45

!!!Включите выше Mayday Parade «Anywhere but Here» как только увидите [*]. Прочувствуйте этот момент!!!

~ Синяки на запястьях, барабанное соло, ночная клятва~

•

Нынешние дни, Майами, штат Флорида, 09:00 утра.

Луи Томлинсон

Сквозь сон, укутанный в белые шелковые простыни, я чувствую рядом с собой мимолетное движение теплой кожи. Кровать скрипит, когда маленькое голое тело прижимается ко мне.

Солнечные лучи, пробирающиеся сквозь щель в шторах, падают на мое лицо, обжигая щеки, лоб и шею. От них кожа постепенно нагревается, будто под раскаленными углями, и я двигаю головой, пытаясь спрятаться от любого признака утра.

Аспен стонет, когда я снова дергаюсь. Она раскидывается на мне, как морская звезда.

Ее ноги обвиваются вокруг моих, как крепкие веревки, не дающие вырваться. Я замираю, чтобы окончательно не разбудить ее после активной ночи, которую мы провели в разных позах и на каждой твердой поверхности комнаты.

Бессонная ночь понесла за собой последствия. Все мои мышцы жутко болят, словно я не сходил с беговой дорожки и бесконечно поднимал штангу. Тело ломит так, будто я вспахивал на поле землю, как проклятый, и теперь требует покоя хотя бы несколько дней.

Спустя пару минут солнце поднимается выше и, будто нарочно, пытается выжечь мою кожу и татуировки, не прикрытые простыней и телом Аспен. Я напрягаю все силы, чтобы снова уснуть, несмотря на то, что будто нахожусь в самом жерле вулкана. Но быстро проигрываю, когда темнота рассеивается, уступая место оранжевым и желтым пятнам, пока мои веки все еще закрыты.

Я с трудом моргаю, чувствуя себя мешком дерьма, которому место на помойке.

Самое прекрасное создание согревает мое тело и темные мысли, стремящиеся прорваться в голову, чтобы захватить разум в заложники.

Ее правая щека прижата к моему плечу, а нос уткнулся в шею, словно зарывшись в нору, чтобы спрятаться от любого луча света. Розовые губы приоткрыты, когда она медленно дышит в изгиб моей кожи. Светлые ресница слабо подрагивают, пока ей снится сон, в котором, я надеюсь, дарю ей все о чем она мечтает.

Аккуратно, почти невесомо, провожу татуированными пальцами по ее вьющимся карамельным волосам рассыпавшимся вдоль обнаженной загорелой спины. Она украшена татуировкой красного дракона, охватывающего ее лопатки, позвоночник и поясницу. Половина рисунка спрятана за хлопковой простыней, прикрывающей ее нижнюю часть тела.

– Луи, прекрати, – хихикает она утренним голосом, дернув своим красивым маленьким носиком.

– Неа, – отказываюсь я от пытки не трогать ее и скольжу подушечками пальцев по позвоночнику.

Она вздрагивает от легкой волны, которую я посылаю и тихо смеется.

– Мне щекотно. И ты мешаешь мне спать, – ее голос хриплый, словно треск веток в костре.

Мои уши напиваются ее трепетным хихиканьем, посылающим вибрацию по моей шее. И я конечно же не слушаю ее просьбы и рисую знаки бесконечности на голой коже, нуждаясь в этом, как рыба в воде.

Аспен прыскает от смеха и обвивает обеими руками мои предплечья, пытаясь меня остановить. Ее глаза попрежнему закрыты, но на губах та самая улыбка только проснувшегося жаворонка.

Она всегда встает раньше меня и бодрствуя, направляется в первую попавшуюся кофейню, что открывается с утра, и приносит нам латте. Мы никогда не пьем его горячим — только остывшим, потому что еще полчаса заставляем кровать шататься от утреннего ритуала.

После вчерашнего звонка, поступившего Аспен от отца и матери солнечный день в Майами превратился в ураган. Он снес все на своем пути, оставив лишь обломки, которые я всю ночь пытался склеить, чтобы собрать раненую душу Аспен.

Как только первая слеза скатилась с ее щеки — я почувствовал вину, режущую меня ножом по грудной клетке.

Я оказался беспомощным куском пазла, который нашли под диваном после того, как коробку с остальными деталями давно выбросили, — когда пытался остановить ее плач. Это было так же тяжело, как добиться уважения от отца, которого я никогда не получал.

Вчера на пляже мне казалось, что я не справлюсь и не смогу остановить то, что началось из-за ее родителей. Но мне чертовски повезло, что Ноэль оказалась рядом и помогла нам обоим не потеряться среди воспоминаний.

Я ненавижу, когда Аспен ломается из-за прошлого. Это убивает меня сильнее всего на свете. Для этого даже не нужно холодное оружие — одна ее слезинка и я уже труп.

Я каждый чертов день съедаю себя изнутри за то, что она плачет. Я был, есть и буду главной причиной ее слез, даже несмотря на то, что она отрицает этот факт, обвиняя во всем своих родителей. Но как я могу считать себя достойным быть с ней, если из- за меня она лишилась семьи и дома?

Это ноша всю жизнь будет преследовать меня и оседать на плечи. Я никогда не смерюсь с тем, что произошло и как это повлияло на нас. Прошлое всегда возвращается и вчерашний звонок тому доказательство.

Погрузившись в себя, я сжимаю челюсть и прекращаю гладить ее, уставившись в бежевую стену с картиной, полной обнаженных женщин, висящей прямо над туалетным столиком. Я не вникаю в детали, а испепеляю взглядом точку, на которой концентрируюсь.

– Малыш, ты почему остановился? – голова Аспен отрывается от моего плеча и ее голубые глаза находят мои.

Я вижу, как на ее лице проступает беспокойство, когда она читает во мне то, что не должна была увидеть.

– Прости мен...

– Нет, – тут же перебивает она и качает головой.

– Детка, прошу, прости м...

– Нет, – не дает она мне договорить и продолжает мотать головой.

– Но, Аспен, я виноват перед тобой больше всех, – вздыхаю я и опускаю руки на ее поясницу, прикасаясь к горячей коже.

– Не смей винить себя. Даже не думай, Луи.

Она тут же обхватывает ладонями мои щетинистые щеки, приподнимаясь и упираясь локтями на мою худощавую грудь.

– Как мне не думать, что я не виноват, если из-за меня ты даже не можешь поехать к себе домой? – голос становится таким же грустным, как и глаза, в которых отражается внутреннее состояние.

– Это больше не мой дом. В нем нет людей, которые меня любят, и ты это прекрасно знаешь, – ее стеклянные глаза бегают с одного моего глаза к другому, когда мягкие пальцы вцепляются в мое лицо, как будто боятся, что я исчезну.

– А что, если бы меня не было бы в твоей жизни? Если бы я не появился? Думаешь, все было бы также?

Ее лицо застывает, а глаза разочаровано дрожат, заполняясь прозрачной пеленой.

Самое худшее то, что это прошлое, пытающееся расковырять раны, которые еще не успели зажить и только покрылись защитной коркой.

– Я не хочу, чтобы ты винил себя из-за них. Я осознанно ушла из дому, выбрав тебя, – ее большие пальцы заботливо проводят по моим скулам.

– Я знаю. Но они твоя семья.

– Нет. Ты моя семья.

Она произносит это с такой значимостью во взгляде, что мой желудок сжимается.

– Только ты, – шепчет она, задевая своими губами мои.

– Боже, я люблю тебя, детка, – даже этого признания недостаточно, чтобы выразить, насколько сильно она влияет на мое сердце.

Любовь – это слишком простое слово. К ней я чувствую нечто куда большее, чем способна представить Вселенная.

Я даже не знаю, в каком месте бы оказался, если бы не она. Я не вижу себя без нее. Она — это все, о чем я когда-либо мечтал. Я принял сторону хорошего рокера, а не плохого, как Гарри и Найл, которые выбрасывают девушек, словно окурки от сигарет.

У меня никогда не было такого сценария, несмотря на то, что отец внушал мне иные правила.

Деньги и слава должны портить людей, превращать их в наглых животных, думающих о сексе со случайной фанаткой. Но я выбрал другой путь, потому что рядом со мной Аспен.

Она — единственная, кто поверила в силу моего таланта. Она всегда принимала мою сторону, несмотря на то, что все были против меня. Даже мой собственный отец, с которым я оборвал связь после окончания школы, никогда не поддерживал меня. Я всегда был сам по себе, никому ненужный — сплошное надоедливое пятно на полу, об которое лишь вытирали ноги.

Но все изменилось с тех пор, как я наткнулся на ту, которая стала моим воздухом, моей музыкой и моим роком.

– Я люблю тебя намного сильнее, – дразнит она, потеревшись своим носом о мой, прежде чем дарит мне легкий поцелуй в губы.

– Готов поспорить на миллион долларов, что я люблю тебя больше, чем ты меня, – улыбаюсь я и соскальзываю руками к ее талии.

– Не спорь, Томлинсон, все равно проиграешь, – ее улыбка снова возвращается и светит ярче самого солнца.

– Как скажешь, – соглашаюсь я, зная, что она не уступит.

Она манит меня, как единственный сияющая звезда среди темных туч. Я тянусь к ней, воссоединяя наши уста в медленном утреннем поцелуе, вперемешку с несвежим дыханием, на которое мне абсолютно плевать.

Ее мягкие губы отключают мой не проснувшийся мозг, и глаза закрываются будто под гипнозом. Мой рот словно прикасается к растаявшему мороженому, двигаясь в противоположном направлении от сладости, которая сводит меня с ума.

Ее губы прижимающиеся к моим, будто дарят мне новую жизнь. Моя внутренняя батарея наполняется энергией, словно она — то самое зарядное устройство, без которого я не способен функционировать.

Ее небольшая грудь прижимается ко мне, и я чувствую холод на коже от металла на ее сосках. Горизонтальный пирсинг аккуратно проходит сквозь ее розовую выпуклую кожу в самом чувствительном месте и это не может не вызывать реакцию в моем организме.

Мои руки скользят по ее изгибам и пробираются под простынь, спутавшуюся между нашими телами. Я добираюсь до ее попы и мну упругую кожу между пальцами.

Аспен стонет и вибрация ее голоса отзывается на моих губах. Я ловлю поток греющего воздуха, впуская его в легкие. Наши языки сливаются в ритме аккордов, которые вертятся в моей голове, и я пробираюсь глубже, чтобы сочинить мелодию.

– Мм, Луи, который час? – спрашивает она между поцелуем и вжимается в меня, словно хочет проникнуть под мою кожу.

Ее бедра ритмично трутся о мои, от чего наши горячие точки соприкасаются и происходит лесной пожар под простыней.

– Наверное, девять утра, – бормочу я наугад, становясь жертвой ее ласк и губ.

– Думаешь, мы одни не спим? – ее рот отлипает от меня. Она переходит к моей шее, оставляя на ней следы своего желания.

Я открываю глаза, втягивая воздух и смотрю на то, как простыня колышется от каждого нашего движения, запутываясь между ногами. Мои пальцы вцепляются в ее задницу, как будто это поможет, но у мены уже нет контроля.

– Только мы идиоты встаем так рано.

– Точно, – соглашается она, создавая цепочку из влажных поцелуев с шеи до моей груди.

Я поворачиваю голову, задыхаясь от происходящего. Кожа горит, особенно там, где я тверд. Ее шелковые половые губы задевают головку, готовую взорваться в любую гребаную секунду.

День встречается с ночью, рождая трение, переплетенное со строчками песни в моей голове.

Я лишился рассудка.

Полностью беззащитен.

Я не хочу торопить Аспен. Тем более отнимать у нее право управлять нашими телами, тогда когда она нуждается в этом больше всего. Я чувствую ее боль в каждом поцелуе и трении, которых она жаждет, чтобы заглушить внутреннее страдание после вчерашнего звонка.

Другого выхода у нас нет. Мы всегда выбираем самый действующий — секс.

Это единственное, что помогает нам отречься от суровой реальности, где мы собственной воле потеряли близких, чтобы в конечном итоге самим не сгореть заживо.

Нас не приняли.

Мы были преданы и разбиты, как старая посуда, мешавшая другим.

Непринятие родительское послужило топливом сексуального влечения, что превратилось в болезнь – нимфоманию.

Мы стали одержимыми телами друг друга, найдя в интимных ласках лекарство, которое на время уносит нас в другую реальность, как самый сильный наркотик, без которого уже нет нашего существования.

Это произошло не сразу, со временем. Но пути назад нет, как и другого способа, который сможет помочь так же эффективно, как слияние тел.

Мы совершаем большой грех, позволяя похоти оставлять нас в живых, даже если внутри мы давно мертвы. С помощью разврата мы удовлетворяем не только потребности, но и наши души, которые когда-то были лишены любви близких людей.

Отец оставил след во мне, как отпечаток от ботинка в грязи, который высох после дождя и уже никогда не исчезнет. Она растоптал меня. Отказался от собственного сына, даже не попытавшись узнать меня настоящего.

Ненавижу его.

Ненавижу то, что он мой отец.

Ненавижу за то, что он сделал с мамой.

Ненавижу, что из-за него я превратился в зависимого от секса — словно наркоман, который не способен продержаться даже полчаса без дозы.

И вот поцелуи Аспен становятся все более протяжными и горячими, обжигая низ моего живота до судорожных конвульсий. Я становлюсь наблюдателем этого потрясающего фильма, когда ее маленькая голова опускается ниже, почти теряясь в простынях.

Все мои возбужденные узлы натягиваются так, будто взорвутся, если ее губы не доберутся до пульсирующего члена, готового к любой пытке.

– Ты такой твердый, – соблазнительно произносит она и обхватывает своей маленькой рукой мой стержень.

Моя кровь начинает циркулировать быстрее. Я втягиваю воздух через стиснутые зубы, хватаясь за ее плечи, как за опору.

– Я просыпаюсь рядом с тобой словно заряженный пистолет, – вслух произношу я строчку из припева, который придумываю на ходу.

– Ммм. Я никогда не пробовала пистолет на вкус, – издает она смешок и водит рукой вверх-вниз.

Еее реплика, только усиливает эффект, и все мои вены на члене вздуваются.

Ее губы оставляют влажные следы вдоль тазовой кости, но не прикасаются к органу, который скоро начнет истекать кровью. Она дразнит меня, словно я ее личный подопытный кролик над которым она собирается ставить опыты. Ее рука плавно скользит по влажному месту и в голове созревают новые строчки.

Я уже потерял контроль.

Я весь твой, я больше не могу себя сдерживать.

– Ты позволишь мне отвлечься и нажать на курок? – спрашивает она, наклоняясь и обдувая горячим дыханием головку.

Давление внутри скачет, когда по всей моей длине будто проходит огонь от воздуха, который выходит из ее рта.

Это то, что нужно нам обоим.

Это то без, чего мы не можем жить.

Она вылечит свои раны и заберет мои ровно до того момента, пока мы снова не попадем в ловушку.

– Нажимай, любовь моя, – разрешаю я.

– Люблю тебя, – бормочет она в знойной ухмылке и прикасается губами к основанию.

Дрожь проходит сквозь все мое тело. Ее влажные губы гладят кожу и погружают в себя мое достоинство. Тысяча фейерверков взрываются в моем желудке и все плохое, что случалось исчезает.

Аспен поглощает меня, языком зализывая шрамы в своем и моем сердце. Я закрываю глаза, надавливая пальцами на ее плечи, чтобы она знала, что я готов сделать для нее то же самое.

К огромному сожалению и какой бы ядовитой правда не была, но это все, что у нас осталось, чтобы выжить. И, если мы не будем бороться, то сгорим заживо.

Нимфомания — это смертный приговор против, которого у нас не было шансов. Мы не хотели стать такими. Мы были совсем другими — полными противоположностями себя нынешним. Но жестокие люди сделали это с нами. Ни я, ни Аспен не виноваты, что родились в семьях, которые всадили нам нож в спину.

И, если бы тот Луи Томлинсон увидел меня сейчас — он бы разочаровался. Ведь это не то, к чему я стремился всю свою сознательную жизнь. Я лишь хотел творить рок и показывать любовь через слова, но не телесные прикосновения. Поступки всегда были на первом месте, но из-за ублюдка отца земля под ногами проломилась, и я провалился в яму.

7 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 10:24 вечера.

Луи Томлинсон

Я стою напротив здания, в котором находится моя потенциальная кровать предназначенная для сна. Но чем дальше я от этого сооружения, тем больше понимаю, что забыл, когда в последний раз сомкнул глаза в полном покое и тепле. Здесь этого не происходит, несмотря на идеально постриженный газон с радужными гномами, которых я терпеть не могу и отвратительными цветами, создающими ложную картинку прекрасной семейной идиллии. Все это лишь самообман для соседей и прохожих, чтобы у людей не возникало сомнений о безупречной репутации директора школы.

Я ненавижу эту иллюзию, которую он всем внушает. За толстыми стенами, как и под моей толстовкой скрывается темная правда, о которой не знает ни одна живая душа.

– Лживый ублюдок, – с горечью бормочу я, от чего тлеющая сигарета между моих губ подпрыгивает в воздухе.

Мои глаза разглядывают территорию, в которой я выживаю последними силами будучи пятнадцатилетним подростком.

У меня даже язык не поворачивается назвать это место «домом». Я предпочту холодную сырую скамью после дождя в парке, пока соседнюю будет занимать бездомный, чем мягкую кровать.

Холод не так уж страшен и опасен, когда ты сталкиваешься с суровым теплом реальности, приносящей за собой физические последствия против которых ты бессилен.

Обхватывая длинными пальцами сигарету, я глубоко затягиваюсь, пропитывая легкие единственной моей слабостью. Я вытягиваю все, что осталось, чувствуя, как грудь вздувается от вредного вещества и печет от переизбытка.

Я перебарщиваю со своими возможностями в курении. Но сегодня тот день, когда я облажался и забыл одеколон в комнате, чтобы скрыть запах от отца.

– Игра началась, – я выдыхаю серую густую струю и выбрасываю окурок на газон, чтобы испортить совершенный шедевр, над которым отец работает каждые выходные.

Я иду неторопливым шагом и ноги подводят меня из-за того что вчерашние синяки так и не успели пройти. Тягучая боль отдает в хрящи на коленях. Они подкашиваются, и я хромаю, словно наступая на прибитые к земле гвозди, протыкающие меня изнутри.

Я поднимаюсь по ступенькам, тянусь к ручке и пальцами касаюсь металла. Он обжигает мою кожу ледяным пламенем и добирается до грудной клетки, утяжеляя дыхание.

Я замечаю, как рука маниакально дрожит, заставляя петли на двери трястись. Останавливаюсь и сглатываю, чувствуя, как в горле застрял огромный горящий ком. Он режет мою гортань изнутри, будто я проглотил осколок стекла. Руки и ноги сопротивляются, как и дверь, пытаясь отгородить меня от очередного падения.

– Ну же, Луи, – шепчу я под нос со злостью к себе и-за мыслей, съедающих мозг.

Я вдыхаю воздух, пропитанный болью и напряжением, пропуская его через легкие и поворачиваю ручку. Дверь медленно и тихо открывается, словно пытается помочь мне остаться на этот раз без наказаний, которые я получаю почти каждый день.

Даже стены замирают вместе со мной и лишь только висящие у входа часы противно тикают, напоминая о времени, которое длится тут внутри дольше, чем снаружи.

Свет нигде не горит. Меня встречает абсолютная тьма, смещавшаяся с мертвой тишиной, вызывающей холод по моему позвоночнику.

Я слышу удары собственного сердца, отдающего с болью в висках и избавляюсь от кед, зная, как отец ненавидит, когда в доме ходят с обувью.

Мои глаза прячутся в капюшоне от того, что я хочу остаться не замеченным. Я просто надеюсь, что черная толстовка скроет мое тело и лицо, слившись с тьмой.

Я нигде не включаю свет и даже не использую телефон, подпрыгивающий в кармане спортивок. Это слишком рискованно, как и то, что я пришел сюда, прекрасно зная, чем может закончится сегодняшний вечер.

Я прохожу в гостиную, чтобы перейти к лестнице и бесшумно подняться к себе в комнату. Но моя нога даже не успевает перешагнуть через дверной проход, как вдруг я слышу резкий щелчок.

Я вздрагиваю, застыв, словно под прицелом автоматов, направленных на меня со всех сторон. Люстра на потолке вспыхивает и комнату озаряет свет, ослепляющий мои глаза.

Я едва приподнимаю взгляд, скрываясь в тени капюшона и вижу его, стоящего возле выключателя, словно палач, решивший, что сегодня он отрубит мне голову.

Я тут же прячу руки в карманы, сжимая их в трясущиеся кулаки, которые не в силах остановить.

Его суровый взгляд, пропитанный ненавистью заставляет меня опустить голову и спрятаться в тени толстовки, чтобы он не заметил изменений.

– Почему ты так поздно? – его грубый голос словно тысяча кинжалов втыкающихся в мой позвоночник, по которому пробегает холод.

– Сейчас только пол одиннадцатого вечера, – тихо говорю я, еще глубже пряча голову.

Я словно нахожусь под сильным напряжением возле электростанции, которая в любую секунду может взорваться и разорвать все мое тело до костей.

– Я велел тебе приходить не позже десяти, – говорит он ледяным тоном, заставляя мой пустой желудок свернуться.

– Я всего лишь опоздал на полчаса... – оправдываюсь я.

– Это уже много.

Я сжимаюсь, когда он проходит через гостиную, направляясь ко мне. Каждый его шаг эхом отдает в моих ушах, как стальной гул, вызывающий тошноту.

Он идет ко мне с той же уверенностью и походкой, как в школе. Такой же непоколебимый и суровый, готовый напасть на того, кто нарушает правила порядка установленные им. Только теперь вместо безупречно выглаженного костюма с белоснежной рубашкой на нем черная футболка и брюки. Даже они выглядят без единой складки.

Я смотрю на его руки, когда он сжимает их в кулаки и ледяной пот охватывает мою спину, готовясь к очередному нападению. Мой живот скручивается, видя его напряженные плечи и недовольное выражение лица, твердящее о моих ошибках, за которые я получу наказание.

– И где тебя носило? – спрашивает он, стоя напротив меня как надзиратель.

Я опускаю голову еще ниже, будто пол может меня спрятать. Но мне некуда бежать. Я застрял тут с ним и не знаю даже, насколько долго это продлится.

– Гулял... – мой голос дрожит, хотя я пытаюсь говорить ровно.

– С кем?

Он спрашивает это, словно специально, чтобы очередной раз услышать то, насколько его сын жалок.

– У меня нет друзей.

– Неудивительно, что у тебя их нет, – с отвращением произносит он.

Я вздыхаю, затыкая рот, прежде чем пожелаю о собственных словах.

– Кто захочет дружить с таким никчемным двоечником, прогуливающим уроки и не слушающего отца? – выплевывает он.

Я сжимаю челюсть, которая начинает трястись от каждого его ядовитого слова. Я закрываю глаза, борясь с тем, как сильно он во мне разочарован из-за того, что я не такой каким он хотел меня видеть.

Он пытался приструнить меня, но его педагогическое образование не сработало на мне, как он этого хотел. У него не получилось выдрессировать для себя личного послушного щенка, который будет выполнять каждую его команду.

– Со мной не хотят иметь ничего общего из-за того, что ты мой отец.

Я создаю между нами минное поле и спустя секунду осознаю, что из моего рта вырвалось наружу то, что не должно было.

Но уже поздно забирать слова обратно.

– Так это я виноват, что у тебя нет друзей? – спрашивает он сквозь стиснутые зубы и хватает меня за затылок, резко притянув к себе.

Его пальцы с силой впиваются в мою заднюю часть шеи сквозь толстую ткань. Он надавливает на те участки кожи, которые повредил в прошлый раз, и я жмурюсь от пульсирующей боли на синяках.

– Прости... я не это... имел в виду... – теряюсь я и держу голову опущенной, чтобы он не заметил изменений, которые я сделал.

– А что ты имел в виду, сынок?

Его хватка крепнет и мой затылок натирается и печет, словно он собирается свернуть мне шею.

Я пугаюсь его выражения лица и стали в голосе, заставляющей меня чувствовать себя собакой, которую держат в клетке.

Я молчу, подбирая правильные слова, которые смогут спасти меня. Но страх мешает думать рационально, забирая оставшиеся силы.

Я становлюсь беспомощным, приклеивая язык к небу, настолько плотно, насколько могу.

– Отвечай мне, когда я с тобой говорю, – он раздраженно дергает меня за затылок, не отпуская его.

– Я имел в виду, что из-за того, что ты директор школы все ненавидят меня, – я жмурюсь от боли, но не издаю ни единого стонущего звука.

– Идиоты мелкие. Я их всех поставлю на место.

– Не нужно, отец.

Если он это сделает — меня еще сильнее начнут презирать.

– Не смей мне давать советы, – отшвыривает он меня в сторону, как будто я самое мерзкое, что он видел в своей жизни.

Я отшатываюсь, врезавшись ногой в угол двери, но не падаю, успев ухватиться за ручку.

Я громко дышу, напуганный до умалишенная тем, что он может сделать со мной. Толстовка прилипает к моей спине, тяжелым грузом оседая на нее, когда голова начинает кружиться из-за поднявшегося давления.

– Извини, ты прав, – выдыхаю я и выпрямляюсь, не поднимая голову.

– Почему от тебя несет сигаретами? – спокойным голосом спрашивает он, но это совершенно не значит то, что все теперь в порядке.

Отец презирает курящих, только если они не обеспеченные люди, из которых он пытается вытянуть выгоду. Он против любых вредных привычек и считает, что таким не место в обществе образованных людей.

– Я проходил мимо курящей компании.

– Ах ты гребаный мелкий обманщик, – он хватает меня обеими руками за воротник и сжимает ткань в кулаки.

Мое сердце прыгает в разные стороны как резиновый мячик, ударяющий о пол. Стены словно оживают, опасаясь того, что может произойти.

Его лицо приближается. Он скалится, скребя зубами, когда его подбородок трясется от злости, отражающийся в его глазах.

– Можно мне просто пойти к себе? – я смотрю в сторону, когда жар на шее увеличивается.

– Сначала ты снимешь капюшон и посмотришь мне в глаза, – выдвигает он условия, против которых нет смысла бороться. Но я попытаюсь, ведь в нем должно быть хоть какая-то любовь ко мне раз он не позволил маме взять опекунство надо мной.

– Я не могу... – мой голос теряется посреди гостиной.

– Что значит ты не можешь? – его брови сдвигаются, а хватка на моем воротнике крепнет.

Я чувствую его холодное дыхание на своей шее, посылающее озноб по коже. И каким бы не был мой ответ — он не отпустит меня просто так.

– Я не буду этого делать.

– Чертов сукин сын! Ты что думаешь, я буду ждать?! – повышает он голос и срывает с меня капюшон.

Сильный страх проносится по моим внутренностям, заставляя их дрожать. Его горящие глаза впиваются в мое лицо. Они видят проколотый нос, переносицу и бровь, сначала расширяясь, а затем превращаются в два темных океана, на который надвигается шторм.

Его густые брови сдвигаются, когда он начинает трясти меня, словно пытается изгнать из меня дьявола.

– Какого черта металл делает на твоем лице?! Разве я разрешал тебе уродовать себя?! – орет он и шатает меня в разные стороны, едва сдерживая себя.

Я молчу, сжимая тонкие губы. Все мои внутренности переворачиваются от того, с какой силой он трясет меня.

– Ты хоть понимаешь, что в школе будут говорить?! – его крики становятся громче, заставляя меня вздрагивать каждую секунду. – Сын директора не должен выглядеть как уличный сброд!

Я чувствую, как воротник душит и выдавливаю шепотом:

– Почему я не могу быть собой?

Наступает пауза, от которой мне становится еще хуже. Из глаз отца вылетают молнии. Сколько раз я не смотрел в них, они никогда не были добрыми и греющими, как у других родителей, которые забирали своих детей из школы.

Я познал чувство любви только со стороны матери, и он отнял ее у меня, даже не дав право выбора. В суде меня не спросили, с кем я хочу остаться – меня просто вырвали из рук матери, будто она преступница, совершившая убийство.

– Потому что ты жалкий, – наконец отвечает он, но уже не так громко.

– Жалкий, потому что не похож на тебя?

Тебе не стоило этого говорить, Луи.

Его лицо меняется в цвете, и я сглатываю, осознав свою ошибку. Мои руки сильнее сжимаются в кулаки, спрятанные в длинном кармане — подальше от жестокого взгляда, способного перемолоть меня до состояния стирального порошка.

– Я вырву железки из твоего лица, – угрожает он, дергая меня еще ближе.

– Давай, сделай это, – слова сами вырываются из меня. – Тогда все узнают, кто ты на самом деле.

Я осмеливаюсь поднять на него свои глаза, как его кулак врезается в мой живот. Режущая боль расползается внутри, как будто меня ударяют кувалдой. Легкие чуть не вылетают из моего горла, когда я откашливаюсь, лишившись воздуха. Желудок пульсирует, и я теряю силы, рухнув вниз, словно упав со сколы. Мои колени ударяются о пол и кожа на них сдирается. Штаны не помогают смягчить удар, и я чувствую жжение от того, что все мои части тела уже повреждены после позавчерашнего наказания, которое я получил за то, что слишком громко играл на гитаре.

– Ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне. Знай свое место, – он хватает меня за волосы и дергает мою голову назад, чтобы я смотрел в его глазах.

Я киваю, когда его пальцы болезненно тянут мои пряди, как будто хотят выдрать их всех до единого.

И я даже не сопротивляюсь, потому что слишком слаб, чтобы дать сдачи и слишком устал бороться за жизнь, в которой нет смысла.

– Не будь ты моим сыном, я вышвырнул бы тебя из школы.

– Я не твой сын... – с трудом выдаю я. – Ты просто отобрал меня у матери, чтобы издеваться надо мной, раз над ней не удалось.

Он испепеляет меня взглядом, ожидая, что я заберу свои слова обратно, но я этого не делаю.

Когда он отпускает мои волосы, ни один мышц на моем теле не расслабляется. Наоборот, я сжимаюсь гораздо сильнее, воссоздавая щит, чтобы мне не было слишком больно.

– Завтра же ты снимешь все это уродство со своего лица.

– Нет.

Мой ответ приносит за собой последствия, и меня пинают словно футбольный мяч, попадая в реберную часть вместо ворот. Я кряхчу от боли, сгибаюсь пополам и падаю на бок, прижимая колени к груди. В глазах темнеет от унижения, отца, который превращающего меня в жалкое отродье, будто я ошибка природы и мне нет места среди людей.

Он снова врезается в меня ногой — на этот раз в плечо, будто хочет проучить, едва не вырывая его из сустава. Из глубины моей слабости вырывается оглушенный стон.

Синяки ложатся поверх старых, пока я прижимаюсь щекой к холодному полу и закрываю глаза, в попытке перестать чувствовать удары, похожие на те, что могут сломать мои кости.

Пенки отца – единственный источник шума в доме, кроме моих тихих стонов.

Мое бедро задевает столик, и при каждом биение ногой, он вздрагивает, а предметы на нем подпрыгивают, создавая дрожащий шум.

Я зарываюсь головой в колени на тот случай, если он неправильно замахнется и попадет в мое лицо.

Он прежде никогда не трогал его — ведь тогда все в школе увидели бы увечья, и его безупречная репутация испортилась бы. Но, даже если он попадет в мою щеку или подбородок — никто не поверит, что это сделал отец. Однажды я уже пытался пойти в полицию, но надо мной лишь посмеялись и выставили вон. Тогда я понял: никто мне не поможет.

Я совершенно один.

Никто не хочет иметь со мной ничего общего.

Я бессмысленное человеческое создание приговоренное к насилию отца и моя жизнь никогда не станет лучше.

Я жалкий.

Я никому не нужен.

И я заслуживаю того, чтобы меня били.

Отец делает все правильно, напоминая мне о том, насколько мир жесток и что мне нет в нем места.

Я ведь всего лишь хотел любви и сочинять рок. Я даже никому никогда не желал зла и не делал ничего плохого. Я всегда пытался быть хорошим парнем, но как правило такие никому не нужны. И доказательно тому очередной удар отца по моей спине, от которого я выгибаюсь и жмурюсь.

Я прикусываю нижнюю губу, не давая ему возможности наслаждаться своей властью надо мной. Мое лицо напрягается, а руки и ноги трясутся от нескончаемых ударов, похожих на пытку, из которой мне не удастся выбраться целым.

– Завтра же снимешь это дерьмо! – орет он.

Его нога взлетает и врезается в мое бедро. Я поворачиваю голову, пытаясь унять боль и вжимаюсь лбом в щеку.

– Ты меня понял?!

Его голос давит на мой слух, когда следует очередной удар, попадающий в мое запястье.

Я дышу сквозь сжатые зубы, но глотка воздуха недостаточно, чтобы справиться с ноющей пульсацией во всем теле.

– Я не слышу согласия и извинений!

Пожалуйста, кто-нибудь прекрати это.

– За что ты... так со мной... – я не могу правильно связать слов от количества ударов, не успевая их считать.

Мне даже не за что ухватиться, чтобы отползти в сторону.

– За то, что ты неправильно строишь свою жизнь и поддаешься искушениям! Тебя должна волновать только учеба и светлое будущее! Не гребаные сигареты и пирсинг! В пятнадцать лет парни таким не увлекаются!

Он срывается, захлебываясь от собственного ора и, не щадя меня, рвет воздух словами и ударами, которые наносит в доступные участки моего тела.

Я даже не пытаюсь считать их, потому что это слишком тяжело делать, когда кожа под толстовкой вся горит и ломит, словно огонь расползается по ней.

Раз удар.

Два удар.

Три удар.

Снова и снова он меня бьет за нарушения, требуя прощения и согласия, что я изменюсь.

Я не успеваю дышать, впиваясь ногтями в кожу ладоней и беспомощно лежу, скуля, как щенок, над которым хозяева издеваются.

– И кто с таким, как ты будет?! – внезапно он останавливается.

Я сдерживаю слезы, режущие мои глаза и прячусь от него, трясясь, как кролик. Кости и мышцы пульсируют, от чего я даже не могу пошевелить ими. Спина и живот пылают от боли, и я еле дышу, когда мои пальцы на ногах и руках трясутся пройдя через первый этап, ведь дальше следует второй.

Я слышу, как грудь отца быстро вздымается и опускается, пока он яростно дышит, еще не насытивших. Он высасывает весь воздух в комнате, ничего не не оставляя для меня.

Я дрожу на полу, как пчела с обломанными крыльями, которая все еще пытается взлететь, но уже никогда не сможет этого сделать.

Неужели ад намного хуже?

Я тяжело выдыхаю, издав скрип похожий на хрип старой скрипки, у которой давно порвались струны. Я пытаюсь перевернуться на спину, используя последние силы, что у меня остались. Каждая клеточка моего тела разрывается от любого движения, словно в меня втыкают сотню раскаленных игл. Холодный пот струится по лбу и спине, стекая по коже, когда сердце пытается вырваться из груди, чтобы убежать туда, куда отец не сможет добраться.

– Что это на твоих руках?

Смертельный ужас овладевает мной, когда я осознаю, что руки выползли из карманов и рукава самостоятельно задрались вверх.

Если он узнает, что я сделал – сдерет с меня кожу живьем, пока на моем теле не исчезнут грязные метки, которые я не себе оставил без его разрешения.

– Ничего...

– Снова врешь! – взрывается он и хватает меня за капюшон, отрывая от земли, словно какое-то животное.

От того, что мое тело находится в движение против моей воли, я ощущаю острую боль в каждой конечности. Мои колени трясутся, и я пытаюсь устоять на ногах, когда отец хватается за мои плечи, строго заглядывая в мои глаза.

– Снимай толстовку, – требует он властным тоном, показывая всем своим видом, что покалечит меня, если не выполню его приказ.

– Хорошо... – мой голос ломается, и я чувствую невероятную сухость.

Он отпускает меня, отойдя на шаг. Побитыми руками я тянусь к краям толстовки, не имея иного выхода и с болью в каждом суставе, пытаюсь стянуть ее с себя.

Это становится настоящим испытанием. Мои руки из-за слабости дрожат, а плечи ноют от новых синяков, от которых мне не удастся легко избавиться.

– Быстрее, черт возьми, – он не выдерживает и, приблизившись, срывает с меня ткань, выбросив ее в сторону.

Он чуть не отрывает мне голову от шеи, когда вырывает ткань. Я остаюсь в белой майке, не скрывающей чернил на моих руках, плечах и предплечьях. Глаза отца превращаются в раскаленные клинки, готовые вонзиться в меня.

Татуировки, рассыпанные по моей коже в его глазах — самый страшный грех, какой я мог совершить.

Мне нужно было перекрыть шрамы и заглушить боль, заселившуюся в сердце. Я пытался найти другие способы вытеснить это гнилое чувство, но только росписи на теле дали облегчение.

– Сколько их? – спрашивает он ровным тоном.

– Двенадцать, – опускаю я голову, разглядывая черные носки на ногах. – Я пытался спрятать шрамы, которые ты оставил, – оправдываюсь я, надеясь на каплю милосердия.

– Так это я виноват, что ты портишь свое тело? – вена на его виске пульсирует так быстро, что может лопнуть от гнева.

– Нет, – качаю я головой.

Вдруг он подходит ко мне вплотную и хватается за майку, угрожающе протыкая меня жестоким взглядом. Его седина и морщины больше не кажутся знакомыми — они превращаются в орудие опасности. Я не узнаю в этом человеке отца и никогда не смогу узнать. Он не заслужил этого звания. Мне приходится называть его так лишь потому, что он требует этого, а не потому что я сам так чувствую.

– Больше не смей одевать в школу открытые вещи. Я не хочу, чтобы тебя видели таким. Мерзость просто, – проговаривает он и резко отпускает меня, отшвырнув в сторону, как какую-то бесполезную тряпку.

– Я не одеваюсь в открытые вещи, – бормочу я и хватаю с пола толстовку, натягивая его на поврежденное тело.

С тех пор, как он оставил на мне первый след — я перестал ходить в школу в футболках или майках.

Он молча проходит мимо меня, оставляя за собой свет. Я провожаю его взглядом до тех пор, пока он не исчезает и пока его дверь захлопывается.

Натянув на голову капюшон, я выключаю свет и в сплошной темноте поднимаюсь к себе в комнату. Каждый мой шаг становится больнее предыдущего. Мои синяки гудят и мне нечем даже их замазать, чтобы уменьшить болевой порок.

Я покупаю мазь в разных аптеках каждую неделю, чтобы фармацевт не смог запомнить меня и не задавал лишних вопросов. Тюбик закончился вчера, но мне обязательно нужен новый — иначе я не смогу даже лечь.

Зайдя к себе в комнату, я закрываю дверь на ключ, чтобы отец не смог пробраться и проверить мое присутствие. Я хватаю свой школьный рюкзак полный ручек и тетрадей, которыми я не пользуюсь и вываливаю все на кровать.

Моя темно-красная гитара, подаренная матерью стоит в углу комнаты за шкафом, чтобы руки отца не добрались до нее. Он был категорически против моего увлечения к рок-культуре, но я ничего не мог с собой поделать. От мечты нельзя отказываться, даже если кто-то пытается изменить твое мышление. Я самостоятельно еще в десять лет научился игре на гитаре и с тех пор инструмент стал частью меня.

Но никому не нужен мой талант. У меня нет поклонников и нет друзей, которым было бы интересно меня слушать. Я сам себе друг и слушатель.

Порой я играю маме — просто, чтобы увидеть улыбку на ее лице, ведь она для меня как солнце в пасмурные дни. Она — моя единственная фанатка, и я рад хотя бы этому.

Вздохнув, я закидываю в рюкзак предметы, которые мне пригодятся. Я хватаю наушники, кошелек, фальшивый паспорт на всякий случай, а также пачку сигарет и зажигалку, которую достаю из под кровати, пряча их от отца. Потянув замок, я надеваю сумку на плечи и открываю окно. Холодный воздух пробирается не только в комнату, но и попадает на мою шею и лицо. Я вдыхаю его, исцеляясь от прожитого в гостиной и вылезаю на крышу. Тихо наступая на черепицу, я добираюсь до пожарной лестницы и спускаюсь по ней.

7 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 10:31 вечера.

Аспен Уайлд

Неоновое освещение в синем оттенке заполняет стены гаража. Воздух здесь такой же тяжелый, как и каждый мой удар по барабанам.

При столкновении пластика с деревянными палочками отскакивает резкий, насыщенный звук. Я ощущаю каждую волну проходящую сквозь тело, как глоток свежего дыхания. Сильный ритм исходящий от большого инструмента, что занимает половину гаража течет по моим венам, пробуждающая мощный поток энергии.

Мое сердце бьется настолько быстро, что кажется будто оно умудряется оглушить ударные, сливаясь с ними в одну мелодию. Пол словно подо мной дрожит от скорости, которую я набираю, летая руками по тарелкам и барабанам.

Я не просто играю — я создаю настоящий метеорный поток, падающий с ночного неба на мои барабаны, от чего от него отлетают искры.

Двери гаража плотно закрыты, чтобы не создавать шум в вечернее время. Но я луплю по установке, настолько громко и резво, словно аварийная сирена, которую можно услышать с другого конца города.

Мои кости чертовски болят, словно собираются разломиться на части. Любой взмах руками отзывается на мышцах, проходящих через длительное ночное испытание, которое я им устраиваю каждый день перед сном.

Дыхание учащается от повышенной влажности. Пот блестит на моей коже, словно полная луна отражающая от лучей солнца. Пряди, выбившиеся из пучка, зажатого заколкой-крабиком, спутываются на пылающих щекам, и щекочут ресницы. Розовый кружевной топ на тонких лямках прилипает к позвоночнику и пропитывается потом, льющимся из меня водопадом.

– Аспен! – раздается громкий голос матери за моей спиной, пытающийся перекричать музыку.

Я игнорирую ее присутствие, делая вид, будто не слышу, несмотря на то, что из открытой двери, ведущей на кухню пробивается теплый желтый свет, смешиваясь с неоновым.

Я не позволю ей остановить меня.

Я впиваюсь пальцами в деревянные палочки, не обращая внимания на дрожь и бью по ударным так, что даже настенные плакаты с моей любимой рок группой Mayday Parade подскакивают.

– Аспен, когда уже это закончится в конце концов! – голос матери пробивается сквозь ударные и проходит по моему затылку.

Я сжимаю челюсть, переплетаясь с ритмом, как с дыханием, которого перестает хватать.

– Ты что нарочно действуешь мне на нервы, дрянная девчонка?! – мама практически вскипает от злости, словно кипяток вот-вот вырвется из ее груди и обожжет все вокруг.

Она всегда была против моего увлечения, как и отец. Им обоим проще осуждать меня за мое хобби, чем понять, кто я на самом деле. Они не принимают свою настоящую дочь в родительские объятия, ведь я для них сплошное разочарование.

– Я ведь могу запереть гараж на ключ, и ты больше не сможешь играть на своих чертовых барабанах!

Я сильнее сжимаю палочки, которые чуть не выскальзывают из рук от ее заявления.

Если я сделаю то, о чем она требует — докажу ей и себе, что не достойна даже стоят около барабанов.

Я всегда предпочту запах металла в гараже и звон тарелок, от которого у мамы болит голова, вместо светской жизни, полную фальшивых улыбок, бессмысленных манер и выгоды, которую от тебя пытаются получить.

– Я же сказала тебе прекратить?! Сколько можно позорить нас перед соседями?! – кричит она сквозь мое ударное соло.

Мои руки, в которых я держу палочки слабеют, как и бой правосудия за то, что я хочу быть собой.

Я останавливаюсь с застрявшим спазмом в горле и с отдышкой безнадежно разворачиваюсь к ней. Ее голубые глаза, полные презрения, смотрят на меня так, словно я нарушаю закон. Она стоит у двери в стильном блестящем жакете, черной блузке и жемчугом, сверкающем на шее. Объемные рыжие волосы выкрашены в идеальный огненный цвет, а макияж подчеркивает холодность и безупречность ее образа.

– Что позорного в музыке? – спрашиваю я в тот момент, когда папа заходит в гараж.

– Что здесь происходит? – спрашивает он, завершая звонок по телефону и прячет его в карман синих брюк.

Я уже чувствую напряжение в воздухе, отдающее мне в спину, как предупреждение, что мне не стоило оставлять двери открытыми.

– Она снова уселась за свои барабаны, – с осуждающим тоном проговаривает мама.

– Сколько еще это будет продолжаться, Аспен? – со всей строгостью спрашивает папа.

– Что в этом плохого? – спрашиваю я.

– В том, что ты бездарность и не занимаешься тем, чем должна, – произносит мама, выстреливая пулю мне в лоб.

Я впиваюсь пальцами в барабанные палочки, чувствуя, сильный ожог в грудной клетке и то, как глаза покрываются щиплющей пеленой.

– Но я люблю рок... – тихо произношу я, надеясь, что они меня поймут.

– Не неси глупости. Рок создан для бедных людей, которым нечем себя занять. А ты совсем не такая, – противостоит отец.

– То, что у вас есть деньги — не значит, что они относятся ко мне, – отвечаю я, сидя на стуле.

– Без наших денег ты никто и никогда не будешь никому нужна, – говорит папа, сжимая кулаки. – Сколько можно унижать собственную семью ради какого-то глупого инструмента? Что скажут люди?

– Из-за этого идиотского рока твои руки постоянно в синяках, будто ты с кем-то дралась. Даже твои пальцы огрубели, как у мужчины, – мама словно смеется надо мной, надавливая на уязвимые точки. – Девушки твоего статуса так не выглядят. Тем более не одеваются, как малолетние преступницы. И где ты вообще взяла эти вещи? – разглядывает она меня с ног до головы с отвращением во взгляде.

– Перестань уже верить в глупые фантазии и опустись на землю. Я сыт по горло твоими выходками. Начни одеваться как полагается твоему статусу и заведи себе таких же друзей, а не дружи со всяким сбродом, – отчитывает меня отец.

— Что бы завтра я не видела на тебе этих вещей, иначе я их сожгу и выброшу вместе с твоими барабанами, – требует мама.

– Вы не имеете право.

Я пытаюсь бороться с ними, но они не дают ни единого шанса, уничтожая между нами последнюю связь — ту, что уже практически оборвалась и висит на тонкой ниточке.

Клетка, в которой они меня держат, слишком тесная и давит на мои ребра. Я чувствую опустошение и непринятие своих мечтаний и стремлений, за которые меня только осуждают.

Я думала, что расту в семье, где меня любят и ценят за то, что я пытаюсь достичь целей без чьей-либо помощи, особенно без денег. Но именно это они и хотят: чтобы я отказалась от себя.

– Теперь ты еще и перечишь нам из-за своих дурацких барабанов, – скрещивает отец руки на груди. – Да ты даже не умеешь играть. У тебя даже нет своей группы, потому что ты никчемная.

Ком застрявший в горле превращается в раскаленный клинок, протекающий в горло. Мои плечи напрягаются от жестоких слов, вырывающихся из людей, которые должны быть на моей стороне, а не против меня.

– Уходите, – сипло проговариваю я, когда моя нижняя губа дрожит.

– Мы никуда не уйдем, – качает мама головой. – Ты все равно даже не умеешь играть. Такие обеспеченные девушки как ты должны выбирать хобби по стату. Завтра же ты запишешься на конкурс черлидиршь и после уроков будешь заниматься гимнастикой до тех пор, пока тебя не примут в команду.

– Я не буду этого делать.

– Еще как будешь, иначе я запрещу тебе общаться с этой бедной девчонкой, которую ты сюда постоянно тащишь, – ставит папа условия.

– Не смей вмешивать Ноэль, – поднимаю я на него глаза.

– Найди себе друзей твоего уровня. Ноэль тебя тянет на дно, – продолжает мама.

Они снова и снова толкают меня к стене, лишая любого права выбора. Словно я принадлежу не самой себе, а им. И порой я чувствую, что отказываюсь от себя, когда они оказывают на меня целенаправленное психологическое давление.

Я уже перестала верить в свои способности и только Ноэль не позволяет мне проиграть родителям. Она единственная, кто верит в мой талант и поддерживает меня, считая, что я могу добиться большего.

– И перестань одеваться как проститутка. Не удивлюсь, даже если ты уже переспала с каким-то панком в школьном туалете, – оскорбляет меня родной отец, как будто я действительно это совершила.

И лучше бы это оказалось правдой.

– Мне всего лишь двенадцать, – бормочу я.

– Это не значит, что ты не могла отдаться какому-то парню, – поддерживает его мама.

В глазах собирается, жгучая влага. Горло сжимает так, что я перестаю дышать. В груди образуется дыра, забирая остатки чего-то живого, что еще осталось. На мои плечи кто-то бросает тяжелые камни, от чего я ссутулюсь, пытаясь спрятаться от грязного нападения на мою невинность.

Они просто берут и ломают во мне то, что должно было меня спасти от удушья.

Первая несчастная капля стекает по моей щеке, обжигая кожу и останавливается на дрожащем подбородке. Барабаные палочки, которые я сжимаю со всей силы, трясутся в моих руках.

– Я никому не отдалась, – шепчу я и другая жгучая слеза следует за первой.

– Шлюхи всегда обманывают. Ты и есть одна из них, – сурово говорит мама.

Неужели я действительно выгляжу так, что получаю подобные оскорбления?

– Я не шлюха, – более связанно повторяю я.

– Шлюха ты или нет это неважно. Найди хотя бы себе парня своего уровня и занимайся с ним сексом сколько влезет. Используй тело ради выгоды, – настаивает отец на страшных вещах.

Я больше не выдерживаю. Злость и отчуждение смешиваются во мне вместе с отчаянием, заставшим в моих жилах. Я отворачиваюсь от них, чтобы больше не видеть людей, которых ненавижу.

Я вцепляюсь пальцами в деревянные палочки и бью по барабанам, которые рыдают вместе со мной.

Чтобы они не услышали мою боль, я все сильнее и сильнее ударяю по пластику с металлом, распространяя мелодию, пропитанную моими внутренними разломами.

Я чувствую за спиной, как они стоят сзади, прожигая меня циничными взглядами. Мой позвоночник пробивает холод от двух пар глаз, стоящих в тени моей боли, которую я передаю через единственный способ – рок н ролл.

Неоновый свет, словно превращается во что-то опасное. Кажется, словно светодеодные лампочки мигают, ощущая то, как мои хрупкие лепестки роз спадают и увядают.

Мое тело содрогается от каждого всхлипа, когда слезы душат меня. Я проглатываю их одну за другой, что без остановки стекают по коже и захлебываюсь в собственной пучине отчаяния, не имея выхода.

Я словно бью молотком по музыкальному инструменту, чтобы плакаты, стены, полки и разбросанные пластиковые коробки из-под гранатового сока чувствовали то, что чувствую я.

Мои плечи трясутся в судорожных рывках. Мышцы рук уже почти взрываются от боли и напрягаются, когда я разрываюсь в рыданиях.

– У тебя ничего не получится нам доказать! У тебя нет таланта! Это все глупости! – кричит сквозь мои рыдания и удары отец.

Один за одним бит становится все сильнее и резче. Уровень громкости превышает норму, но я не останавливаюсь. Мне нужно кричать, и я продолжаю это делать сквозь слезный град и рок н ролл.

Но вдруг одна из палочек ломается, не выдержав давления. Тонкая часть отлетает в стену и звук застывает.

Я глотаю воздух, захлебываясь в собственных слезах. Горло раздирает, и я сгибаюсь, чувствуя, как сердце быстро бьется где-то в желудке.

Я не справилась.

– Даже барабанные палочки не выдержали твоей игры и сломались, – выстреляет мама прямо мне в спину.

Я со всей злость швыряю палочки на пол — они отскакивают от него и разлетаются в стороны с громким стуком. Кулаком я смахиваю слезы, но они все равно катятся по влажным и покрасневшим щекам.

Мои глаза режет количества влаги в них, когда пробегаю мимо родителей.

Я поднимаюсь по лестнице на третий этаж и залетаю в свою комнату, с грохотом захлопывая дверь. Сдергивая агрессивно липкую одежду, я швыряю ее на пол, оставаясь в нижнем белье. Со всхлипом я выдергиваю с волос заколку и швыряю ее на кровать.

Щеки и шея горят, когда к ним липнут рассыпавшиеся волосы. Я хватаю со стула штаны с толстовкой и надеваю их, пряча свое тело, чтобы не выглядеть как «шлюха» по словам родителей.

Сквозь плач я натягиваю на голову капюшон, чтобы не было видно моего лица. Пальцы трясутся, когда я беру телефон и проводные наушники со стола, запихивая их в карман.

Я открываю дверь, заставляя себя замолчать. Тишина обрушивается на дом, и я не слышу голосов родителей или чтобы кто-то из них шел за мной. Я толкаю ее, когда мои легкие разрываются и бегу по лестнице быстрее, чем успеваю дышать.

Я надеваю кеды и выбегаю из дома.

Холодный ночной воздух бьет по лицу, пока я надеваю наушники и отдаляюсь от особняка, в котором живу. Рок н ролл заполняет пространство, когда я включаю на телефоне музыку и все проблемы растворяются в ночи.

7 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 11:10 вечера

Луи Томлинсон

– Черт возьми.

Я закатываю рукава толстовки и разглядываю появившиеся фиолетовые синяки, отпечатавшиеся на запястьях следами пальцев.

Любое движение отзывается жгучей болью, и я стараюсь оставаться неподвижным. Даже впускать в легкие воздух превратилось в испытание. Любой вздох и выдох — словно удар битой по ребрам.

Но я должен помочь себе, иначе завтра не смогу подняться с кровати, чтобы пойти в проклятую школу.

Я вынимаю из рюкзака крем Arnicare Bruise, ставший моим лучшим другом с тех пор, как мы с отцом живем вдвоем. Других у меня нет. Никого, кто бы смог помочь уменьшить боль или стереть с кожи эти фиолетовые отметины.

Я давно утратил веру, что когда-то обрету настоящего друга. Все, что я заслужил — одиночество под фонарным столбом рядом с круглосуточной аптекой и скамейкой с выцветшей краской.

Я раскручиваю крышку трясущимися пальцами, которые все еще не отошли от вечерних объятий отца. Выдавив больше нужного, я шиплю от щиплющего ощущения, когда холодный крем попадает на поврежденную кожу.

Болезненное ощущение усиливается, словно я прижал к запястьям тонну железа вместо мягкого крема. Я стискиваю зубы, чувствуя скрежет в ушах. Мои веки будто тяжелеют, и я закрываю глаза, зажмурившись, как перед выстрелом. Сделав глубокий вдох, откидываю голову назад в капюшоне и упираюсь затылком на скамью.

Вдруг раздается тихий, почти приглушенный девичий плач. Он эхом разносится по темной улице, оснащенной одним старым фонарным столбом, который мигает почти каждую секунду.

Я открываю глаза, оторвав спину от скамьи и поворачиваю голову на звук, похожий на скулящего бездомного щенка.

Маленькая, беззащитная фигура, укутанная в толстый слой одежды, медленно плетется по ночной улице в полном одиночестве. Ее лицо скрывает капюшон, который в два раза больше ее головы. Я различаю лишь светло каштановые волосы, спускающиеся волнами до груди, которые едва колышутся при каждом ее тихом шаге.

Она всхлипывает едва слышно, словно боится услышать саму себя и это по какой-то причине задевает мое сердце. Я не вижу ее лица, но чувствую на расстоянии разбитую душу, пропитанную той же болью, что оседает на мои плечи.

Ее руки спрятаны в карманах черной толстовки, а голова опущена, будто ей тяжело ее поднять или же она просто не хочет смотреть вперед. Провод от наушников растягивается по середине и теряется в левом кармане. Громкая, ревущая музыка играет в ее ушах и добирается до меня. Она рассекает воздух гитарными рифами и заполняет пространство чистым роком.

Внезапно она останавливается. Мои внутренности замирают, когда она резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и ее лицо сталкивается с моим.

– Тебе нравится рок? – вдруг спрашивает она слегка дрожащим голосом и вынимает один наушник из уха.

Ее вопрос застает меня врасплох, как внезапный дождь в солнечный день. Мои губы немеют от растерянности, что кто-то обратил на меня внимание.

– Ты не можешь разговаривать? – шмыгает она носом, когда ее голос все еще пропитан слезами.

– Могу... – прочищаю я горло, которое словно забилось мусором.

– Тогда почему проигнорировал меня? – задает она следующий вопрос.

– Я не привык, чтобы со мной кто-то разговаривал, – тихо выдаю я, опустив глаза на асфальт блестящий от фонарного света.

– А что с тобой не так?

– Это с тобой что-то не так.

– Что это значит?

– Ты ходишь в одиннадцать ночи в полном одиночестве в наушниках и к тому же в Филадельфии.

– Филадельфия безопасный город.

– Кто тебе такое сказал?

Почему она разговаривает со мной? Она должна избегать меня как это делают все.

– Никто. Я так решила, – пожимает она плечами.

– Неправильное решение. Особенно для девушки. Ты можешь нарваться на неприятности.

– Возможно я именно это и ищу, – проговаривает она и мой желудок сворачивается.

Мне становится не по себе от того, какие мысли посещают эту загадочную девушку.

– Ты даже не понимаешь, о чем говоришь.

– Так ты из тех, кто защищает, а не нападает? – спрашивает она, когда шумная музыка продолжает звучать из ее наушников.

– Девушки не заслуживают того, что преподносит им жизнь, – говорю я вещи, которые считаю действительными.

Лишь едва ощутимый ветер и движение веток создает слабый шум на фоне неоновой вывески аптеки. Я не вижу ее лица, но чувствую взгляд создающий интенсивное напряжение вплоть до того, что у меня пульсируют кончики пальцев.

– Мама тебя хорошо воспитала, – ударяет она по самому больному.

– Я живу с отцом.

– Черт, прости. Я идиотка.

– Не обзывай себя и не извиняйся за вещи, которые не знаешь. Я же незнакомец.

– Ты уже не незнакомец. И я хочу знать твое имя.

Это впервые, когда кто-то посторонний разговаривал со мной без издевательств и смеха.

Поразительно, что она хочет узнать мое имя.

Я действительно ей интересен или это проявление вежливости?

– Луи Томлинсон, – я просто надеюсь, что она не из моей школы.

– Ты сын директора?

Дерьмо.

– Да... – отвожу я взгляд в сторону, сжимая челюсть.

Злость дрожью пробегает по моему телу, но я пытаюсь удержаться от того, как сильно ненавижу этого человека.

– Я тебя раньше не видела. Наверное, ты из старшей школы, – делает она свои выводы.

– Мне пятнадцать. Я учусь в 9 классе.

– Ох, мне двенадцать, – с грустью выдает она, словно ожидая, что я ее прогоню.

Но это она должна бежать от меня прочь, а не я от нее.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, чтобы облегчить ей состояние.

– Аспен Уайлд, – робко произносит она и теребит между пальцами наушник.

Ее фамилия кажется знакомой.

– Я уже где-то это слышал.

– Мои родители имеют по всей территории США музыкальные магазины, – объясняет она.

Я пытаюсь не удивиться, чтобы не выглядеть по глупому, но мой план рушится быстрее, чем мои ресницы слипаются при моргании.

– Должно быть это круто иметь возможность играть на любом инструменте.

– Нет, это не круто, – вздыхает она, опустив плечи.

Мой дар речи пропадает. Я проглатываю больно воздух, ощущая прохладу, заполняющую горло и легкие. Ее высказывания о родителях не дают мне покоя, царапая сердце острыми когтями. Я чувствую, что ее кто-то разбил жестоким образом, и теперь она тщетно пытается собрать осколки в это темное, опасное время.

– Так тебе нравится рок? – спрашивает она, нарушая напряженную тишину.

– Это единственное, что я слушаю, – подтверждаю я слабым кивком.

– Хочешь послушать его со мной? – предлагает она.

Я открываю рот, чтобы ответить, как она слегка оттягивает капюшон назад. Тень сползает с ее лица и, подняв голову, она делает шаг вперед. Желтый свет фонаря ложится на ее кожу, и мое сердце пропускает удар от того, насколько невинно и нежно она выглядит.

Большие голубые глаза, будто утреннее небо во время восхода солнца, отражают боль, от которой в моей груди все застывает. Ее опухшие, покрасневшие веки вызывают тянущееся ощущение в голове, словно я сам стал виновником ее слез.

Ее бледная кожа кажется потускневшей, как будто из нее вытеснили огонь. На едва розовых щеках сверкают мокрые дорожки отчаяния, которые пробивают мою грудь и вызывают задержку дыхания.

Ее розовые губы слегка дрожат и полные соленых капель, скатившихся вниз. Маленький курносый нос похожий на картошку имеет покраснения на кончике, как при морозе, но к сожалению причина совершенно иная.

Кто осмелился вызвать у этого прекрасного создания слезы?

– Ты красивая, Аспен, – пробую я ее имя на вкус, ощущая на кончике языка сладкое послевкусие, словно молочный шоколад.

Оно у нее слишком приторное.

– И я хочу послушать рок с тобой, – соглашаюсь на ее предложение, чтобы оказать поддержку, которой она ищет среди пустоты.

– Спасибо, Луи, – ее щеки становятся ярче, словно мои слова — карандаш, который слегка окрашивает ее кожу.

Она подходит ко мне и осторожно садится рядом, словно боится, что может напороться на острые шипы.

Тепло исходящее от ее тела добирается до меня, несмотря на едва уловимое пространство между нами, которое никто не нарушает.

Я придерживаюсь допустимого расстояния, нервничая. Ее плечо невесомо прикасается к моему сквозь толстые слои ткани, и я вздрагиваю, впервые находясь так близко к девушке.

– Что с твоими запястьями? – ее идеальные брови хмурятся, когда она опускает взгляд на мои руки.

На моей коже остался не замазанный крем, о существовании которого я напрочь забыл, как и о синяках. Я перестал чувствовать боль с тех пор, как Аспен появилась здесь и даже не додумался закатать рукава, чтобы спрятать побои.

– Господи, что с тобой случилось? У тебя все руки в синяках, – шепчет она с ужасом в глазах и обхватывает пальцами мои запястья.

Словно из неоткуда над нашими головами сталкиваются две невидимые серые тучи и молния пронзает меня сильным ударом в грудь от ощущения чужой кожи на своей.

Мягкие, греющиеся пальцы с нежностью прикасаются к моей поврежденной коже, исцеляя ее быстрее, чем аптечная мазь. Голубые глаза бережно разглядывают поврежденные места, изучая каждый синяк.

– Это что, следы от пальцев? – она вглядывается в мои запястья и ее зрачки начинают дрожать от увиденного.

– Это сделал отец.

– За что? – шепчет она, с сожалением глядя то на мои глаза, то на мои запястья.

– За то что вернулся позже положенного времени и за пирсинг с татуировками, – отворачиваю я голову в сторону и стискиваю челюсть, не в силах смотреть в ее глянцевые глаза.

– Но за такое детей не бьют. Своих детей вообще не должны бить, – дрожит ее голос, как не настроенные струны на гитаре.

Я издаю смешок от ее высказывания, ведь реальность отличается.

– Кого любят не бьют. А я ошибка природы, – выдаю я.

Я закрываю глаза, пытаясь пройти через эту ковыряющую боль, съедающую мое сердце.

– Луи... Не смей говорить такое о себе, даже если отец пытается внушить тебе страшные вещи. Ты не ошибка и никогда ею не был, – произносит она со значимостью. – У Бога есть свои планы на каждого из нас. Ты, как и все люди был рожден не ради галочки. Тебе просто нужно пройти через этот ад и суметь выжить.

Откуда в голове двенадцатилетней девушки такие глубокие мысли?

– Это ад слишком долго продолжается, – я заставляю себя повернуть голову и столкнуть наши океаны между волнами. – С тех пор как родители развелись, и он отобрал меня у матери.

– Ты не заслуживаешь такого отношения. Никто не заслуживает, – проговаривает она ломаным голосом.

– Я не оправдываю ожиданий отца и получаю за то, что не похож на него. Он пытается сделать из меня достойную личность и использует насилие для ускоренного эффекта. По-другому у него не получится исправить меня, – с грустью выдаю я, привыкший быть боксерской грушей.

– Ты считаешь, что быть самим собой это неправильно? – аккуратно спрашивает она, все еще удерживая мои запястья.

– Мне об этом твердят с двенадцати лет. И, если бы я был другим, возможно, отец бы меня любил и у меня были друзья. Но как видишь я сижу в одиннадцать часов ночи на лавочке и пытаюсь замазать синяки, потому что не могу быть самим собой.

Она смотрит на меня, вбирая каждое мое слово. Ее ресницы дрожат, а глаза становятся грустными, снова разочаровавшись в жизни, которая только недавно началась.

– Пирсинг и татуировки не делают из тебя зверя. Я считаю, что ты прекрасен по своему, имея свои особенности. А твой отец не достоин так называться, потому что со своими детьми не обращаются как с животными. И даже животные не заслуживают такого наказания.

Она опускает глаза на мои запястья и осторожно, круговыми движениями начинает втирать крем в мою раненую кожу. Ее движения медленные, но переполнены заботой и уязвимостью.

Мой желудок наполняется каким-то трепетным теплом, словно в нем заселяется солнце, которое давно опустилось и затерялось в ночном небе.

Это впервые когда кто-то относится ко мне с добротой, стараясь излечить мои раны, даже не зная меня.

– Но я один...

– Я же с тобой, – слабо улыбается она, взглянув на меня из-под ресниц.

Оставшиеся куски сердца воссоединяются от слов, в которых кроется то, чего я никогда не получал.

– Что это значит?

– Это значит, что у тебя появился первый друг.

Ее улыбка становится шире и обретает тепло, когда она втирает остатки крема в мою кожу.

Я задерживаю дыхание от ее заявления, пока наушник болтается возле ее груди в разные стороны.

– Ты уверена, что тебе нужен такой друг как я? – спрашиваю я, боясь спугнуть ее.

У меня появился шанс, и я не могу напортачить.

– Уверена, – кивает она. – Мы столкнулись не просто так, раз оказались в том же месте в одно и то же время. Определенно всевышние силы постарались, чтобы наши дороги пересеклись.

– Ты странная, – позволяю я себе улыбнуться.

– Поэтому у меня только лучшая подруга и теперь еще и ты, – заканчивает она мазать мои руки.

– Обнадеживает.

– Я закончила.

Она не отпускает мои запястья. Напротив осторожно поднимает их к своему лицу, боясь, что они могут треснуть. Наклоняя голову, она касается моих синяков горячими, почти обжигающими губами.

Мурашки бегут по моему позвоночнику, когда она обращается к моим рукам, как к драгоценности, которой нельзя причинять еще большей боли.

Я приоткрывая губы, потеряв весь воздух. Никто не прикасался ко мне так значимо, словно я действительно чего-то стою.

– Это чтобы облегчить тебе боль, – произносит она и бережно опускает мои запястья, пока из ее другого наушника орет рок.

– Но кто облегчит твою? – спрашиваю я, заглядывая в глубины ее голубых акварельных красок.

– Это слишком тяжело, – уголки ее губ падают, и она снова прячет руки в карманы, как будто пытается построить защитный куб, в котором никто не причинит ей вреда.

– Дело в родителях? – я почему-то уверен в этом.

– Да... – робко выдает она.

– Если ты не хочешь рассказывать, я не буду принуждать тебя проходить через эту боль снова. Я никто, чтобы требовать от тебя правду, которая причиняет тебе дискомфорт.

– Ты слишком хороший парень, Луи. Твоя девушка тебе этого не говорила?

– У меня никогда не было девушки.

– Тебе никто не нравился?

– Нет.

Мне не знакомо подобное чувство. Я не знаю, как должна ощущаться увлеченность к противоположному полу. Я до этих пор даже не обращал внимания на мимо приходящих людей, тем более девушек. Аспен первая, кто поймала мои глаза.

– Мне тоже.

– Все еще впереди.

– У меня нет таких планов на будущее, – опускает она глаза на землю.

– Как так? – поражаюсь я.

– Родители не позволяют мне быть собой. Я не могу любить, потому что это не то, что от меня ждут, – отвечает она на фоне звучащих сверчков.

– А чего они от тебя ждут? – хмурюсь я.

– Они хотят, чтобы я перестала исполнять рок на барабанах и слушать его, ведь такая музыка по их мнению создана для бедных. Им противно видеть меня настоящей, они хотят чтобы я стала черлидершей и не одевалась, как проститутка.

Внутри меня все немеет от того, насколько трясется ее голос.

– Сегодня мама назвала меня шлюхой, а отец поддержал ее. Они уверены, что я уже переспала с каким-то панком таким же, как я прямо в школьном туалете.

– Мне очень жаль, – тихо проговариваю я, ошеломленный от услышанного.

– Мне тоже жаль, что это неправда. Лучше бы я действительно это сделала, чем терпела это каждый день из-за любви к року.

Я смотрю на сломленную ее, видя перед собой самого себя. То, что она осмеливается сказать уничтожает во мне остатки веры во что-то хорошее.

– Так ты только докажешь им, что они были правы. Храни свою невинность для кого-то особенного. Отдайся лишь тому, кто будет хотеть не твое тело, а твое сердце.

Я протягиваю руку к ее маленькому колену, чтобы забрать боль, которую она не заслуживает в таком раннем возрасте. Но что-то в моей голове щелкает, и я останавливаюсь, зависнув в воздухе.

Я не имею права прикасаться к ней.

Она слишком маленькая.

– А ты уже с кем-то спал? – вдруг поворачивает она голову ко мне.

– Я девственник и пока не собираюсь изменять своим планам.

– Почему нет?

– Потому что я не заинтересован в пустом удовольствии и не одержим подростковой деградацией. Я не отношусь к девушкам как к куску мяса на витрине. Если я решусь лишиться девственности, то сделаю это правильно.

– В каком смысле правильно? – мой ответ пробуждает вспышку в ее глазах.

– Секс — это не просто удовлетворение своих потребностей. Он создан для тех, кто готов обнажить не только свое тело, но и душу. Сливаясь с кем-то мы привязываем часть своей сущности, мы отдаем полностью себя тому, кому верим. Для меня это не просто игра — это любовь, – признаюсь я в своих взглядах на жизнь, которые никогда не изменю.

– Значит ты будешь девственником, пока не полюбишь? – поражается она моей речи.

– И пока меня не полюбят в ответ, – киваю я.

– А если на это уйдут годы?

– Мне плевать. Мне это не нужно.

– Надеюсь, ты скоро встретишь ту, которую полюбишь и которая будет любить тебя так же сильно, как ты ее, – снова улыбается она, но я уже знаю, что это лишь на мгновение.

– Не считай себя бездарностью. Играть на барабанах — это дар. Никто не понимает, насколько тяжело выработать музыкальный слух, а тем более заслужить признание родителей. Но я знаю, что это такое. В меня верит только мать, а отец ненавидит, когда я играю на гитаре. Порой он избивает меня за это. Только я не сдамся и не позволю ему отобрать у меня единственный смысл моей жизни. Я буду бороться за рок н ролл и за то, кто я есть. И ты тоже должна.

Аспен перестает моргать и ее губы непроизвольно открываются. Я слышу, как она втягивает воздух и будто в ее глазах время останавливается и перестает иметь значение.

– Обещаю, что не сдамся, – говорит она.

Я киваю и засовываю тюбик в рюкзак, подтягивая замок вверх. Краем глаза замечаю, как она следит за каждым моим движением, вынимая айфон из кармана толстовки. Один наушник вставлен в ее ухо, а другой болтается в воздухе, словно дожидаясь, когда им воспользуются.

– Бери наушник, Луи. Нам обоим это нужно, – указывает она глазами на него.

– Хорошо, – я вставляю наушник в правое ухо и передвигаюсь к Аспен, чтобы провод не был сильно натянут.

Ее плечо прижимается к моему, как и предплечье, и я замираю, прижавшись спиной к старой скамье. Я превращаюсь в неподвижный столб и переплетаю пальцы рук между собой, опустив взгляд на асфальт под ногами.

С первого прикосновения пальцев к струнам гитары я узнаю песню, проходящую через мое ухо в самое сердце.

*Anywhere but Here группы Mayday Parade заполняет собой ночное небо и охватывает воздух.

Tonight is the one thing leftAnd I haven't said it yet, I'm falling And the writings on the wall

Время будто теряется за нашими спинами, когда смешавшиеся барабаны с электрогитарами проигрывают быстрый ритм.

Я впускаю в себя мелодию, втянув в легкие воздух, наизусть зная каждое слово до последней интонации.

Присутствие Аспен усиливает значимость песни. Она кажется особенной в этот переломленный момент, пропитывая в словах и нотах едкую боль, через которую нас заставляют проходить близкие люди.

Я вслушиваюсь в слова рядом с девушкой, с которой познакомился десять минут назад. Но наши схожие судьбы вызывают помутнение рассудка, будто я знаю ее целую вечность.

Today was miseryAnd I just can't believe this happened And I finally broke down

Это именно то, что происходит с нами — мы оба разбиты, как столкнувшиеся машины на дороге.

Провод от наушников соединяет нас, как будто мы связаны больше, чем музыкой. Само ее присутствие чувствуется как что-то родное, то чего мне не хватало.

Я обрел не просто друга, а свое спасение.

– Now I'm crying out, – поет тихо Аспен.

Песня взрывается припевом, погружая нас в иной мир, где существуют только рок н ролы и мы.

– Secret love, my escape. Take me far far away, – продолжает она напевать. — Secret love are you there. Will you answer my prayer?

Она как будто не просто поет, а кричит о своих тайных желаниях, хрупким шепотом, боясь пробить ночную тишину.

Вдруг, ее голова мягко опускается на мое плечо. На моей шее вспыхивает жар, переходящий на спину. Я зажимаю пальцами трясущиеся ладони, покрывающиеся потом на внутренней стороне и смотрю вниз, боясь поднять глаза.

Ее тепло обнимает меня, согревая не только снаружи, но и изнутри, бережно прикасаясь к каждому органу, особенно сердцу.

Она выворачивает мои чувства наизнанку и происходит нечто сильное.

You're all I've got right now No one else figures out this feelingAnd how lonely it can get

Аспен уносит меня вместе с легким ветром. Она забирает остатки боли, и я в обмен позволяю себе забрать ее, накрыв своей рукой. Мои огрубевшие пальцы касаются ее мозолистых и дрожащих пальцев, превращая этот момент в больше, чем просто песню.

Тепло нашей кожи смешивается под ритм, и я чувствую, как ее грудная клетка поднимается на ровне с моей. Каждый ее вдох и выдох сливается с моим. Она становится мной, а я становлюсь ее.

– But I want forget, – пою я ей над ухом и смотрю на нее сверху вниз.

– Secret love my escape. Take me far, far away, – она слегка откидывает голову и через лоб вглядывается в мои глаза, спрятанные в тени капюшона.

– Secret love, are you there? Will you answer my prayer? – продолжаю я, когда наши пальцы крепче сжимаются.

– Please take me anywhere but here, – двигаются ее губы, и я улавливаю поток горячего дыхания, бьющего меня по подбородку.

Ее голубые глаза переполняются. Мое сердце бьется быстрее, вычитывая в ее расширенных зрачках что-то необъяснимое.

Ветер играет с капюшонами, а неоновая вывеска старой аптеки мигает. Мы остаемся в маленьком мире, который создали на этой скамейке, и я впервые чувствую себя нужным.

– Луи, – зовет меня Аспен, пока песня остается с нами.

When we're togetherThoughts of the disappear

– Что такое? – спрашиваю я, видя, как она собирается сказать что-то важное.

If I fell to piecesYou'd heal this pain I feel

– Ты подождешь меня? – вопрос, который она задает горит на моих щеках и сбивает дыхание.

Она действительно имеет это в виду?

Secret love, my escape Take me far, far away

– Я знаю, что слишком маленькая для тебя. Но в будущем я хочу, чтобы ты стал частью меня.

Secret love, are u thereWill you answer my prayer?

Не могу поверить, что слышу это из уст девушки, которая нуждается во мне.

– Ты уверена, Аспен? Ты даже меня не знаешь, – даю я ей шанс отказаться, прежде чем мы оба окажемся в могиле.

– Мне хватило десяти минут, чтобы понять, что мы поможем друг другу не утонуть.

С первой секунды я что-то почувствовал к ней. Как только мои глаза столкнулись с плачущими голубыми кристаллами, я понял — моя жизнь не будет прежней.

– Я обещаю, что подожду тебя столько, сколько будет нужно, – даю я свою клятву. – И я сохраню тебе верность до самого конца.

Я не позволю себе причинить ей вред интимным образом.

Никогда и ни за что.

– Я тоже обещаю, что буду ждать тебя, – клянется она, надавив на мои пальцы.

Anywhere but here.

•Дети не должны проходить через подобные вещи. Я надеюсь, что вы находитесь в надежных руках. Но теперь вы знаете через что проходят Луи и Аспен