меня с силой, которую я не одолею.

Я вижу собственное отражение в его расширенных и переполненных чувств зрачках. Они мечутся меж моих глаз, словно я являюсь компасом в его руках, который укажет дальнейший путь в пучину безграничной боли или едва ощутимого тепла.

– Ты не заслуживаешь боли, особенно из-за любви, которой боишься, – я полностью потеряна из-за ответственности, которую он взваливает на мои плечи.

– Я боюсь ее, потому что не хочу снова потерять тебя, принцесса. И я ненавижу ее, потому что это убьет меня... – произносит он разбитым голосом, осколки которого создают трещины на моих губах.

Я чувствую через его вспотевшие ладони, сжимающие мою голову, как его дыхание полностью зависит от моего. Любой неправильный вздох, который я сделаю, может проткнуть его сердце и остановить тревожное биение.

Жизнь Гарри в моих руках.

Ослабленное сердцебиение стучит в кончиках его пальцах, что пульсируют на моей голове, словно кардиомонитор. Каждый удар проходит сквозь мой затылок, нагревая его и бьет по вискам, будто трещины в древесной коре.

– Ты не потеряешь меня, – я крепче обвиваю предплечьями его шею и утешительно скольжу пальцами по мягким вьющимся волосам, как по легко отрывающейся сахарной вате. – И я не дам тебе умереть.

– Будешь моим дефибриллятором, если мое сердце когда-нибудь остановится? – взмахивает он своими густыми ресницами и устремляет свой серьезный взгляд в мои глаза.

– Буду.

Цвет его глаз меняется под влиянием моего ответа и становится настолько изумрудными, что даже ночное небо неспособно его скрыть.

На какое-то мгновение под шум волн я позволяю себе представить, что эти зеленые вершины гор принадлежат мне. От этого внутри меня разрастается целое поле одуванчиков. Бабочки пролетают над ними и срывают пушистые семена, что разносятся под чистым голубым небом. Легкие парашютики постепенно опускаются, мягко касаются стенок моего желудка и нежно оседают внутри.

Я прокатываюсь своим лбом по лбу Гарри и уже не могу остановить слова, выскальзывающие не из горла, а из глубин моего сердца:

– У тебя такие красивые глаза, – завороженно проговариваю я, на секунду перестав гладить его волосы.

Мой шепот касается его сердцевидных губ, сохраняя тайну между ртами, почти раздавившими весь воздух.

Щеки Гарри нагреваются, словно стекло под огнем. От них исходит пульсирующий жар, постепенно обжигающий кожу моего лица.

Он теряется, приоткрыв рот и смущается, спотыкаясь о нагретый воздух своим сбившимся с ориентира дыханием. Серебряные лунные блики струящиеся по его коже, скрывают карамельный оттенок, попадающий под прожекторы ночного неба и не дают возможности увидеть истинный цвет его щек.

– Спасибо. Мне обычно такого не говорят, – робко выдает он, что не свойственно его дерзкой натуре.

– Я хочу, чтобы они принадлежали мне, – я не в силах заставить себя оторваться от густого леса, теряясь между высокими деревьями и пышными кустами.

– Они всегда были только твоими, – выливается из него слишком тихое откровение.

– Что это значит? – задыхаюсь я, приоткрыв губы от его признания.

– Я полностью твой. Ты можешь делать со мной все, что хочешь и когда захочешь.

Мое зрение расплывается, глаза теряют способность фокусироваться, от чего лицо Гарри размывается, как ночь перед ранним утром, когда солнце еще не успело взойти.

Тело пропускает через себя его преклонность к моему подчинению, и остановить потерявшийся в нем контроль уже невозможно.

Гарри Стайлс принадлежит мне.

И я не могу поступить иначе, кроме как забрать его в свой маленький, сломленный мир, который легко может разрушить даже самый слабый ветер.

– Гарри, я твоя, – проявляю я свою верность ему.

Указательным пальцем я медленно провожу тонкую линии по его горящей щеке, чувствуя ежесекундные разряды тока от соприкосновения нашей кожи. Направляясь вниз, неторопливо скольжу к его скуле и очерчиваю выпирающую полосу, острую и совершенную, что кажется — стоит надавить чуть сильнее, и можно пораниться.

Дыхание Гарри сбивается, когда я добираюсь до маленького холмика родинки под его губой. Она расположена в самом идеальном месте на лице, — словно ангелы, писавшие эту потрясающую картину, точно знали, где следует оставить последнюю точку.

Гарри застывает, позволяя мне исследовать свои красивые черты, выглядя слишком невинно даже с дьявольским пирсингом раскиданным по лицу.

Под моими ребрами происходит сбой, словно от груди отрывается самый важный провод, отвечающий за всю систему биения моего сердца. Я не могу остановить ни свой палец, ни глаза мечущиеся по его лицу, как по контурной карте, отмечая границы, которые мне позволяют нарушить. Он поглощает меня полностью, и я впитываю каждую деталь, рассматривая и касаясь любой незначительной мелочи, которая имеет для меня слишком большое значение.

– Ты действительно это имеешь в виду? – снова хватается он дрожащими руками за мои щеки. – Ты моя? – приподнимает он мое лицо так, чтобы его глаза видели мои под открытым небом.

– Да.

Я провожу кончиком пальца по его родинке, запоминая ее совершенную форму, неподвластную подсчетам математики. Она абсолютно иная и обладает способностью, влиять на мое сердце, сбившееся с ориентира.

В ней больше красоты, чем в небе на закате, переливающемся в палитре розовых, желтых и сиреневых оттенков. Ее безупречность сужает мои легки, вытесняя воздух и оставляя меня ни с чем.

Татуировки на моей коже едва заметно дрожат, когда я осознаю значимость в этой крошечной точке, в которой скоплена невероятная сила притяжения. Словно на его кожу с самого неба упала звезда из редкого созвездия, скрытого за густыми облаками и никогда не видевшего света. И только я могу наблюдать за ней, заимствуя утешение, как в других небесных телах, помогающих не потеряться в темной бездне млечного пути.

Медленно опускаясь к подбородку, я заставляю себя оторваться от родинки и беззвучно отбиваю указательным пальцем ритм по нему. Но Гарри удастся понять это скрытое биение только если он внимательно будет его слушать.

– И я забираю свои слова обратно. Те, что сказала в гримерной в Вашингтоне — что мы не созданы для большего. Также прости меня за позавчерашний день на пляже... за то, что обидела тебя, выдавив глупость, будто у нас ничего не получится и что отношения — это не для нас.

Я чувствую облегчение в груди, когда проговариваю то, что боялась сказать даже собственному отражению в ванной.

Гарри принимает каждое слово, слушая меня так внимательно, что даже волны словно подчиняются его сбившемуся дыханию и становятся тише моего голоса.

– Я был таким ублюдком по отношению к каждой девушке после того, как потерял тебя. Относился к ним как к чертовым дыркам на один трах, пытаясь заглушить боль, хотя они этого совсем не заслуживали. Я был ебаным кретином. Но я больше не хочу им быть — даже если ненавижу и боюсь любви. Особенно я не хочу больше быть тем Гарри, который отталкивает тебя, чтобы не причинить себе боль. Я сожалею об этих вещах. И я хочу все исправить, – он смотрит мне в глаза, показывая свою частность и изменения, к которым стремится, чтобы помочь нам выбраться из ямы.

Если бы я не узнала правду о том, что действительно произошло между нами в прошлом — я бы никогда не позволила ему приблизиться к себе так тесно. Забыть все те мерзкие вещи, которые он говорил и делал по отношению ко мне — не исчезнут, как мороз на стекле под солнцем. Растаявшие капли стекут вниз к земле под горящими лучами, но разводы останутся и с ним не справится даже солнце.

Я простила Гарри. Но это не означает, что из-за своих чрезмерных чувств к нему моя мозговая память стерлась.

– Я простила тебя за все. Исправлять больше ничего не нужно, – уверяю я, продолжая постукивать по его подбородку.

– Ты простила, но не забыла. Это абсолютно две разные вещи, принцесса. Я должен искупить свою вину.

Он читает меня сквозь строчки в моих зрачках, бережно перелистывая страницы мерцающими в ночи глазами. Его ладони в это время мягко надавливают на мои щеки, пока я все еще сижу между его раздвинутыми ногами.

– Как ты собираешься это сделать?

– Ты была моим последним первым поцелуем... моей первой девушкой... Я впервые опустился перед тобой на колени и потерялся в тебе так, как не делал этого прежде. И я презираю отношения, ведь это добровольное подчинение желаниям другого...

Он замолкает, вдыхая воздух и давясь собственными чувствами, прежде чем продолжает:

– Но с тобой я хочу этого, несмотря на то, что ненавижу все, связанное с контролем. Я готов пойти против своих страхов и построенных убеждений, чтобы сделать тебя счастливой. Я должен заплатить за свои ошибки. Это единственный способ доказать и показать твою значимость в моей жизни.

Он наступает на тонкую грань татуировки на моем колене, сам того не осознавая. Звезды на небе, слушая его исповедь, словно в возбуждении сверкают ярче, чем Луна.

Горячее дыхание выскользнувшее из его губ, начинает шатать тонкие пряди моих волос, спадающих со лба. Ветер, будто пробирается в мой желудок и заставляет его сжаться в смеси безудержного страха, трепетного волнения и хрупкого чувства, которое словно горящее пламя пробегает по всему моему телу.

Сердце стучит, как поезд, несущийся по рельсам без остановок и ребра, словно виноградная лоза обвивают его, не позволяя вырваться. Мои зрачки расширяются, полностью перекрывая коричневую радужку. Голая спина покрывается жаром, как будто все еще не остывшие песчинки с пляжа добираются до крыши и прилипают к моим лопаткам.

Он действительно хочет отношений со мной?

– я хочу быть с тобой во всех смыслах того, что подразумевают под себя отношения. Но я не могу воспользоваться твоей эмоциональной незащищенностью и попросить стать моей девушкой. Это эгоистично и слишком низко требовать в данную минуту принять такое важное решение. Должен наступить подходящий момент. И я знаю, что это случится очень скоро. Возможно через неделю или даже через три дня, а может быть даже завтра.

Он забирает весь воздух у меня, когда взволнованно вдыхает и дрожащими пальцами держится за мои щеки, словно боится утопить меня в своем океане.

Его монолог притягивает меня к себе. Мое тело верит ему больше, чем кому-либо прежде. Я обхватываю ладонями его скулы, перестав обнимать его шею и киваю, соглашаясь со всеми хрупкими вещами, которые он произнес, вытянув их из своего сердца.

– А сейчас кто мы друг другу? И как будем вести себя наедине и на людях? – вдавливаюсь я своим лбом в его с такой силой, что практически образую вмятину на нем.

– Мы вместе, Ноэль. Ты моя, а я твой. Никаких ограничений в личном пространстве. Но мы подождем, когда ты придешь в себя, и я официально попрошу у тебя стать моей девушкой. До этого я не буду заниматься сексом с тобой и я не... – он запинается и осторожно смотрит на меня, боясь сказать то, что останется между нами на крыше Майами.

– Не будешь целовать меня в губы, пока мы не вступим в окончательные отношения, – договариваю я за него, проводя большими пальцами круги на его челюсти.

– Тебя это не устраивает? – заботливо спрашивает он.

Мое сердце превращается в чертову лужу плавленного мороженого, простоявшего под солнцем несколько часов и растекшегося по столу.

– Нет, все в порядке. Я уважаю твое решение и знаю, что ты делаешь это из-за страха потерять меня.

– Я не хочу целоваться или же трахаться вне отношений, прикрываясь дурацким клише о том, что мы слишком «особенные». Такое говорят лишь мудаки, которые хотят запихнуть свой член в любую удобную для них мишень, – объясняет он. – Между нами все должно быть правильно, потому что ты этого заслуживаешь после всего, что я натворил. Хотя с самого начала этой гребаной вечеринки я мечтаю выебать тебя в этом платье так, чтобы ты сознание потеряла.

Мои щеки вспыхивают мгновенно, словно были облиты бензином, к которому поднесли горящую спичку. Я забываю, как правильно говорить от грязных слов, градом высыпавшихся из его рта и ударившихся о цемент под нашими ногами. Мой язык прилипает к небу, и я проглатываю слюни, скопившиеся под ним.

Но в этом весь Гарри — и страсть к року тому доказательство.

– Ты ужасен, – хихикаю я, переместив ладони чуть выше его челюсти.

– Поэтому ты обожаешь меня.

– Кто сказал, что я обожаю тебя? – хмурю я брови для убедительности, но не могу сдержать улыбки.

– Разве нет? – игриво ударяется он своим лбом о мой.

– Хорошо, я обожаю тебя. Доволен?

– Абсолютно.

– Это все виноваты твои нефритовые глаза, чертовы мягкие кудри и дурацкий пирсинг на красивом лице, – протестую я в защиту.

– Дурацкий пирсинг? Твой нос и бровь тоже проколоты, – ухмыляется он и медленно заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо, глядя на меня так, будто пытается околдовать.

У него получается, и он прекрасно это знает.

– Заткнись и перестань вот так на меня смотреть, пока я не плюнула в тебя.

– Где твои манеры, Сандерс? Я стараюсь быть джентльменом, а ты совсем не ведешь себя как леди.

– Джентельмены не говорят о том, что мечтают выебать девушку в платье так, чтобы она сознание потеряла, – издаю я смешок.

– Тогда я наполовину джентельмен.

– Скорее на четверть.

– Я стараюсь быть лучше.

– Знаю, детка. Я ценю это.

Неужели я действительно назвала его снова так?

От осознания мои глаза расширяются одновременно с Гарри. Я словно раскрыла самый страшный секрет не только перед ним, но и перед океаном, в котором отражаются звезды, подслушивающие нас.

– Надо же как быстро развиваются наши отношения, – ехидствует он.

– Я все еще могу плюнуть в тебя, – суживаю я глаза и для убедительности стучу длинными ногтями по его щекам, будто по столу.

– Могу открыть рот, чтобы ты прицелилась, – подмигивает он и костяшкой указательного пальца дергает меня за подбородок.

– Я больше никогда не назову тебя деткой, – угрожаю я.

Пока он ухмыляется, я копаюсь в своей голове, вспоминая между нами беззаботные и непринужденные разговоры — те, в которых нет никакого смысла. Их оказывается слишком мало, потому что они произошли совсем недавно, и это чертовски огорчает. Раньше мы обменивались короткими фразами, в которых, кроме ненависти и споров, невозможно было услышать ничего другого. А теперь мы стоим в нескольких шагах от того, чтобы начать строить отношения, и это ирония меня несомненно устраивает.

– На самом деле я бы хотел, чтобы ты называла меня по-другому, – вдруг выдает он и по его ухмылке я не могу понять это будет очередная пошлая шутка или что-то еще более хуже.

– Как? – хмыкаю я, удерживая его лицо.

Я словно нажимаю указательным пальцем на кнопку лифта, застрявшего между верхними этажами. Он медленно опускается вниз, как уголки губ Гарри, теряющие тень улыбки.

Гарри колеблется в пучине сомнений, мечась щенячьим взглядом между моими глазами, словно прощупывая почву, чтобы не провалиться под нее.

Волнение исходит из его медленно вздымающейся и падающей груди, спрятанной за черной футболкой. При каждом вдохе его ребра задевают изгибы моих ключиц, прижатых к нему тесно, что я чувствую каждую вибрацию его сердца.

Он открывает рот втягивая воздух, намереваясь что-то сказать, но тут же закрывает его, зажимая в неуверенности плечи. Его руки опускаются к моей талии, словно пытаются найти в ней опору, чтобы не споткнуться о камни и не рухнуть на твердый асфальт.

Пальцами он обхватывает мои изгибы, испуганно впиваясь в них и толчком тянет меня ближе к себе. Мои внутренние бедра скользят по его верхним и, благодаря дополнительной стимуляции, в животе нарастает давление, грозящее лопнуть от следующего его движения.

Между нашими телами возникает искрящееся трение, собирающееся под тканью его черных узких джинсов и вспыхивающее на моей голой коже.

Горячая близость ощущается в пространстве между нашими губами, когда его полные глаза смотрят на меня из-под прижатых лбов.

– Я хочу согревать тебя своим теплом и приносить свет в твою жизнь... – в его робких зрачках сверкают весенние солнечные блики, отраженные словно от асфальта и ослепляющие мою роговицу. – Поэтому я мог бы стать для тебя «солнцем», если ты не против.

Он заставляет себя не отводить взгляд в сторону, сдерживая часть эмоций. Но в конце концов сдается и раскрывается передо мной шире, чем бесконечное небо над нашими головами.

– Конечно, солнце, – дарю я ему улыбку, проведя ладонями по его впалым щекам.

В груди разливается неописуемое тепло, образовавшееся из букв слова, которое я произнесла в адрес Гарри. Ласковое обращение «солнце» ему действительно подходит — он единственный, кто способен согреть мою внутреннюю сырость, застрявшую во тьме.

Его зеленая листва сверкает ярче звезд, отражающихся в бездне расширенных зрачков, застывших на моем лице, словно цемент. Черная дыра, образовавшаяся в его глянцевом взгляде, вытягивает из меня весь оставшийся воздух, сужая легкие до сухости в грудной клетке.

Мои ребра смещаются и вдоль них разрастаются трещины, потрескивающие под кожей как горящие дрова в жарком огне. Их пламя нарастает быстрее тяжелых ударов сердца, расширяясь в груди и поднимаясь к щекам. Они загораются, словно красная неоновая лента, воткнутая в розетку и накрывающая белые стены своим светом.

Тонкие темные кольца радужек Гарри ежесекундно сужаются и расширяются, погружая меня в свой космос, где его метеорит сталкивается с моим, и между нами зарождается новая звезда.

– Я буду твоей принцессой, а ты моим солнцем. Идет? – спрашиваю я шепотом, нежно глядя на него сквозь влажные ресницы, ставшие слишком чувствительным из-за ветра, дергающего каждую из них на моих веках.

– Помнишь, ты говорила, как это прозвище вселяет тебе надежду, что возможно ты станешь принцессой для кого-то? – отвечает он вопросом на вопросом.

Гарри перетягивает меня еще ближе к себе с помощью своих рук на моей талии, от чего мой низ живота задевает его, скрытый под дергающейся от ветра футболки. Его на устраивает даже малейшее пространство между нами, поэтому он разрушает эту стену тремя ударами молота.

– Помню, – киваю я с застрявшим в горле сердцем.

– Я даровал тебе этот титул изначально совсем из-за другого мотива, о чем сожалею. Но после откровенного разговора это переросло в нечто особенное между нами. Ты навсегда стала моей принцессой.

Ветер усиливается, пробираясь между нашими прижатыми лбами и скользит по пульсирующей коже, словно наждачная бумага, сдирающая краску. Я чувствую, как в моем животе крошечные птицы расправляют свои хрупкие крылья и разлетаются по проплывающим облакам, вырываясь из холодной суровой зимы к теплой расцветающей весне.

– Ты все еще готов пойти со мной в душ, солнце? – глажу я большими пальцами его едва заметные носогубные складки.

Непривычно называть его столь чувственными образом — от этого мой желудок сжимается, словно пытаясь уменьшиться и спрятаться под ребрами. Но его взгляд, переполненный надеждой, заполняется маленькими сияющими светлячками, пролетающими по расширенным зрачкам, и я боюсь сломать их тонкие крылья своим дыханием.

– Я готов на большее, чем ты думаешь, принцесса, чтобы забрать твою боль себе, – его признание, выпущенное горячим воздухом из губ, плавит острое холодное лезвие, каждую секунду режущее мою грудную клетку.

– Тогда пойдем, – мои руки сползают с его щек, и упираются о твердые плечи, как за опору, чтобы подняться.

– Уже? – растерянно спрашивает он, явно не ожидая такой резкой перемены.

– Ну да, – непринужденно выскальзывает из меня ответ.

Я надавливаю пальцами на извилистую скалу его мышц, постепенно поднимаясь с твердого цемента, нагревшегося под нашими сокрушенным временем телами. Мои колени сгибаются, задевая железную броню его груди, пронзающую мою кожу, словно взрывающийся фейерверк.

Ветер, идущий от разговаривающих волн, спутывает концы моих волос, скользящих по щекам и раскачивает тело, легко поддающееся толчкам воздуха.

Я впиваюсь пальцами в углубления на ключицах Гарри, стягивая с них черную футболку и обнажая татуировку даты его рождения.

– Упс, – хихикаю я, ударившись коленями о верхнюю часть его груди, когда мои ноги слабеют до ватного состояния.

– Осторожней, – Гарри крепче держит меня за талию, и опускает сосредоточенный взгляд на мои каблуки, следя за тем, чтобы я не поскользнулась.

– Я не боюсь упасть, ведь ты всегда меня словишь, – я чувствую даже сквозь кожаное платье тепло, скопившееся в подушечках его пальцев.

– Ты права. Но не нужно спешить, ведь ты можешь пораниться.

– Знаю. Только меня это не останавливает, – выпрямляюсь я и твердо стою на ногах, возвышаясь над Гарри, сидящим снизу.

– Я больше не позволю тебе находиться на краю крыши.

– Ты не можешь лишить меня этого. Я люблю высоту.

– Я не собираюсь менять тебя и отдалять от вещей, которые приносят в твою жизнь радость. Ты можешь быть на крышах, но на безопасном расстоянии от края и только в моем присутствии, – возражает он мягким голосом и абсолютно строгим взглядом, не допускающим возражений.

Его аксиома нагревает воздух в моих легких и ускоряет каждый последующий удар сердца, сбившегося из привычного строя.

Я не воспринимаю это как одну из форм контроля надо мной. В его словах слышится лишь забота о моей безопасности, чтобы не произошел несчастный случай, который съест его живьем.

– Оказывается, у тебя есть совесть, – усмехаюсь я, прикусив нижнюю губу.

– Она не распространяется на других, – убедившись, что со мной все в порядке, он отпускает меня окончательно.

Летняя ночная прохлада сразу же окутывает невидимыми руками мои незащищенные от ветра плечи и спину, пуская по коже холодные мурашки. Я теряю связь с его греющими прикосновениями, чувствуя опустошение в каждой клеточке тела, словно теплый ливень коснулся всего вокруг, кроме меня.

Мне нужен этот дождь больше всего на свете, даже если я насквозь промокну.

– Ты заботишься о Найле больше, чем о себе, констатирую я факт, обнимая себя руками.

– Хорошо. Только ты и Найл, – мямлит он под нос, не желая быть услышанным.

Упираясь ладонями в цемент по обе стороны от своих бедер, он шире растопыривает пальцы рук для дополнительной устойчивости и рывком отталкивается от твердой поверхности.

Серебряный крестик вылетает из-под его футболки, прокатывается по воздуху и ударяется о грудь, прижимаясь к ней лицевой стороной. Я опускаю на него взгляд, пока Гарри трясет испачканными руками, а затем стряхивает с черных джинсов прилипшую серую цементную пыль.

– Найлу не помешало бы тут убраться, – проговаривает он, когда заканчивает.

– Найлер у себя в гараже не наводит порядок, а ты хочешь, чтобы он еще и здесь убирался?

– Его гараж нужно сжечь, там даже хлорка не поможет, – прячет он цепочку под футболку и выпрямляет плечи, от чего его спина визуально становится шире.

– Не напоминай мне о его диване, – дергаюсь я, сморщившись от того, что сидела на нем.

– Аххах, идем? – искренне усмехается Гарри и сокращает между нами дистанцию, сделав шаг вперед.

Он возвышается надо мной, словно скалистая гора, от чего моя грудь резко поднимается и опускается. Ветер играет с его кудрявыми волосами, беспорядочно спутывая их. Лунный свет пробирается между его тонкими прядями, сверкающими серебром, и отбрасывает тень его силуэта на мое лицо.

– Да, – киваю я почти задыхаясь от того, что он раздавливает весь воздух своим присутствием.

Мой взволнованный взгляд падает на его руки, спокойно опущенные и прижатые к бедрам. Серебрянные и черные кольца блестят на его пальцах, отражая растущую неуверенность внутри меня. Вена на моей шее пульсирует до острой внутренней боли в связках, а пальцы, сжимающие предплечья, нервно трясутся от желания сплести одну из его ладоней со своей.

Я должна быть смелее, но с ним у меня никогда это не получается.

– Не бойся взять меня за руку, принцесса. Я же сказал: никаких ограничений в личном пространстве. Мы почти пара. Можешь прикасаться ко мне когда угодно, – протягивает Гарри мне свою левую руку, заметив мое колебание.

– Прости. Мне придется долго к этому привыкать, – я перестаю обнимать себя и тянусь к его руке с небольшой храбростью, скопившейся под пальцами, которыми робко обхватываю его большую ладонь.

Гарри тепло улыбается и умеренно зажимает мою руку в своей. Его исписанные чернилами пальцы ложатся на мои татуированные, и я чувствую как они превращаются в горящие свечи, образующие нагревающиеся круги на моей коже. Холод его колец сплетающийся с моими создает контраст, не позволяющий раскаленной печи между нашими ладонями превратиться в пожар. Несмотря на то, что мои пальцы длинные, по сравнению с Гарри, они кажутся слишком крошечными и тонут между его исписанными страницами.

Мой острый маникюр идеально сочетается со сколотым лаком на его ногтях, как черные и белые клавиши фортепиано без, которых не звучит мелодия.

Губы расплываются в небольшой улыбке, когда мои глаза проживают этот момент в замедленной съемке, а сердце стучит громче трясущихся окон пентхауса, из которых вечеринка почти вырывается наружу.

Кожа на его разодранных костяшках все еще не зажила. Последствия агрессивного поведения переливаются в синие и фиолетовые оттенки, напоминая о том, насколько разрушительным может быть его гнев.

Меня это очень пугает.

В такие моменты он будто становится кем-то другим, кого я не знаю и не могу остановить, даже если попытаюсь.

Самое глупое, что можно сделать в таких ситуациях — хвататься за его лицо и пытаться перевести все его внимание на себя, уверяя его, что он не такой. Стереотипное клише, используемое во всех романах и фильмах, которое в действительности бесполезное и абсолютно недейственное.

Я не имею права исправлять его настройки, когда мои собственные порой глючат и не подлежат восстановлению. Он и я слишком испорченные прошлым, в последствии которого стали такими. Но, по крайней мере, мы можем сохранить то, что еще работает и не успело сломаться окончательно.

– Ты в порядке? – спрашивает Гарри, сильнее зажимая своими пальцами мои.

– Просто задумалась о том, что тебе снова нужно обработать руки, чтобы они зажили быстрее, – медленно провожу я большим пальцем по его поврежденной коже.

– Ты уже один раз обработала. Этого достаточно, чтобы мне не ампутировали руку, – он наклоняется вперед и свободной рукой поднимает свой коричневый песенник с пола.

– Ну, если ты не моешь достаточно часто руки, инфекция может все еще попасть под кожу и тогда придется отрезать не только одну руку, а обе, – саркастично склоняю я голову набок.

– Я мою руку после каждого похода в туалет и не только. Мыло действуют гораздо эффективнее мази, – протестует он, направляясь к белой двери, держась за руку со мной.

– Мыло смывает бактерии, но оно работает иначе, чем лекарственные и дезинфицирующие средства.

С Гарри трудно прийти к компромиссу, когда дело касается его физического здоровья. Я знаю, что он регулярно посещает медицинские центры и сдает анализы, как и любой другой участник группы, но он не заботится о себе вовсе.

– Разве недостаточно того, что я живой и могу говорить? – шутит он, повернув лицо к моему.

– Нет. Я должна быть уверена, что твое здоровье в норме, – строже обычного говорю я.

– Хорошо. Но не привыкай к тому, что я во всем буду так легко уступать.

– Тебе плевать на себя, поэтому я возьму на себя смелость следить за тобой, но в хорошем смысле, – говорю я и удерживая с ним зрительный контакт, чтобы показать, как много он для меня значит.

– Ты первая после Найла, кому не плевать на меня.

Я вижу борьбу в его глазах, когда он опускает их на наши скрепленные руки. Он боится поднять взгляд и раствориться во мне без остатка, исчезнув так же быстро, как высыпавшийся сахар в горячем кофе.

Ветер проскальзывает между нашими скрепленными пальцами, напоминая о том, что время приближается к часу или двум часам ночи. Шпильки от моих каблуков стучат о цемент, смешиваясь с ленивым шарканьем подошв мужской обуви. Он еле поднимает ноги, слишком устав от ходьбы, толкающей его к пропасти. И неуверенность в каждом его шаге словно наступает мне на ребра, раскалывая их до трещин, разрастающихся в сердце.

Гарри плетется гораздо медленнее своего обычного темпа, чтобы находиться со мной на одной линии. Его ладонь часто сжимает мою руку, проверяя реальность происходящего, ведь его глаза слишком напуганны тем, что это могут быть галлюцинации от принятых наркотиков.

В тишине он протягивает руку к двери и толкает ее, оглушая волны ударяющиеся о берег, что остались позади. Скрипучий звук застревает у меня в горле, как маленький осколок стекла, царапающий внутренние стенки, что не успели еще зажить.

– Ошибаешься, солнце. Rock Me всегда будут на твоей стороне и твоя мама тоже, – слово «мама» я говорю очень тихо, почти неслышно, ведь знаю, насколько это щепетильная тема и как ему тяжело находиться вдали от нее.

– Я скучаю по ней. Меня вымораживает лишь одна мысль, что она там совсем одна и снова может наткнуться на вернувшегося ебаного отца... – ругается с грустью он и держит дверь для меня. Он прижимается к ней спиной, чтобы она резко не захлопнулась и не отпускает мою руку, стоя в проеме.

Укол боли пронзает мое ослабленное сердце, выбивая его из строя и разрывая на части, которые невозможно собрать заново. Внутри меня бушует штормовой океан, разрушающий остатки теплого песка, превращающегося в густую холодную массу, оседающую на желудок.

Я слышу то, что невозможно вытеснить из головы Гарри: травмы прошлого возвращаются в его жизнь сильным течением, почти сбивая с ног. Мама — его единственная настоящая семья, и сейчас их разделяет расстояние. Я вижу, как вина разъедает его заживо и даже наркотик не помогает ему выветрить смесь боли, собравшейся под сердцем. Он слишком любит ее.

– Что если твоя мама приедет вместе с Тоби и моей мамой в Атланту? – предлагаю я, оборачиваясь к нему. – Раз ты пригласил их присоединиться к нам и любезно одолжишь свою машину моему младшему брату, то пускай твоя мама тоже едет.

Глаза Гарри встречаются с моими, мечась по ним с нервной скоростью. Он отходит от двери, которая резко закрывается и поток ветра ударяет его по спине.

– Ты уверена? – сияют его прозрачные глаза в неоновом свете бьющим по стенам из самого нижнего этажа.

– Моего утверждения не нужно, Гарри. Это твоя мама, и тебе решать, как поступить. Мне больно смотреть на то, как ты ненавидишь себя за то, что ее нет рядом с тобой, и за то, что ты не можешь защитить ее отца.

Его глаза наполняются прозрачным чувством, отражающихся в моих глазах. Он смотрит на меня так, будто я вдохнула в него жизнь, которой он был лишен, отчего мое сердце почти падает, разбившись о пол под ногами.

– Я позвоню ей утром, а ты позвонишь Тоби, – наклоняется он и с благодарностью прижимается своим лбом к моему.

Дрожь его дыхания проходит по моим губам и словно повреждает кожную ткань, разрывая ее до трещин. Я пытаюсь исцелить его искаженные вдохи своими обрывистыми выдохами, но лишь создаю маленький горячий ветер, скользящий по нашим подбородком.

– Конечно, – я зажимаю его руку сильнее, чтобы он почувствовал не только физическое присутствие, но и поддержку, которой у него всегда было мало.

– Хочешь сразу запереться в комнате или побудем с ребятами? – закрывает он глаза, расслабляясь, и трется своим носом о мой.

– Я не продержусь еще несколько часов, – я с трудом проглатываю скопившуюся боль в горле, вонзившуюся острыми когтями в гланды.

Камень, созданный из моих слез, пытается вырваться наружу, застряв в ямке между ключицами на шее, словно проглоченная косточка.

– Я буду с тобой. Я не оставлю тебя ни на секунду, – открывает он глаза и смотрит ими на меня, утешая каждым движением ресниц на веках.

– Я должна предупредить Оливию и спросить разрешения, ведь мы делим одну кровать.

– Ты останешься ночевать у меня.

Я киваю, стоя на тонком льду, который может проломиться в любую секунду и унести меня на дно моей слабости.

– А как же Найл? – я заглядываю в его зеленые светящиеся светофоры сквозь свои дрожащие ресницы, в которых скапливаются слезы.

– Поспит на диване в гостиной или на полу, – разгоняет он обстановку, и я не могу не усмехнуться сквозь прозрачную пелену, покрывшую мои глаза.

– Заткнись, это неправильно, – ударяю я его слегка кулаком в грудь.

– Неправильно бить своего будущего парня, – смеется он. – А Найлу полезно сменить обстановку. Холодный пол и одиночный диван быстро приведут его в чувства.

– Нет. Я спрошу у Лив, не против ли она пустить его к себе переночевать, – не принимаю я его предложение.

– Она откажет, – утверждает он.

– Ты просто не знаешь, что такое женская солидарность.

Я отхожу на шаг назад, когда он стонет, как маленький ребенок, не желая участвовать в благотворительности для своего лучшего друга. Но это всего лишь защитная реакция, ведь в действительности Гарри заботится о Найле больше, чем показывает это окружающим.

Он боится проявлять заботу и привязанность, но это не те вещи, из-за которых происходит осуждение. Слабые не то, кто думает о других, а те, кому плевать на остальных кроме себя.

Держась за руки, мы спускаемся по лестнице в жерло кипящего вулкана, преодолевая одну ступеньку за другой. Децибелы музыки, доносящиеся из колонок Marshall с каждой секундой становятся громче наших мыслей и шагов. Стук моих каблуков растворяется в бесконечном шуме и пьяном смехе, разлетающимся эхом снизу.

Мы проходим по коридору второго этажа, и я замечаю, как Гарри крепче сжимает свой коричневый блокнот.

– Они размножаются как ебаные тараканы, – недовольно разглядывает он людей с красными пластиковыми стаканчиками, впившись пальцами в кожаный переплет своего песенника.

– Не понимаю, откуда их так много берется? – я сжимаю его руку сильнее, боясь потеряться в этом горящем аду.

Периодически я опускаю глаза на нашу обувь, следя за тем, чтобы мы не наступили на мусор, небрежно раскиданный на полу.

Количество валяющихся красных пластиковых стаканчиков пугает. Мраморный белый пол больше не блестит в безупречном блеске, в котором можно было увидеть свое отражение. Он испачкан пивными лужами, растекшимися словно липкая янтарная смола.

Я морщусь от того, насколько люди пренебрегают имуществом Найла, который гостеприимно принял их в свой пентхаус.

Кажется, Гарри это не особо беспокоит, потому что он постоянно наступает на красные стаканчики, от чего пластик хрустит под его подошвой. Словно коршун в темноте, он следит за тем, чтобы никто не прикасался ко мне, и прячет меня за своей широкой спиной, под футболкой которой явно прячется бронежилет на случай стрельбы.

– Найлу нужно вышвырнуть их отсюда и запереть чертову дверь! – оглядывает Гарри каждого с мерзостью, словно его окружает мусор.

Я его не осуждаю.

– Не думаю, что он прогонит их!

– Я сделаю ему одолжение!

Мы спускаемся вниз, и я врезаюсь в его спину, слишком сосредоточившись на беспорядке под ногами, когда он останавливается.

Столкновение моего носа с его лопатками пробуждает меня, от чего я ахаю и разглядываю возле лестницы забитую гостиную.

– Это какой-то пиздец! – ругается Гарри, когда мимо нас проходят два целующихся парня, что пьяно спотыкаются на каждом шагу.

Пол и стены дрожат, как при землетрясение, когда из колонок вырывается взрывоопасный бит. По моему телу поднимаются звуковые волны, вибрируя в животе и собираясь жгучим, покусывающим ощущением в коленях.

Гарри стоит, словно непробиваемая стена, не позволяя мелодии ослабить его конечности. Он дышит так разъяряно, что даже воздух боится приблизиться. Его высокая грудь вздымается, словно достигая предельной точки, и резко опускается. Он втягивает через расширенные ноздри жар, бьющий по нашей коже и плавит своим темным взглядом все, что его раздражает.

Мои легкие страдают от того, как сильно испорчен кислород. Запах травки и алкоголя настолько густой, что Найлу понадобится несколько недель, чтобы выветрить ядовитую смесь, впитавшуюся в стены.

Синее флуоресцентное освещение покрывает наши татуировки, нагревая их до пульсирующего ощущения. Мое платье начинает весить больше, тяжело сжимая мой живот при каждом вздохе и дискомфортно сдавливая грудь.

Я оттягиваю прилипшие лямки от плеч, пока холодные кольца на пальцах Гарри помогают не обжечься воздухом, температуру которого не выдержит даже термометр. Дыхание сбивается, когда я пытаюсь вдохнуть раскаленную лаву, растекающуюся по помещению.

Прижатые друг другу однополые и разнополые пары расплываются перед глазами, как звезды в небе, когда я слишком долго и глубоко всматриваюсь в них. У меня начинает кружиться голова из-за повышенной конденсации, оставляющей испарины на коже. Волосы липнут к плечам и голым лопаткам, от чего я взмахиваю ими, жалея, что не позволила Оливии сделать мне прическу.

– Нужно быстрее найти Найла и Лив! – пытаюсь я перекричать музыку.

– Я вижу их! – восклицает Гарри без воодушевления, что явно не предвещает ничего хорошего.

Я перевожу глаза туда, куда смотрят его зеленые и вижу блондина, прыгающего в центре апокалипсиса из плотно прижатых друг к другу тел.

Голубые глаза Найла теряются в синем неоновом свете, но не утрачивают искрящийся блеск, когда он ведет поднятыми руками волну по пьяному воздуху.

Количество запрещенных веществ в его крови сказывается на гиперактивных движениях, выходящих за рамки приличия. Пот струится водопадом по его татуированному животу и шее, сверкая под мигающие прожекторы. Серо-синяя рубашка, расстегнутая на все пуговицы, еле висит на его плечах, почти спадая на пол. Крашеные пшеничные волосы наэлектризованны и беспорядочно торчат в разные стороны, словно антенны пытающиеся уловить нужный сигнал.

Оливия дико танцует рядом с ним, сжимая полупустую бутылку в руке с приклеенной этикеткой Джина. Откинув голову назад, она выпивает из горла, не беспокоясь о том, что кто-то другой пил из нее и передает ее Луи с Аспен. Они хором смеются и алкоголь небрежно выплескивается изо рта Оливии, прежде чем она проглатывает его, заставляя мои глаза расшириться.

– Это будет чертовски трудно, – со вздохом опускает Гарри плечи, уже принимая поражение и наблюдает за ними четверыми, пьяными до беспамятства.

Я смотрю на влюбленных Аспен с Луи, громко празднующих свою помолвку с красными щеками и широкими пьяными улыбками. Они отдаются моменту, обнимая друг друга за талию и жарко сталкиваются бедрами так, что воздух возле них плавится.

Капроновые колготки Аспен окончательно порвались и торчат из-под короткой кожаной юбки, шатаясь словно тонкие флаги в неоновом ветре. Помада, которой она красила губы, теперь разводами украшает шею и подбородок Луи. Он не торопится стереть эти яркие следы, оставляя их как щит, запрещающий другим девушкам приближаться к нему.

Его болтающаяся серая майка покрыта не только потными пятнами, но и ее поцелуями, доходящими до самого низу. В моем рту резко становится сухо, когда я замечаю следы яркой помады у него на поясе джинсов.

Аспен уже успела опуститься перед ним на колени за то время, что меня не было.

Я улыбаюсь, когда внутри меня прорастают тюльпаны, посаженные в землю слишком давно и так долго лишенные света. Мои уголки губ не опускаются, даже когда Луи прижимается ртом к бутылке и вливает в себя алкоголь.

– Охренеть просто. Они все в дрова, – издает Гарри смешок, созерцая происходящее с нашими друзьями, живущими в моменте, но не в ее последовательности.

– Нура и Зейн кажутся трезвыми, – киваю я в их сторону.

Они сидят на одном из кожаных диванов, уткнувшись в телефоны и энергично переписываясь с кем-то. Их лица выглядят так счастливо, что даже свет синих прожекторов не способен затмить широкие улыбки с длинной в Берлинскую стену.

Зейн сидит на одном конце дивана, уперев локоть в подлокотник, а Нура лежит на спине, упираясь затылком в другой подлокотник. Ее ноги в серебряных каблуках закинуты ему на колени.

Между татуированными пальцами Зейна, в котором он держит телефон свисает дымящийся косяк. Вскоре он прижимает его к губам, глубоко затягиваясь, после чего передает своей девушке. Она, не отрывая глаз от экрана, поднимает руку и забирает его. Ее крашенные губы обхватывают его и элегантно забирают из него дыхание.

– Как всегда в своей скучной рутине, – парирует Гарри без намека на осуждение.

– Они с кем-то переписываются, и им явно весело.

– Спорим, они переписываются друг с другом? – предлагает он пари, повернув голову ко мне с озорным блеском.

– Проиграешь ты — с тебя новая розовая зажигалка. У моей как раз заканчивается газ, – соглашаюсь я кивком.

– Я всегда выиграю, принцесса, поэтому ты купишь мне шоколадный коктейль.

– Идет, – закатываю я глаза от его самоуверенности.

Я направляю глаза на Луи и мой живот сжимается от количества алкоголя, попадающего в его худой организм, не способный выдержать такое.

Каждый его глоток — это будто последние остатки воды на Земле, которые ему удалось найти в пещере спустя неделю блужданий в пустыне. Мои ресницы шокировано вздрагивают, и я зажимаю руку Гарри, затаив дыхание.

Щеки Луи заполняются Джином и краснеют от повышенного градуса, который он не проглатывает, а хватает Аспен за затылок и врезается своими ртом в ее.

Моя челюсть отвисает, а желудок подпрыгивает, ударяясь в позвоночник. Гарри усмехается моей реакции, когда они цепляются языками, пока алкоголь стекает с подбородка Луи и какие-то остатки переливаются в рот Аспен.

Становится слишком душно в этом огромном пентхаусе. Мой мозг плавится, будто жарясь на раскаленной сковородке, из которой брызжут капли кипящего масла. Кожа горит, покрываясь красными пульсирующими пятнами по всему телу. Щеки наливаются жаром, будто по ним ударяет молния и из них поднимается пар, сдавливающий воздух вокруг.

Мои легкие отчаянно ищут каплю прохлады посреди перегретого воздуха, который литрами заливают в меня. Флуоресцентное освещение ю, мигающее каждую секунду, только усугубляет все и бьет по моей грудной клетке, нагревая каждую щель под ребрами.

Стены и пол словно начинают двигаться, сдавливая мои плечи и покачиваясь в воздухе, подожженном спичкой из сотни пламенных дыханий. Потолок мерцает в прожекторах, будто вышедших из строя и пытающихся вырваться наружу через окна синими лучами.

– Я трахаю Майами, мать вашу! – в пьяном состоянии орет Найл, забравшись на одну из колонок Marshal.

Толпа свистит и ликует, синхронно поднимая пластиковые стаканчики и выпивая из них.

– Где бутылка?! – спрашивает он и плавающим зрением пытается найти ее среди толпы, словно она спряталась от него.

Блондин раскачивается как лодка по волнам, тяжело наступая на технику, страдающую от каждого его движения.

– Здесь! – поднимает Аспен бутылку спиртного в воздух.

– О! Ты будешь моей ассистенткой! – ирландский смех прорывается из губ Найл, когда он навеселе тычет указательным пальцем в ее сторону.

Аспен кивает, обменявшись кокетливым взглядом с Луи, прежде чем он отпускает ее. Она приближается к колонке, на которой еле стоит блондин, расталкивая плечами тех, кто мешает ей. От ее элегантной походки остались только туфли, потому что ноги больше не принадлежат ее телу и спотыкаются на каждом шагу.

– Леди, приглашаю вас присоединиться помочь мне в пьянстве! – наклоняется Найл к ней и протягивает свою руку в знак помощи.

– Конечно, сэр! – хватается она за его ладонь.

Блондин неуклюже тянет ее на себя чуть не свалившись на задницу. Со второй попытки, в их смещавшемся смехе, ему удается поднять ее на колонку, когда она совершает толчкок, подпрыгнув на каблуках.

– Что нужно делать?! – спрашивает она с пьяной улыбкой растянутой до небес и пытается отдышаться.

– О, королева джина, не откажи мне в милости! – опускается он на одно колено, все еще удерживая ее за руку и целует кольцо подаренное Луи на безымянном пальце.

– Открывай рот! – усмехается она, сразу же понимая, что ему нужно.

Найл покорно исполняет ее просьбу, широко открывая рот и откидывает голову назад, высунув язык, готовый принять еще одну порцию алкоголя. Аспен заливает спиртное прямо ему в горло тонкой струей, и он большими глотками заглатывает ее, даже глазом не моргнув.

– Пей!

– Пей!

– Пей!

Восклицает хором толпа, вздымая кулаки вверх и рассекая ими по воздуху.

Найл исполняет их просьбу, не останавливаясь на начатом. Вены на его шее вздуваются, а лицо краснеет от того, что воздух больше не поступает в его легкие. Алкоголь попадает в его полость гораздо быстрее, чем он успевает делать глотки. Большая часть прозрачной жидкости рекой стекает по подбородку, постепенно переходя на его ключицы и грудь.

Я наблюдаю за тем, как его выпирающий кадык поднимается и опускается, когда он жадно глотает льющийся в горло алкоголь.

Будь Аспен трезвой, она бы уже перестала быть личной барменшей Найла. Но ее это только забавляет, и она безостановочно смеется, не осознавая возможных последствий, — как и все присутствующие.

Мое сердце колотится в испуге, и я несколько раз зажимаю руку Гарри, сигнализируя о предстоящей опасности.

– Идем, пока Найл захлебнулся! – чувствует он, как ситуация выходит из-под контроля и направляется вперед, ныряя в океан полный рыб.

Я перевожу взгляд на его спину покрытую рельефными мышцами, двигающимися при каждом шаге. Они кажутся тверже дерева и будто способны проломить одним ударом стены.

Свободной рукой он нервно проводит по волосам, пытаясь избавиться от впитавшейся в них жары, нахлынувшей словно облако пыли.

Ткань его футболки прилипает к спине, выделяя позвоночник и сжавшиеся мускулы на лопатках, в которых словно скапливается вся его злость, собирающаяся взорваться в любую секунду.

Гарри стремительно и грубо расталкивает каждого мешающего пьяного панка на пути. Я же извиняюсь вслед за бестактным поведением, зная, что он никогда не опустится до того, чтобы быть вежливым с теми, кого не знает.

Бесконечное количество плеч и тел сталкиваются со мной — здесь практически некуда наступить. Мне приходится постоянно поднимать и опускать глаза, чтобы под кружащимися стробоскопами не врезаться в кого-нибудь и не сбить человека с ног.

Гарри крепко сцепляет свои пальцы вокруг моей ладони и оборачивает голову каждый раз, когда я отстою из-за осторожности, с которой пытаюсь идти.

– Разойдитесь, блять, все нахуй! – требует он и свободной рукой толкает парня в спину.

– Ты охренел?! – раздражается парень, ставший его очередной жертвой, и недовольно смотрит на Гарри.

– Прости, пожалуйста, – извиняюсь я, быстро встав между ними.

Я чувствую нависшее напряжение, словно исходящие от их частиц, бьющих меня по спине.

– Засунь свои извинения себе в задницу, крошка, – грубит он мне.

– Что ты блять сказал? – от недоброжилательного тона Гарри по моему позвоночнику пробегает жар.

– Гарри, помни о Найле! Мы идем к нему! – тяну я его за собой, не позволяя скопившемуся гневу управлять его разумом.

Воздух в толпе оседает на легкие огнем, который не способен затушить даже огнетушитель. Я словно оказываюсь в закрытой душевой кабине и по моей коже хлещет кипяток, разъедая ее.

– Мы почти дошли! – выкрикиваю я, не отпуская его руку ни на секунду.

Я перевожу глаза на Найла, продолжающего пить содержимое бутылки. Его поведение напоминает мне золотистого ретривера, которому хозяин насыпал двойную порцию корма и разрешил искупаться в грязи.

Он делает последний глоток, показывая Аспен знак «стоп». Она останавливается, когда блондин поднимается и отходит на шаг.

– Я выебал Майами в задницу! – орет он, даже не стерев стекающий алкоголь с подбородка и капающий на его грудь.

Охваченный эйфорией, Найл стягивает с себя рубашку. Двигая под музыку блестящим от алкоголя накаченным торсом, он вертит ткань в воздухе, прежде чем швыряет ее в толпу. Куча девушек в визге ловят ее и разрывают на части, пытаясь оставить себе хоть кусок ткани, принадлежащей рок-звезде.

Он широко улыбается, глядя на то, как фанатки пытаются законно завоевать его вещь, наслаждаясь своей популярностью, даже в пьяном состоянии.

– Аспен, ты все еще моя ассистентка! – он хватает ее обеими руками за талию и притягивает к себе, скользя своими бедрами по ее.

– Хоран, соблюдай приличие! Она без пяти минут моя жена! – напоминает ему Луи, даже в пьяном состоянии думая лишь об Аспен и их будущем.

– Аспен нужно гульнуть напоследок, прежде чем брак станет для нее тюрьмой! – бежит Найл своими руками по ее бедрам и управляет ими.

– Только танцы, Найлер! Я люблю Луи! – обвивает его шею Аспен, все еще с бутылкой в руках, не позволяя зайти этому слишком далеко.

– Это твой последний шанс! Одумайся!

– Я тебе сейчас засуну бутылку в задницу, Хоран! – угрожает Луи, когда мы с Гарри приближаемся.

– Но! – восклицает Аспен, вдруг заметив меня.

Она сразу же перестает танцевать, отстранившись от Найла. Она ставит бутылку на колонку, больше не нуждаясь в ней. Наклонившись, она садится на ее край и протягивает руки, как маленький ребенок, ожидая помощи от Луи.

– Вы вовремя! – хихикает Оливия, забирая бутылку с колонки. – Выпьете?! – шатаясь, она подходит к нам и тычет ей прямо в грудь Гарри.

– Нет спасибо, – отказывается он, мягко отталкивая ее руку.

– Почему? – хмурятся ее брови, когда она с трудом пытается понять причину отказа.

– Не хотим быть пьяными.

– Вы слишком трезвые для этой вечеринки! Вы должны напиться! – протестует она, размахивая бутылкой, из которой брызжет алкоголь.

В какой-то момент она соскальзывает из ее рук и разбивается о пол. Оставшаяся жидкость растекается по осколкам, разлетевшимся во все стороны. Найл смеется, когда Оливия расширяет глаза, не понимая, как это получилось.

– Кажется алкоголь тоже против, чтобы мы становились пьяными, – говорю я, глядя на лужу.

– Ой! Найлер, ты остался без выпивки! – прижимает Оливия виновато ладони к щекам.

– Зато у меня есть ты, Лив! – он с легкостью спрыгивает с колонки и подходит к ней.

Забрасывая руку ей на плечи, он прижимается к ней своим голым торсом, от которого исходит жар, достигающий даже нас с Гарри.

Мы переглядываемся с ним, обменявшись теплыми улыбками, без добавления чего-то словесного, прежде чем поворачиваем головы на своих друзей.

– Я не буду помогать тебе выиграть в марафоне!

– Мы с Луи уже выиграли, – говорит Аспен, когда Луи держит ее за подмышки и поднимает, чтобы опустить на пол.

Меня это не удивляет, учитывая, какое количество времени они провели в постели за последние сутки после того, как Аспен добровольно согласилась стать его женой.

– Все равно никакого секса! – топает Лив ногой, ставя ультиматум.

Я усмехаюсь от ее непробиваемых стен, которые Найлу не удается разрушить. Но, по крайней мере, она не скидывает его руку — слишком пьяная, чтобы много двигаться.

– Подождите... – вдруг затыкает всех Аспен и подходит к нам с Гарри, таща за собой Луи, как игрушку по полу.

Она встает перед нами, сканируя меня и Стайлса с головы до ног, словно пытаясь понять, что не так. Ее затуманенный взгляд очень долго исследует нас, пока мерцающий неоновый свет не бьет по нашим скрепленным рукам, заставляя ее ахнуть.

– Вы держитесь за руки! – озвучивает она с удивлением и в тоже время теплым голосом, успокаивающим мое бьющее сердце.

Все взгляды мгновенно поворачиваются в нашу сторону и опускаются на руки. Гарри чуть крепче сжимает мои пальцы, пытаясь передать послание через кожное прикосновение и рассеивает все мои внутрение страхи, срывая эти сухие листья с веток, чтобы не повредить другие.

– Ты права. Мы держимся за руки, – подтверждает он, когда даже музыка замолкает, не собираясь становится препятствием.

– Значит, вы поговорили? – растягиваются ее губы в улыбке.

– Да. Теперь мы оба знаем правду, – киваю я.

Незажившая рана в сердце разрастается, но я держусь, не собираясь перед ними раскрывать занавес боли, которая останется только между мной и Гарри. Они не в состоянии осознавать действительность происходящего. Я не могу показать то, что разрушает меня до ненависти и отвращения к собственному телу, которое было использовано как предмет для мести. Это тоже самое, что снять свитер в холодную погоду и остаться абсолютно обнаженной посреди дождя, бьющего по поврежденной коже.

– Я рад, что все осталось позади. Я всегда был командой Ноерри, – улыбается Луи, оглядывая меня и Гарри.

– Вы теперь встречаетесь? – спрашивает Найл, не сдерживая свою улыбку.

– Почти. Мы идем к этому, – кивает Гарри, не скрывая своих намерений.

Я чувствую себя впервые в безопасности и что сделала правильный выбор, о котором не пожалею даже на смертном одре.

– Почему идете, а не уже вместе? – хмурится Аспен, поворачивая голову то на меня, то Гарри.

Она ожидает услышать от кого-то из нас ответ, как и все, но я молчу, не зная, как справиться с запутанными мыслями.

– Потому что Ноэль нужно время прийти в себя и принять меня окончательно. Я вел себя как кусок дерьма и такое отношение нелегко простить, – отвечает вместо меня Гарри, и я благодарно смотрю на него.

Ему не стыдно признать свою вину перед другими. Он не прячет голову в песок и не водит никого в заблуждение.

– Ты такой милый... Даже как-то не по себе... – проговаривает Оливия заплетающимся языком.

– Я не собираюсь менять свое поведение и становится другим.

– Никто этого не ждет, – пожимает Луи плечами, ничего плохого не имея в виду, но Гарри воспринимает это иным образом.

– Я знаю, что вы меня ненавидите. Но я такой, какой есть, – смотрит он на наши руки, отвлекая себя и не позволяя им увидеть проскользнувшую грусть в его глазах.

– Эй! Что за ерунду ты несешь, приятель? Тебя никто не ненавидит. У тебя лишь сложный характер, но мы это и любим в тебе, – хлопает Луи Гарри по плечу, оказывая поддержку.

– Вы любите меня? – поднимает он голову и подозрительно смотрит на них, пытаясь держаться за спокойным выражением.

– Конечно блять мы любим тебя, чувак! Я тем более! Что за ебаные сомнения!? – восклицает Найл.

– Может быть я тоже вас люблю. Совсем немного. Процентов на пятнадцать, – бормочет он, вызывая у всех смех.

– Уже что-то, – хихикает Аспен.

– Мы должны выпить за вас! Сейчас же! – загорается Оливия.

Я вздыхаю, а Гарри прикусывает нижнюю губу, когда между нашими ладонями словно появляется солнце, греющее неуверенность, которая окутывает нас. Он зажимает мою руку, а я его, используя этот молчаливый диалог через прикосновения, помогающие нам поддерживать друг друга.

– Сначала мы бы хотели кое-что спросить у тебя, Лив, и у тебя, Найлер, – говорю я, глядя на них через плечо Аспен.

– Спрашивай, – подталкивает меня Оливия.

– Я бы хотела, чтобы ночью Гарри был со мной. Это очень важно для меня. И он предложил остаться у него. Поэтому не могла бы ты разрешить Найлу переночевать с тобой? – я умоляюще смотрю на нее, а затем на блондина. – И ты, Найлер, если, против скажи. Мы не хотим пренебрегать вашим комфортом. Но уверяю, что мы не просим об этом ради того, чтобы заняться сексом. Дело в физическом присутствии.

– Я всегда готов помочь развитию ваших отношений, звезда моя. Но наш контракт жениться в двадцать три все еще остается в силе, – согласие Найла сбрасывает тяжелый груз с моих плеч.

Я облегчено выдыхаю, благодарная ему за понимание и то, что он не использует пошлые шутки, несмотря на свое нетрезвое состояние.

– Конечно ты можешь остаться с Гарри. Найл поспит на полу возле моей кровати, – соглашается Оливия.

– Я похож на собаку, чтобы спать на полу? – вскидывает он брови, вопросительно глядя на нее.

– Ты еще тот кабель, – гордо задирает Лив нос.

– У меня будет болеть спина, и я замерзну, – надувает Найлер губы.

– Не скули. Я кину тебе одеяло.

– Ты жестокая женщина. Тебе явно не хватает секса со мной, – игривость блондина возвращается и он накручивает указательным пальцем прядь ее волос.

Она закатывает глаза и сбрасывает его руку, отойдя от него. Ее упрямство и непоколебимость только еще больше заводят Найла вместо того, чтобы оттолкнуть. Ему нравится эта гонка, и он не остановится, пока не добьется победы. Ведь запретный плод всегда слаще любой другой ягоды, и лишь самые выносливые могут ее попробовать.

Найлер ухмыляется на ее отстраненность, заводящую его внутренний мотор на полную мощность. Облизнув губы, он возбужденно сканирует голубыми глазами ее фигуру, попавшую под свет прожекторов и останавливается на ее заднице.

– Вы ведь не собираетесь уже уходить, Но? – берет меня Аспен за свободную руку и смотрит на меня большими глазами.

– Я устала, – цепляюсь я своими пальцами за ее.

– Блин, я рассчитывала на несколько грязных танцев с тобой, – оттопыривает она нижнюю губу.

– Прости. Мы обязательно наверстаем упущенное в следующий раз.

– Никто никуда не идет, пока мы не выпьем за ваши будущие отношения! – предупреждает громко Найл и оказывается позади меня и Гарри, забрасывая руки на наши плечи.

– Мы уходим, – предупреждает Гарри.

– Твоего мнения никто не спрашивал. Ты выпьешь, – утверждает Найл, когда от его тела исходит жар, нагревающий мою кожу.

Его рука на моих плечах становится слишком тяжелой, словно выпитый им алкоголь осел в ней лишним весом.

– Тебе пора остановиться, пока ты в обморок не грохнулся, – настаивает на своем Гарри.

– Ой, Стайлс, а что это у тебя в руке? – переводит Найл свои глаза на коричневый блокнот с коварной улыбкой.

– Мой песенник, – с неохотой отвечает Гарри.

Губы Найла искривляются еще шире, явно имея преимущество, которым он собирается воспользоваться.

– Заезда моя, ты что-то видела? – поворачивает Найл голову в мою сторону с ухмылкой.

Блондин не собирается останавливаться, и я чувствую, как Гарри сильнее сжимает мою руку.

– Да. Песню, которую он мне написал, – киваю я.

– Надо же, – протягивает Найл. – И как она называется?

– Last First Kiss.

Я уже чувствую приближающийся шторм, видя, как Гарри напрягается и бросает убийственный взгляд на своего лучшего друга.

– А тебе знакома строчка: Her name is Noel, I have a dream about her?

– Нет, – качаю я головой и хмурюсь.

– Позволь мне спеть теб...

– Блять ладно! Мы идем выпить! – перебивает его Гарри.

– Ура! – визжит Аспен, прыгнув на месте от восторга, когда опускает мою руку.

Я смотрю на Гарри с растерянным и озадаченным выражением лица. Слишком довольная улыбка Найла и строчка, сорвавшаяся с его губ, вызывают подозрения и словно толкают меня к стене. Тревожное осознание подсказывает мне, что это не выдуманный текст. Эти слова написаны на страницах блокнота Гарри, который он сжимает пальцами, будто боится, что я выхвачу его и увижу чего не должна.

Но я этого не сделаю.

– За дело! – Найл хлопает меня и Гарри по плечам, толкая в сторону Зейна с Нурой, разделяющих свое одиночество вдвоем.

Мы впятером направляемся к диванам, и я вижу, как Гарри что-то бормочет, пока музыка заглушает его голос. Я без труда читаю по его губам слова, вылетающие с них, как вырванные из тетради листы. Ничего приличного оттуда не выходит — только маты, такие же яркие и пестрые, как радуга во время солнечного дождя.

– Зейн, наливай! – перекрикивает Найл бит.

– Ты уже и так пьяный. В тебя столько не влезет, – отрывает Зейн глаза от светящегося экрана и смотрит на блондина, висящего на мне и Гарри.

– Это будет моя финальная рюмка на сегодня! Есть отличный повод!

– Что еще за повод?! – усмехается Нура, перестав печатать, и поднимает голову.

– Гарри и Ноэль скоро вступят в отношения! – восклицает Аспен с улыбкой, плюхнувшись на пустующий белый кожаный диван.

Через секунду Луи занимает свободное место рядом с ней. Расположив руки на ее талии, ловким движением он усаживает ее себе на колени, словно это единственное место, где ей позволено сидеть.

Аспен светится от счастья, ярче чем стробоскопы, когда обвивает его шею, создавая кольцо — почти такое же, как на ее пальце.

Этого достаточно, чтобы я тоже улыбнулась и почувствовала ее безопасность рядом с правильным человеком, посланным ей самими небесами.

И даже несчастная трехлетняя разница в возрасте никогда не была для них помехой. Луи не позволял себе лишнего до ее шестнадцатилетия, и это одно из доказательств его безграничной любви к ней.

– Вы держитесь за руки! – замечает внезапно Нура и радостно тычет в нас указательным пальцем.

Зейн резко переводит свои напуганные глаза на меня и Гарри. Его спина напрягается, словно чувствуя приближающуюся опасность среди пустого шоссе.

Он быстро опускает взгляд на наши скрепленные руки и кожа на его лице бледнеет. Чувство вины захлестывает его в синем неоновом свете, за которым он надеется скрыться, но ему это не удается.

Он смотрит на наши руки дольше, чем остальные, словно пытаясь разглядеть детали и убедиться в действительности увиденного.

– Ноэль, мы можем поговорить? – вдруг спрашивает он, поражая меня настолько, что я перестаю дышать.

– В другой раз, Зейн, – отвечает вместо меня Гарри и ободряюще смотрит на него, определенно догадываясь о тех вещах, которые остаются для меня неизведанными.

– Но я должен....

– Разговоры оставим на потом! – не дает ему договорить Оливия.

Зейн открывает рот, чтобы выдавить из себя то, что собралось у него под грудью. Но когда поднимает глаза на меня, тут же замолкает и опускает голову. Он прячется в тени своих мыслей, грызущих его слишком глубоко, чтобы выпутаться из паутины, в которую он сам себя загнал.

– Хорошо. Я налью, и мы выпьем, – говорит он, глядя в пол и хватая бутылку со столика.

Какое-то странное чувство овладевает мной в это мгновение. Я не могу перестать смотреть на его движения — в них сквозит нервозность, от которой едва заметно дрожат его пальцы.

– Вы что, ушли от нас, чтобы переписываться с кем-то? – спрашивает Луи, откинувшись на спинку дивана и потянув за собой Аспен.

– Мы переписывались друг с другом, – сбрасывает Нура ноги с дивана, принимая сидячее положение, чтобы лучше видеть остальных.

Гарри с ослепляющей самоуверенностью и не сдержанной кривой ухмылкой смотрит на меня взглядом, в котором читается «я был прав, а ты проиграла».

Я закатываю глаза, борясь с желанием показать ему средний палец. Но вместо жестовой демонстрации, я лишь смотрю на него — так пристально, чтобы он без труда прочел все предназначенное исключительно для его зеленых глаз.

Мои ресницы выстреливают, короткое послание, которое удается понять только ему: «Пошел ты, ебучий Гарри Стайлс».

Но вместо того чтобы удивиться, он только шире улыбается. С самодовольной нежностью, он поднимает наши переплетенные ладони и медленно целует мои пальцы, словно утешая меня подобным образом.

– Я не обиделась, – утверждаю я.

– Разве? – вздергивает он бровью, отлепляя свои губы от моей кожи.

– Конечно нет.

– Ммм, тогда с тебя шоколадный коктейль, – подмигивает он и опускает наши руки.

– На что вам рот, если вы не можете им пользоваться? – усмехается Найл, все еще обнимая меня и Гарри за плечи.

– Нам просто нравится быть вместе и молчать, – пожимает Нура плечами, положив ладонь на колено Зейна без скрытого подтекста, потому что не замечает его подавленность.

Зейн в это время откручивает крышку с бутылки и разливает прозрачную жидкость по новым пластиковым красным стаканчикам. Брызги текилы летят во все стороны, когда он сжимает челюсть, пытаясь сдержать то, что вредит ему.

Он все еще смотрит на нас, но не с какой-то подозрительной злостью и ревностью, а с самобичеванием, отражающимся в каждом его движении.

В чем он себя винит и главное за что?

– Можем пить, – с треском ставит он бутылку, прочистив неловко горло.

– Давайте, – подгоняет нас Луи.

– Держи, принцесса, – берет со стола Гарри стаканчик со спиртным и протягивает его мне.

– Спасибо, – благодарю я и забираю алкоголь, задевая своими пальцами его.

– За Ноерри! – восклицает Найл, когда все сжимают красный пластик.

– За Ноерри! – подхватывают остальные, с восторгом сталкиваясь стаканчиками и только Зейн тихо бормочет себе под нос этот короткий тост.

Гарри переглядывается со мной, подарив очередную улыбку, и мы одновременно выпиваем за наше будущее, вливая обжигающую жидкость в желудок. Горло нагреваются, когда я проглатываю крепкий алкоголь, сводящий скулы.

На какое-то мгновение мой язык немеет, и я изо всех сил пытаюсь сдержаться, чтобы не сморщиться, но у меня ничего не выходит. Я даже не допиваю содержимое и ставлю стакан на стеклянный столик раньше остальных.

Моя кровь начинает циркулировать быстрее. Жар, собравшийся в животе, словно каучуковый мячик прыгает в разные стороны, скитаясь между желудком и горлом. Я чувствую, как горю внутри и снаружи, когда огненный воздух попавший в мои легкие лишь ухудшает ситуацию.

– Ты в порядке? – спрашивает Гарри, отбросив на стол пустой стакан, по внутренним стенкам которого стекают капли.

– Да, это была лишняя рюмка.

– Теперь можете идти. Но только без глупостей, – шутит Найл, отходя от нас на шаг.

– Ты уверен, что справишься? – смотрит на него Гарри.

– Вчерашний день закончился. Наступило уже завтра. Так что я более-чем в порядке.

– Ты нам не расскажешь, что случилось с тобой?– спрашивает Оливия, сидя на диване и ковыряя ногти с опущенной головой, чтобы скрыть свое беспокойство за него.

– Тебе разве не все равно? – приземляется Найл между Нурой и Зейном.

Он разваливается на диване и расслабленно запрокидывает голову на изголовье, разглядывая мерцающие стробоскопы на потолке.

– Если я спрашиваю, значит нет, – бормочет она.

Мы все молчим в ожидании, не вмешиваясь только, чтобы не разбить этот треснутый стакан вдребезги.

– Ребят, а ведь здорово я навалял придурку, который обозвал Ноэль шлюхой? – переводит внезапно Найл тему.

Мои глаза в ужасе расширяются, потому что  Гарри совершенно не в курсе данного события.

– Какого хрена кто-то назвал тебя шлюхой? – сердито спрашивает Гарри.

Исходящий от него гнев бьет по мне словно острые куски льда, протыкающие кожу.

– Не волнуйся, Стайлс, Хоран разукрасил ему лицо вместо тебя, – объявляет Луи.

– Где он? – строгим тоном спрашивает Гарри и внимательно изучает каждого из присутствующих парней.

Его грудь быстро поднимается и опускается от скопившегося перевозбужденного гнева. Он словно всасывает весь воздух в гостиной, когда цвет его глаз темнеет настолько, что превращается в густое, вязкое болото.

– Найлер заступился за меня. Второй раз этого не нужно делать, – я делаю шаг вперед и загораживаю вид, чтобы он не натворил глупости, которые могут оттолкнуть меня.

– Хорошо, – Гарри закрывает глаза и глубоко вдыхает, пытаясь успокоить свои нервы.

– Если ты не веришь, то взгляни на мой кулак, – зажимает Найл руку и поднимает ее вверх, чтобы все видели следы поврежденных костяшек.

Я знаю, что подобным образом он пытается отвлечь всех от себя, но он делает это совершенно несправедливо, когда дергает за ниточки уязвимые места своего лучшего друга.

– Гарри, ты как? – спрашиваю взволнованно я, мечась глазами по его сжавшейся челюсти.

– Я не умею сдерживаться, прости, – извиняется он и открывает свои глаза.

– Я знаю, – улыбаюсь слегка я, пытаясь сгладить обстановку, когда мое сердце выскакивает из груди.

Затем я поворачиваю голову через плечо и устремляю недовольный взгляд на блондина.

– Спасибо, Найлер, – я показываю ему средний, после чего хватаю со стола фотографию, на которой изображены мы с Гарри, не собираясь оставлять ее здесь.

– И я тебя люблю, звезда моя, – ухмыляется он, опустив руку.

– Спокойной ночи, – обращаюсь я ко всем, прежде чем тяну Гарри обратно к лестнице.

– Сладких снов, Но! – громко говорит Аспен в след.

Подниматься по лестнице оказывается гораздо легче, чем спускаться по ней. Музыка постепенно отдаляется, растворяясь в синем неоновом свете. Я иду впереди, а Гарри — позади, словно защищая меня от того, что творится внизу. Люди, выстроившиеся у перил, не обращают на нас внимания. Они слишком пьяные, чтобы понять, кто мы, и слишком занятые грязными поцелуями, звуки которых доносятся до наших ушей.

Я не испытываю никакого волнения до тех пор, пока мы не поднимаемся на второй этаж и не идем по коридору с белыми стенами. Мои пальцы крепче сжимаются вокруг Гарри, когда мы минуем закрытые огромные двери, куда никто не может попасть, чтобы уединиться.

– Почему Зейн хотел поговорить со мной? – спрашиваю я, когда мы заворачиваем, словно шагая по лабиринту.

Это слишком огромное место для нас двоих, но я чувствую себя намного лучше, когда воздух перестает давить на плечи и больше не обжигает легкие.

– Думаю, он испытывает вину, – отвечает Гарри, когда мы добираемся до его с Найлом комнаты, куда не попадает неоновый свет.

– За что? – хмурюсь я.

– За наркотики.

Сказанное им заставляет меня превратиться в неподвижный камень. Упоминание о веществе, поспособствовавшем негативному прошлому, словно тень за спиной прилипает ко мне, не собираясь исчезать даже во тьме.

Я чувствую, как холод проскальзывает по моей спине, будто ледяная капля медленно стекает по коже. Реальность обрушивается на меня, словно сорванный шифер с крыши из-за ветра, разрезая мое тело на части.

Зейн все знает.

Он принимал в этом участие.

Поэтому он ворвался в ванную, когда Гарри собирался мне все рассказать.

Мне не нужны ни комментарии и ни подсказки, чтобы догадаться. Достаточно того, что Гарри упомянул о веществе, лишившем меня памяти и разрушившем мою жизнь, словно подорванное здание, пыль которого осела на весь город.

– Думаешь, он дал Джошу наркотики? – с болью в груди спрашиваю я.

– Зейн всегда продавал травку и наркотики. Он не мог знать, зачем они нужны другим. Он бы никогда не принял участие в насилие над девушкой, – Гарри замолкает и лезет большим и указательным пальцем в задний карман своих джинсов, пока остальными держит песенник.

Я вздыхаю смесь разочарования, смешавшуюся в легких с гарью, осевшей на них, словно куски пепла, прилетевшие после пожара.

Я отвлекаю себя, опустив глаза на черно-белую фотографию между своими пальцами. Мы с Гарри выглядим гораздо счастливее, чем сейчас, хотя запечатленное на снимке событие произошло всего несколько часов назад.

Удивительно, как резко и неожиданно жизнь может перевернуться за считанные часы, изменив то, что еще недавно казалось невозможным. Боль превратилась в минутные стрелки, а радость — в секунды, которые невозможно удержать: они мчатся слишком быстро, чтобы иметь шанс остановить их на время, которого никогда не бывает достаточно.

– Я видел, как он пожирал наши руки виноватым взглядом. Ему явно есть, что сказать тебе, – говорит Гарри и вынимает ключ от двери, проталкивая его в замочную скважину.

– Откуда ты знаешь, что именно Зейн дал наркотики Джошу? – тихо спрашиваю я, большим пальцем поглаживая фотографию, ставшую для меня утешением в этот вечер.

– Потому что я несколько раз был свидетелем того, как Зейн передает маленькие пакетики с белым порошком Джошу. Нетрудно догадаться, что он — косвенная причина того, что в твоем коктейле оказался кокаин, – отвечает Гарри, совершая два оборота ключом, от чего раздается два щелчка.

Я молчу, пропуская через себя очередной удар, к которому не была готова.

– Принцесса, Зейн не намеренно это сделал, – Гарри оставляет ключ в двери и нежно обхватывает ладонями мое лицо, поднимая его. – Хоть он и мизантроп, но это не относится к тебе.

– Хорошо, – киваю я, глядя в его глаза и обхватываю пальцами его татуированные запястья, сжимая их. – А теперь открывай дверь. Мне надоел этот чертов шум.

Гарри усмехается и отходит от меня, схватившись за золотую изогнутую ручку, идеально контрастирующую с дверью выкрашенной в цвет слоновой кости. Он открывает ее на распашку и ждет, когда я зайду первой, не смея делать шаг внутрь.

Его манеры воздействуют на мое сердце, обклеивая шрамы пластырем. Я иду вперед и в дверном проеме намеренно поворачиваюсь к Гарри лицом, задевая своего упругой грудью его твердую. Электрические разряды проскальзывают между нами даже сквозь одежду, когда мы сталкиваемся на одной линии, прежде чем я проскальзываю в помещение, где не горит свет.

Моя кожа сразу же чувствует облегчение из-за чистого и прохладного морского воздуха, идущего из открытого панорамного окна. Раздвинутые темные шторы позволяют лунному свету, смешанному со звездным сиянием проникать в комнату и серебристым отблеском ложиться на чистый мраморный пол.

Я вдыхаю полной грудью крупицы песка и запах океана, волны которого тихо напевают. Дверь за моей спиной захлопывается и через секунду загорается белый свет, от которого я вздрагиваю.

Обернувшись, я вижу Гарри, стоящего у включателя и улыбающегося мне. Я улыбаюсь в ответ и чувствую трепет где-то внизу в животе. Сплетая пальцы рук перед собой, я поджимаю губы и начинаю разглядывать декор огромной комнаты. Высокие белоснежные потолки кружат голову, а кремовые стены визуально расширяют пространство. Но самое удивительное это невероятных размеров кровать, от которой мои глаза расширяются.

– В нашей спальне с Оливией кровать в два раза меньше.

– Найл любит экспериментировать с позами в сексе, поэтому предпочел выбрать спальное место по шире, – объясняет Гарри и кладет свой коричневый блокнот на столик молочного цвета, окруженный кремовым диваном с мягкими квадратными подушками.

– Меня успокаивает то, что он еще не успел затащить сюда ни одну из своих жертв, – разглядываю я различные извращенные картины с женщинами и мужчинами в стиле ню.

– Я бы убил его, если бы он попытался, – говорит Гарри и подходит ко мне сзади, прижимаясь своей грудью к моей спине и обвивая руками мою шею.

Внутри меня все вздрагивает, от того насколько он близко. Его щека касается моей — теплая и мягкая, словно одеяло, в котором моя кожа утопает.

Дорогой запах его духов Tom Ford, окутывает меня и сердце начинает биться быстрее, когда ноты табака и ванили проникают в голову.

Я опускаю глаза на его татуированные предплечья, упирающиеся в мою верхнюю грудь и чувствую каждый изгиб мышц, задевающих кожу.

– Покажи мне ванную, – оборачиваю я голову через плечо, когда мои ноги становятся свинцовыми и задеваю своими губами его подбородок.

– Мы можем просто лечь и смотреть всю ночь «Отчаянных Домохозяек», – предлагает он то, от чего биение моего сердца удваивается.

– Солнце, я ценю твое беспокойство о моем теле, но предстать перед друг другом обнаженными — это то, что мне сейчас нужно, чтобы исцелиться.

Я поднимаю руки, упираясь локтями в свой живот и обхватывая его предплечья, глядя в два изумруда, которые мне бы всегда хотелось носить под сердцем.

– Но, если ты не готов, я не буду заставлять тебя жертвовать ради меня своим телом.

Я бы никогда не воспользовалась его наготой ради собственного утешения.

– Я хочу этого безумно. Но я боюсь навредить тебе еще больше, когда мы оба окажемся без одежды.

– Ты сделаешь мне больно только если все это окажется чертовой шуткой.

– Это не шутка, – качает он головой. – Я весь твой, принцесса.

– Спасибо, – целую я его в щеку и выскальзываю из объятий.

Я оставляю фотографию лежать на кровати и беру его за руку, заметив у стены приоткрытую дверь. Направившись вместе с ним к ней, я толкаю ее плечом, и она тихо открывается.

Ванная оказывается гораздо просторнее, чем я ожидала. Мягкий свет льется из потолка, отражаясь от светлого мрамора на полу и стенах. Все выглядит слишком аккуратно и спокойно, будто это не часть дома, а дорогой номер в отеле. Совсем не похоже, что ей пользуются одновременно двое парней. Тут подозрительно чисто, особенно для такого неряшливого человека, как Найл.

– Это самая большая ванная, которую я когда-либо видела, – говорю я и тяну Гарри внутрь.

Справа тянется длинная столешница с двумя раковинами и огромным зеркалом, в котором отражается почти вся комната. Чуть дальше за стеклянной перегородкой видна душевая, а слева стоит большая ванна с темным краном рядом.

Стук моих каблуков громко отдаются по гладкому полу. Здесь тихо и прохладно, и после всего шума за пределами комнаты это ощущается почти нереально.

– Разве у вас с Оливией не такая же? – издает смешок Гарри позади.

– Совершенно нет, – качаю я головой, любуясь красотой стеклянного душа, на котором нет ни единых следов отпечатков пальцев.

Стиль ванной превосходен до такой степени, что у меня почти наэлектризовываются волосы от ее красоты. Маленькие лампочки, рассыпанные по потолку, словно звезды на ночном небе, заставляют меня на мгновение почувствовать, будто мы находимся в открытом пространстве.

А декоративные растения в душевой дают ощущение контакта с природой, от которой люди почему-то пытаются бежать.

Я улыбаюсь и оборачиваюсь к Гарри. Меня встречает ухмылка, но уголки наших губ тают, как последний снег перед весной, когда наши взгляды сталкиваются.

– Мы справимся, – шепчу я и прижимаюсь своим лбом к его.

– Я буду очень осторожным, – тихо говорит он, располагая руки на моей талии.

– Я верю тебе.

•

Noerry одержали победу! У них будут отношения, и это не спойлер, а факт!

Здесь не будет ни секса ни поцелуев до тех пор, пока они не станут официально парой. Я устала от подобных фанфиков, где у них сильные чувства, но при этом они не вместе, потому что «лучше» этого. Извините, но я буду придерживаться реальности и обозначу цену нашего с вами женского и мужского достоинства.

Это правильные вещи, которые должны присутствовать в реальной жизни. Только если не в случаях, когда вы просто хотите потрахаться из-за длительного отсутствия партнера. Знайте себе цену черт возьми и не позволяйте кому-то управлять вашим телом. Потому что парень или будь то девушка, которые действительно что-то испытывают к вам — не будут отрекаться от однополых или разнополых отношений. Любви достойны все и неважно, какая у вас ориентация!

Spotify: HOLYDAY1DTikTok: HOLYDAY1DInsta: holyday1d/rockme_official_Twitter: HOLYDAY1D

С любовью, ваша Надя хх