46

!!!трейлер к главе Аспен и Луи находится выше. Обязательно взгляните!!!

~пустой кинотеатр, Атлантик-Сити, холодная тюрьма~

5 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 7:45 утра, апрель.

Луи Томлинсон

Утонув в зеленом капюшоне, я впиваюсь взглядом в изношенные кроссовки, разглядывая с напряжением в животе каждую деталь на них. Я прохожу по коридору мимо болтающих школьников, сбившихся в кучки возле шкафчиков, и не поднимаю голову, стараясь оставаться незаметным пятном посреди стада.

Зарывшись носом в ворот толстовки, прикрывающей шею со следами чужих пальцев, я плотно держу побитые руки в карманах.

Моя спина сгорблена и горит от ударов, которые отец наносил без угрызения совести за новый пирсинг на переносице.

Я не могу выпрямить позвоночник от того, что каждый сантиметр кожи покрыт гематомами, которые словно кровоточат от малейшего движения.

Я сосредотачиваюсь на белых шнурках, дергающиеся в разные стороны и ощущаю, как мою спину словно обливают кипятком. Кожа будто сдирается живьем при каждом мимолетном трении липнущей к ней ткани толстовки.

Мазь, которая спасает меня от мучений снова закончилась. Я не успел поехать в аптеку на маминой машине, потому что спешил в чертову школу.

Если бы я опоздал на урок хоть на минуту — это грозило бы мне очередным наказанием за то, что я порчу репутацию отца.

Проглотив боль, осевшей на мой желудок тонной железа, я захожу в класс. Головы одноклассников синхронно оборачиваются при моем появлении, как будто они ждали меня.

– Ну и где же «доброе утро»? – цепляется ко мне Дерек.

– Доброе, – бормочу я, заставляя вытеснить из себя это слово, в действительности желая каждому из них смерти.

Я их всех ненавижу.

Мне нужно пройти мимо него, а также остальной компании, удобно устроившихся за его партой, пока нет учителя.

Если бы я мог — я бы прогулял урок, чтобы избежать злосчастной иронии, с которой сталкиваюсь пять дней в неделю. Но у меня нет выбора, ведь любой исходит грозит телесным рукоприкладством.

Мое дыхание ускоряется, когда я направляюсь в их сторону. Они все смотрят на меня, как на добычу, особенно Дерек.

– Куда так быстро собрался? – он выдвигает свою ногу, упираясь ей в соседнюю парту и прикрывает мне дорогу.

Я останавливаюсь, глубоко втягивая воздух через ноздри.

– За свою парту, – отвечаю я, смело уставившись на него.

– Разве ты не хочешь с нами поболтать? – спрашивает он, оборачивая голову на всех, которые с интересом наблюдают за нами.

– Мне не о чем с вами разговаривать.

От моих слов губы Дерека растягиваются в хищной ухмылке.

– Считаешь себя выше других только потому что твой отец директор школы?

– Я этого не говорил, – сохраняю я тон нейтральным.

– Ну ладно, проходи, – пожимает он плечами, переглядываясь с остальными и убирает ногу.

С настороженностью я делаю первый шаг в направлении своей парты, как вдруг он ставит мне подножку. Я не замечаю его выставленную ногу, спотыкаюсь о нее и теряю равновесие, ударившись в угол парты.

Острая боль протыкает мой бок, задевая печень, и я наклоняюсь вперед под летящие смешки по воздуху. Горячая волна бежит по моему телу, ощущаясь в каждом органе, как укусы сотни муравьев, от чего мне становится трудно дышать.

Я пыхчу, как жалкое отродье и втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Мои руки сжимаются в кулаки от унизительного чувства, снующего под кожей.

– Упс, прости. У меня неконтролируемые спазмы в ноге. Мой невропатолог выписал мне таблетки и скоро это пройдет, – сквозь смешок выдает Дерек.

– Отвали, – выплевываю я, выпрямившись и двинувшись к своей парте.

– Больно ты мне сдался, Томлинсон, как и твоя убогая игра на гитаре, – в след высказывается он.

– То, что твою группу слушает один человек не делает тебя звездой, – мой смелый язык срабатывает быстрее, чем мозг.

– У меня хотя бы есть поклонники, а ты так и будешь бренчать на гитаре в подземных переходах. Большего ты все равно не добьешься.

Как всегда — никто не верит в меня, кроме Аспен и Ноэль, стремящихся доказать всем обратное. Они единственные, кто не смеются надо мной, а видят во мне больше, чем другие.

Ноэль даже два года назад, впервые услышав мою игру на гитаре, восхитилась настолько глубоко, словно я исполнил перед ней что-то —на уровне пения ангелов.

Я до сих пор помню, как она, с открытым ртом смотрела на меня и в замешательстве хлопала ресницами. Ее лицо умоляло меня научить владеть этим яростным инструментом, и я рискнул, исполнив свой долг. 

Теперь мы втроем играем в гараже Аспен, где  единственной публикой служат ее старые, разодранные плакаты с группой Mayday Parade и светодиодная лента, местами отклеившаяся и свисающая с углов потолка.

Сняв рюкзак с плеч, я небрежно бросаю его на парту, не беспокоясь о вещах внутри. Ценного там все равно нет.

Я плюхаюсь на стул в самом углу, когда звенит звонок на урок и преподаватель заходит в класс со стопкой листов. Она приносит проверенные работы после контрольной и, стуча своими толстыми каблуками, раздает их.

Я отворачиваю голову к окну, незаинтересованный результатом. Яркое, чистое небо намного увлекательный, чем листья бумаги, исписанные красной ручкой за неправильные ответы.

– Луи, ты не хочешь взглянуть на свою оценку? – спрашивает миссис Майер, создавая тень у моей парты.

– Я знаю, что там F, – безразлично выдаю я, даже не поворачивая голову.

– Если ты знаешь, какая у тебя оценка, то почему не исправляешь ее?

– А зачем ему исправлять оценку? Папочка все равно нарисует ему A, – встревает Дерек.

– Отец не рисует мне оценки, – защищаюсь я, повернув шею и направив свой злой взгляд в его сторону через несколько парт вперед.

– Ну да, ну да, – с сарказмом произносит он. – Хотя верно. Твои оценки равны твоей игре на гитаре. Такие же убогие, – пускает он шутку, над которой весь класс смеется.

Дерек воздействует на мою нервную систему, задевая в ней каждый тонкий импульс. Его смех проникает в мою голову, назойливо оседая на мозг и эхом распространяется по телу.

– Прекратили все! – повышает голос учительница, недовольная шумом.

– Видимо металл на твоем лице выветрил мозг из твоей головы, – не затыкается он.

Я плотно сжимаю кулаки в карманах, когда они лихорадочно трясутся. Кожа на костяшках натягивается и словно трескается, будто лед в солнечную погоду.

– Тебе даже металл не понадобился, чтобы твои мозги выветрились, ублюдок чертов, – громко высказываюсь я, используя грязную лексику в присутствии учителя.

Улыбка на лице Дерека тухнет. Весь класс резко перестает смеяться.

– Луи Томлинсон, живо к директору! – восклицает миссис Майер так, словно я оскорбил ее.

Она направляет меня на смертную казнь и все мои волосы на спине становятся дыбом.

Я собственноручно выкопал себе могилу, даже не используя лопату.

– Я прошу прощения, – извиняюсь я, надеясь, что это исправит мое положение.

– Нет. Иди к отцу. Я прямо сейчас позвоню ему, чтобы ты не сбежал с уроков.

Я поднимаюсь, хватая рюкзак и забрасывая его на плечо.

Мои ноги становятся свинцовыми, когда я выбираюсь из класса. Сильная паника разъедает меня изнутри, пробегая по коже холодным потом. Мои колени тяжелеют и подгибаются, дрожа так, будто стоит мне сделать еще один шаг — и я рухну на пол. Остатки смелости испаряются, как будто их вовсе никогда и не было. Голова кружится, а перед глазами плывут окна и двери. Мне начинает казаться, что стены медленно сжимаются, пытаясь раздавить меня.

Дыхание становится рваным. Я хватаюсь рукой за толстовку, сжимая ткань в кулак у груди, будто это поможет удержать меня от падения.

Меня шатает из стороны в сторону, словно я нахожусь на корабле, бьющимся о волны. Резко становится то жарко то холодно, и я не могу это контролировать.

Тело зудит от волнения, скапливающегося в желудке. Мои ноги двигаются сами, я больше ими не управляю, втягивая недостающий воздух каждую секунду оставшегося покоя.

У меня начинается гипервентиляция, как будто я только что пробежал пять кругов без остановки. Сердце отбивает быстрые удары, каждый который я слышу в голове.

Я подхожу к черной двери с табличкой «директор школы» и в ушах гудит так, словно я стою на рельсах и на меня едет поезд.

– Луи? – раздается голос у меня за спиной. – Почему ты стоишь возле двери кабинета отца? – взволнованно спрашивает Аспен и обхватывает меня за предплечье.

– Мне сказали идти к директору... – дышу я через раз. Я не смотрю нее, ведь она моя слабость, против которой я бессилен.

– Нет, пожалуйста, – она отчаянно берет меня за щеки, качая головой и пытаясь словить мои глаза.

В другой ситуации я бы наслаждался ее нежными прикосновениями, лечащие мои раны. Ее теплые руки способны на многое. Но сейчас я не могу отключить разум, даже если сильно этого хочу.

– Я должен, Аспен, – закрываю я глаза и дышу глубже, пытаясь игнорировать тот факт, что она рядом.

– Я прошу тебя, – ее жалобный голос проникает в мои кости, когда она впивается в мою кожу на щеках.

– Уходи. Я не хочу, чтобы ты это слышала, – я отклоняю голову в сторону.

– Нет, я не уйду, – мотает она судорожно головой.

Вдруг дверь кабинета открывается настежь и чуть не ударяет меня по лицу. Сильный поток ветра, срывает с моей головы капюшон, и я отступаю на шаг назад.

Злой отец в строгом костюме направляет свои глаза на меня, и мое сердце теряется между пальцами ног.

– Почему вы оба стоите тут? – спрашивает он, сдерживая себя в присутствии Аспен, чьи родители являются спонсорами школы.

– Я вышла в туалет, но увидела Луи. Мне показалось, что ему стало плохо. Я подошла, чтобы помочь. Можно я отведу его к медсестре? – спрашивает Аспен, обвивая обеими руками мой локоть, чтобы защитить от будущего нападения отца.

– Ступай по своим делам. Луи не нужна медсестра, – спокойным тоном просит ее отец.

Я чувствую, как от него исходит гневная аура, которую он собирается направить на меня, как только мы окажемся наедине.

– Пожалуйста, только не делайте ему больно, – ее голос дрожит, и от этого я чувствую себя еще хуже.

– Конечно я ничего ему не сделаю. Он мой сын.

Гребаная ложь.

Аспен одаривает меня сожалеющим взглядом и страхом за то, что со мной может случиться. Я дарю ей слабую улыбку, уверяя подобным образом, что справлюсь. Я уже через это проходил и пройду снова.

В ее уголках глаз образуются слезы, разрушающие мою фальшивую улыбку. Я хочу подойти к ней, но отец хватает меня грубо за плечо и затягивает в кабинет.

Дверь с грохотом захлопывается и меня толкают к ней резким движением. Затылок и плечи с громким стуков врезаются в дерево, и я зажимаюсь от боли.

– Когда ты перестанешь позорить меня и начнешь учиться? – рычит он и без капли сомнения хватает меня за горло.

Ее пальцы крепко впиваются в мою шею, перекрывая кислород. Мои глаза расширяются, когда воздух резко исчезает. Грудная клетка горит, и я впиваюсь пальцами в руку отца, используя попытки выбраться из удушья.

– Почему я должен выслушивать, как ты ругаешься на уроках? Ты что, не можешь быть нормальным семнадцатилетним подростком? – возвышается он надо мной, бешено бегая глазами по моему лицу.

Я царапаю ногтями его кожу, пытаясь вымолвить хоть слово. Но, как только открываю рот из меня выходит тихий хрип.

Я чувствую, как сердце замедляется в биение, когда он давит пальцами на мое горло, словно собирается проткнуть мне его.

В глазах темнеет, и я извиваюсь в конвульсиях, не упуская попыток выбраться. Вены на шее вздуваются, когда я напрягаюсь и пытаюсь уловить глоток воздуха, но физически не могу этого сделать.

Я чертовски слаб.

– Отвечай мне, когда я с тобой говорю! – требует он, срываясь на крик.

Он дергает меня за шею, скрутив ее и сталкивает мою голову с дверью.

В глазах появляются белые пятна, и я начинаю терять зрение, проваливаясь практически в бессознательное состояние. Затылок кипит от жара из-за пульсирующей боли после очередного удара, и я чувствую, как мое тело отказывается от меня.

– Черт, еще не хватало, чтобы ты упал в обморок в моем кабинете, – он мгновенно убирает руку и отходит на шаг назад.

Перестав чувствовать сдавленность, я цепляюсь за воздух, которого меня лишили и жадно вдыхаю его сквозь сухой кашель. В уголках глаз образуются слезы, когда легкие горят, а грудная клетка разрывается от жжения.

Моя шея пульсирует и я массирую пальцами ее, чтобы уменьшить болевые ощущение. Я все еще чувствую его пальцы вокруг и не могу прийти в себя, хватаясь за воздух.

5 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 15:30.

Луи Томлинсон

Я стою на школьной парковке, оперевшись на капот серой машины, и взглядом ищу среди толпы силуэт Аспен. Солнце беспощадно палит. Блики лучей играют с крышами автомобилей, блеском отражаясь от полированных поверхностей. Они ослепляют меня, от чего я щурюсь, чтобы не потерять ориентир и найти девушку, ради которой готов превратиться в жареный бекон.

Бордовая толстовка липнет к спине, как мокрая тряпка. Припекшая ткань, обжигает кожу на моих плечах и животе. Но я не могу ее снять, чтобы облегчить свое тяжелое состояние — слишком много синяков, покрывающих всю мою шею.

Пот стекает по затылку, когда я обхватываю указательным и средним пальцем сигарету, втягивая никотин в горло. Дым оседает каскадом в легкие и через пару секунду вырывается между губами, поднимаясь вверх.

Люди одеты в футболки, ведь уже конец апреля, и погода меняется, переходя в летний режим. Лениво затягиваясь, я стараюсь не думать о том, насколько странно выгляжу, задыхаясь в тепле, чтобы скрыть следы чужой ярости.

Выпустив облако дыма, я вижу маленькую фигуру, идущую вместе со своей подругой. Ее голубые глаза и сверкающие карамельные волосы заполняют мое сердце запрещенным веществом.

Я вытаскиваю сигарету изо рта и тушу ее о капот машины, прежде чем выбрасываю в рядом стоящую урну.

Торопливо я поправляю капюшон, чтобы Аспен не увидела свежие следы, появившиеся после проведенной поучительной «дискуссии» в кабинете директора.

Я не переживу, если стану причиной ее слез. Вина будет съедать меня, как черви мертвую плоть, пока от меня не останется ничего живого.

Аспен замечает меня, переплетая свой взгляд с моим. Ее рука мягко обвивает локоть Ноэль, которая прячется в объемной мужской одежде. Она что-то торопливо говорит ей, указывая глазами в мою сторону. Сандерс хмурится, пытаясь найти меня посреди кучи людей.

Они с Аспен кажутся маленькими воробьями посреди ворон, поэтому я поднимаю руку и машу им, несмотря на боль в поврежденных суставах.

Как только я подаю знак, Аспен подрывается с места и мчится ко мне. Я задерживаю дыхание, пораженный ее рвением.

Ее волосы разлетаются на ветру, когда она ускоряется, боясь, что между нами может образоваться пропасть, которая не позволит столкнуться. Мое сердце отбивает быстрый ритм, и я сдерживаю себя в руках, чтобы не сорваться к ней, как жалкий щенок, нуждающийся в исцелении.

Аспен добирается до меня, глотая каждое мгновение воздух. Я делаю шаг вперед, оторвавшись от капота машины, и она накидывается на меня с объятиями.

– Я так волновалась за тебя, Луи, – бормочет она в мою ткань.

Мой живот дрожит, словно собирается лопнуть от сильных чувств, которые только она способна вызвать во мне. Я поднимаю руки и обнимаю ее за плечи, цепляясь за нее, как за спасательный круг.

– Все обошлось. Я цел, – нашептываю я, мягко упираясь подбородком на ее макушку головы.

Мир вокруг перестает существовать. Люди, голоса, шум машин и шорох листьев исчезают в пустоте. Аспен забирает всю мою боль, потушив пылающий огонь внутри меня прохладной водой и успокаивает мою душу, имея к ней безлимитный доступ.

Она вжимается в мое тело своим, залечивая каждый синяк, оставленный отцом. Я теряю связь с болью, ощущая лишь умиротворение и гранатовый запах ее волос.

Когда она рядом – мне незнакомо чувство боли.

Она воздействует на мои раны как мазь, восстанавливая поврежденную кожу без медицинского вмешательства.

– Я слышала его крики и удары, – произносит она.

Мои плечи опускаются, и я чувствую, будто падаю вниз с высоты шестисот футов и разбиваюсь об асфальт.

– Тебе показалось, – я отшатываюсь назад, пряча руки в карманы, чтобы она не заметила вчерашние следы моего наказания.

– Я стояла за дверью до самого конца, – произносит она то, чего я боялся.

Я поворачиваю голову в сторону, не в силах смотреть в ее разбитые глаза.

– Прости. Ты не должна была этого слышать, – с горечью выдаю я, глядя с жатой челюстью на смеющихся кучку подростков.

– Не извиняйся там, где нет твоей вины, – подступает она ко мне и прикладывает ладонь к моей щеке.

Я закрываю глаза от ее прикосновения. Оно проникает слишком глубоко, разрушая барьер, что я воздвиг до ее совершеннолетия, чтобы не натворить глупостей, за которые она может меня возненавидеть.

– Аспен, все в порядке, правда, – я деликатно беру ее руку, прижимающуюся к моей щеке и опускаю ее.

В этот момент Ноэль подходит к нам с озадаченным выражением лица, словно вычитывает причину происходящего в наших глазах. Военная сумка с лямкой перекинута через плечо, а в руке она держит розовый блокнот не соответсвующий ее бунтарскому образу. Кеды и длинные черные гольфы прикрывают половину ее ног, а длина футболки с надписью ее любимой рок группы: Flyleaf доходит ей ниже, чем шорты.

– Что-то случилось? – она хмурится, сжимая между пальцами дневник, в котором хранит песни, рождающиеся от ее руки и загрызенного карандаша.

– Нет, – отходит от меня Аспен и прячет руки за спину.

– Вы же теперь встречаетесь, верно? – спрашивает Ноэль, заталкивая меня в тупик.

Это тема слишком хрупкая, почти священная. Я отношусь к ней с осторожностью, стараясь беречь каждый миг, что у нас есть. Но об отношениях речи быть не может, пока Аспен не повзрослеет и время не будет на нашей стороне. Сейчас против нас весь мир —как тишина и секунды, которые я пересчитываю, надеясь на наше будущее, где она будет улыбаться, а не плакать.

Я не хочу впускать ее в свой темный, мрачный мир, который способен поглотить все живое в ней. Ничего не должно встать между нами. Должны быть только я и она. Но еще слишком рано писать нашу историю.

– Садитесь в машину. Я вас отвезу домой, – не отвечаю я на вопрос Ноэль и разворачиваюсь к ним спиной, открывая водительскую дверь.

– О, меня не надо домой. Через полчаса я должна быть на работе, – осведомляет Ноэль.

– Значит отвезу на работу, – киваю я и открываю для нее дверь, чтобы она села на задние сидения.

– Спасибо, – улыбается она и залезает в машину.

Только я хочу закрыть дверь, как Аспен останавливает меня, пробираясь внутрь без единого слова. Она опрокидывает меня разочарованным взглядом, который сжимает мое сердце до жгучей боли и отворачивает голову.

Я вздыхаю, чувствуя себя плохим человеком и закрываю дверцу. Ее отстраненность доказательство того, что я не заслуживаю быть рядом с ней. Она слишком хрупкая и чистая, чтобы такой жалкий и убогий парень, как я имел право даже прикоснуться к ней.

Я всегда придерживаюсь дистанции, не переступая границы, но она рушит их одним своим прикосновением — и тогда весь мой самообман рассыпается, как песок, оставляя меня беззащитным перед ней.

– Что за работа? – спрашиваю я у Ноэль, глядя на нее через зеркало заднего вида, когда сажусь в машину и трогаюсь с места, выезжая со школьной парковки. Та кишит дорогими тачками, купленными богатыми родителями для своих избалованных детей, поэтому я стараюсь быть максимально сосредоточенным и аккуратным.

– Аспен уговорила родителей нанять меня продавцом в их музыкальный магазин, — с улыбкой отвечает она, что меня поражает и вызывает озноб, зная, какие могут стоять за этим последствия.

– Как тебе удалось? – спрашиваю я, беспокоясь за ее непростую судьбу.

– Неважно, – бормочет она, отказываясь обращать на меня внимание.

Блять, я чертовски облажался и мне нет за это гребаного прощения.

5 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 18:35 вечера

Аспен Уайлд

Вернувшись домой, разбитая на миллионы осколков, половина которых затерялась на дороге, я бросаю рюкзак на кровать и хватаю со стола деревянные палочки.

Несколько дней подряд Луи держит между нами дистанцию, не позволяя вторгнуться в его жестокий и тяжелый мир. Он боится выжечь все во мне, хотя даже не подозревает, что родители оставили во мне лишь сгоревший пепел.

Не прикасаться к нему и не видеть его лицо – пытка, через которую я не способна пройти. В тот вечер, когда мы впервые встретились – Луи спас мою заблудшую душу, собрав ее по кусочкам. Он вдохнул в меня новую жизнь, о существовании которой я прежде не подозревала.

Я не переживу этой боли, даже если меня лишат памяти. Ни под какими таблетками я не смогу забыть того, кто подарил мне чувство любви.

Мне плевать на свой возраст и на возраст Луи. Для меня цифры ничего не значат. Математика не может вмешаться в чувства, потому что числа становятся бесполезными, когда речь идет о том, что невозможно измерить сердцем.

Мне нужен Луи.

Он единственная причина, из-за которой я не опустила руки и продолжаю бороться с родителями за рок н ролл.

Луи мое все.

Вылетая из комнаты, я бегу по лестнице так быстро, как могу. Мои пятки горят, когда я перепрыгиваю через лестничный пролет, перебираясь на второй этаж.

Родители уже прибыли — об этом говорит припаркованный во дворе желтый кабриолет.

Я ни в коем случае не должна попасться им на глаза, иначе не смогу добраться до гаража — единственного места во всем доме, где я становлюсь собой.

Спустившись на первый этаж, мне остается пройти только злосчастную кухню. Я забегаю в нее с сердцем, стучащим от страха, как у кролика, которого вот-вот поймают дикие животные.

Дыхание срывается, когда я оборачиваю голову по сторонам, сжимая в руках палочки, без которых не смогу выразить накопившуюся боль через барабаны. Запасных у меня нет и, если с ними что-то случится — я практически буду мертва.

С напряжением в спине, я делаю шаг, чтобы пробежать через последнюю преграду.

– Стоять, – вдруг пускает мама холодную дрожь по моему позвоночнику.

Я прирастаю к полу, как дерево, которое может рухнуть от урагана, начинающего набирать силу.

– Зачем тебе понадобились палочки? – спрашивает папа.

– Играть, – произношу я, не осмеливаясь к ним повернуться.

– Кажется, у нас был уговор: нанимаем твою бедную подружку на работа взамен на то, что ты вступишь в команду черлидеров, – напоминает мама.

Я закрываю глаза, вцепившись пальцами в палочки и откидываю голову, попав в ловушку, из которой меня не выпустят.

– Я вступила. Меня приняли, – со вздохом выдаю я и открываю глаза, разглядывая потолок.

– Тогда почему форма не надета на тебе? – задает следующий вопрос папа.

– Но уже вечер. Зачем мне ее надевать? – спрашиваю я и заставляю себя повернуться к людям, которых тяжело назвать любящими родителями.

– Чтобы тренироваться дома. Ты должна стать капитаном, – требует отец так, будто это легко сделать.

Но по щелчку пальцев ничего не бывает. Чтобы достичь такого высокого результата, мне понадобится несколько лет тяжелого рабского труда. Меня и так не хотели брать в команду, но в итоге взяли — просто, чтобы у них был лишний повод для смеха.

Это унизительно делать то, что разрушает меня изнутри. Я чувствую, как оставшиеся силы ломаются и у меня не остается право выбора. Мне пришлось пойти против себя ради Ноэль: ее семья нуждается в деньгах. Я не могла проигнорировать беду, обрушившуюся на них после увольнения Доминика и его ежедневных запоев. Если бы я ей не помогла — я бы никогда себе этого не простила.

– Меня не сделают капитаном.

– Сядь, – злиться отец и указывает глазами на стул.

Я зажимаю барабанные палочки, как последнюю опору, за которую могу держаться и направляюсь к столешнице. Ноги превращаются в желе, когда я опускаюсь на стул под пожирающими взглядами, чувствуя, как в спине образуется дыра.

– Это чертов Луи влияет так на тебя, – произносит мама.

– Это мои решения, – затихает мой голос, когда на меня нападают.

– Скорее его член принимает за тебя решения, – голос отца ровен и холоден как приговор.

– У нас ничего не было.

Я опускаю голову от опустошения и обнимаю себя руками, пытаясь защитить от тех, кто подарил мне жизнь, чтобы уничтожить ее.

– Мы знаем, что ты дешевая шлюха и кувыркаешься с ним! – режет мама воздух своим голосом.

Я сжимаюсь, когда в мою спину выстреливают из пистолета громко и оглушительно, как раскат грома. Я чувствую, как из пробивных пулями мест истекает моя честь, которую близкие люди обливают грязью.

– Луи не такой, – защищаю я его.

– Он не подходит тебе! Он всего лишь сын директора! Прекрати с ним трахаться! Найди богатого парня и продавай ему свое тело! Не спи со всяким сбродом! – ударяет отец кулаком по столу, от чего я вздрагиваю, боясь, что он полетит в мою сторону.

– Но Луи меня не трогал... – дрожит мой голос, словно вот-вот сломается.

– Хватит врать! – папа снова бьет по столешнице, от чего она трясется, как и все внутри меня.

– Ты просто малолетняя шлюшка!

Я опускаю голову, пряча лицо в волосах, чтобы у меня появился хоть какой-то защитный барьер против резкого давления. Глаза наполняются слезами боли, которые будто режут каждый сосуд. Сыплющиеся оскорбления проникают под мою кожу, как тысяча игл, и я ломаюсь, когда по дрожащим щекам текут слезы.

– Луи бы со мной так не поступил... Я люблю его, – признаюсь я, плача от сильной боли в груди, съедающей остатки моей души.

– Ты не знаешь что такое любовь, – отрицает мама с холодностью.

– Я полюбила его с первого дня. Я всегда его любила, – рыдаю я.

Соленые капли падают на мраморную поверхность, оставляя следы моего бессилия и разрушения.

– Ты видела этого панка?! Как его можно любить?! Это все глупости! Перестань летать в облаках и возьмись уже, черт возьми, за дело! – требует с жестокостью в голосе отец, заставляя меня рыдать еще сильнее.

– Он самый лучший...

Одна слеза за другой текут по моим щекам, обжигая кожу до покраснения. Плечи и подбородок дрожат от беззащитности, когда в меня втыкают нож снова и снова — не лезвием, а словами.

– Хватит нести эту чушь! Ты хоть слышишь себя?! Чем он лучший? Что он может дать тебе?! Он просто использует тебя для секса! Ты ему не нужна! – вырывается из мамы поток ненависти.

– Он спас... меня... – захлебываюсь я в слезах.

– Спас?! От чего?! От хорошей жизни?! От семьи, которая дает тебе все?!

– Вы даете все, но отнимаете намного больше.

– Я согласился нанять на работу чертову Ноэль! Я оплачиваю твою учебу! У тебя есть дом и будущее! И ты смеешь говорить мне, что какой-то гребаный Луи спас тебя?! – взрывается отец, стоя надо мной словно коршун.

Мой плач увеличивается, слез становится больше. Я задыхаюсь, теряя все, что способно удержать меня на поверхности.

– Перестаньте, прошу... – воздуха будто не хватает. Я не могу ухватиться за него из-за чрезмерного количества слез, в которых захлебываюсь, как тонущий в океане.

Меня губят, сокрушая остатки моей справедливости, за которые я борюсь против тех — кто не способен проявить любовь.

– Ты все равно не будешь с ним! Я этого не позволю, пока ты живешь на мои деньги! – не слышит меня отец, разрываясь от ярости и резко хватает меня сзади за шею.

Все меняется и застывает кроме моего быстро бьющегося сердца. Я опасаюсь худшего стечения обстоятельств, ощущая, как его ногти впиваются в мою кожу.

– Ты меня поняла?! Или мне нужно повторить?! – он крепче надавливает на мой затылок, наклонившись ко мне и прокричав все мне в ухо.

– Нет... – рыдаю я в отчаянии.

– Ты просто дешевая шлюха, – цедит он сквозь сжатые зубы, дернув меня за шею и прижав мое лицо к своему.

Перед глазами все размывается. Слезы вытекают из разорвавшегося сердца, в котором ковыряются руки отца. Я попадаю в стихийное бедствие, и мама даже не пытается помочь, наблюдая за тем, как отец унижает меня.

– Пусти меня! – я пытаюсь вырваться, срываясь на жалобный крик, смешанный со слезами.

Я вцепляюсь руками в его бицепс, чтобы оттолкнуть. Мои плечи дрожат от всхлипов и заиканий, от чего я не могу в полную силу сопротивляться против физического и морального насилия.

– Дай сюда эти гребаные палочки! – дергает он меня за затылок и выхватывает их.

– Отпусти! – рыдаю я и срываюсь на крик, толкая его руками.

Мне удается выдернуть шею с невероятной болью. Я вскакиваю со стула, который с грохотом падает на пол. Покрасневшие веки и нос пекут от переизбыточново количества слез на коже, захвативши мои глаза в заложники. Я чувствую падение в пропасть и как все внутри меня разрушается.

Отец встает за мной разъяренный и направляется в мою сторону.

– Отвали от меня! – тыкаю я в него указательным пальцем, отходя спиной назад, чтобы защититься от того, кто отобрал у меня все.

Я разворачиваюсь, глотая слезы и выбегаю из кухни, направляясь к лестнице.

– У тебя ровно пять минут, чтобы переодеться в форму и начать тренироваться! Не сделаешь этого, я сегодня же уволю твою гребаную подружку Ноэль! – орет мне в след отец.

Ради Ноэль и ее семьи я должна пойти против себя.

Я не поступлю так подло со своей лучшей подругой, променяв ее на барабаны.

Она единственная, кто проявила ко мне доброту не из-за денег. Она не использует меня и всегда на моей стороне. Я люблю ее и стану черлидершей, как хотят этого родители.

5 лет назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 10:45 вечера

Луи Томлинсон

– Гребаный забор, – пыхчу я, поднимая ногу за ногой и впиваясь пальцами в выпирающие красные кирпичи.

Я действую с осторожностью, маневрируя по высокому забору в одиннадцать ночи, наплевав на очередное нарушение, из-за которого завтра пойду в школу с новыми следами от отца.

Плотно я втыкаюсь кедами в углубления между кирпичами и хватаюсь руками за выпуклые участки, чтобы не упасть и не сломать себе позвоночник.

Я удерживаю свой вес с помощью пальцев и напряженных ног, чувствуя, как каждый в них мышц трясется.

Оказывавшись на вершине, я перекидываю обе ноги и спрыгиваю в цветочник, приземлившись на карточки.

Я попадаю во двор Аспен, оснащенный сигнализацией и камерами, которые не реагируют на мое появление, как и охрана. Я уже не первый раз вытворяю нечто подобное и знаю, как остаться незамеченным — особенно, когда ты нежеланный гость.

Выпрямившись, я надеваю съехавший серый капюшон на голову. Весь на нервах, я лезу в карман спортивных штанов, вынимая пачку сигарет и желтую зажигалку с изображением среднего пальца.

Запихнув сигарету в рот, я сжимаю ее губами и провожу большим пальцем по кольцу, воспроизводя пламя. Я подношу кончик к огню и втягиваю щеки.

Волнение скачет в груди, как давление, сжимающее мои мысли изнутри. Всю дорогу я не мог успокоиться, терзая себя за то, что оттолкнул единственный луч света в своей жизни.

В страхе я примчался сюда и стою в нескольких метрах от трехэтажного дома, выдыхая тяжелое облако дыма.

Мои внутренности трясутся, как и пальцы, которыми я держу сигарету.

Мы не можем быть сейчас вместе из-за ее родителей. А я не тот, кто поставит перед выбором дорого мне человека. Я давно должен был уйти всю сторону, но мое сердце не готово отпустить Аспен.

Прижав фильтр к губам, я вытягиваю то, что не дает мне сойти с ума в эту пытливую минуту. Моя нога нервно стучит по земле, а глаза встревожено ищут окно, ведущее в спальню Аспен. Но в доме не горит свет.

– Черт, – я стискиваю челюсть и выпускаю на волю никотиновую струю, стремящуюся быстрее улететь от меня.

Внезапно я слышу всхлип, который будоражит каждую нервную клетку.

Холод пробегает по моему позвоночнику от знакомого плача.

Я поворачиваю голову на звук и вижу возле дуба Аспен. Ее плечи и спина дрожат от рыданий, заполняющих печалью прохладный воздух. Слабый ветер играет с ее волосами, будто пытаясь унять боль

Хрупкая фигура стоит ко мне спиной. Она выглядит чертовски маленькой на фоне дерева с толстым стволом и длинными ветками, усыпанными зелеными листьями.

– Аспен, ты почему плачешь? – с сигаретой в зубах спрашиваю я, опасаясь за ее состояние.

– Что ты тут делаешь? – она разворачивает ко мне с невидимым вихрем, ударяя им меня по лицу.

Я вытаскиваю сигарету изо рта, выдыхая все, что застряло внутри и смотрю на ее заплаканные глаза. Мое сердце вздрагивает и пытается проломить ребра, чтобы вырваться наружу. Ее взгляд переполнен прозрачной жидкостью, стекающей по щекам. Нос красный, как на морозе и дергается от каждого всхлипа.

– Ты не отвечала на сотовый. Я пришел попросить прощения и убедиться, что мы попрежнему друзья, – начинаю я идти к ней, не выдерживая ее сломанного вида.

– Не подходи, – она отступает с прискорбием, глядя мне в глаза.

Я застываю от ее просьбы, как вкопанный. Волна страха накатывает на меня и сигарета в моей руке падает на мокрую траву.

– Аспен, прощу, не вини меня, – умоляю я, в отчаянии боясь потерять ее.

– Я тебя не виню. Просто не подходи ко мне, – дрожит ее голос, как и губы, блестящие от неостанавливающихся слез.

– Позволь помочь тебе.

Я сжимаю руки в кулак , стараясь удержать себя на месте. Мне хочется сорваться, подбежать к ней, заключить в объятия и забрать всю боль. Я не могу просто стоять как немощный и бездействовать. Это слишком тяжелая пытка, особенно когда мне приходится смотреть на ту, от которой все внутри пылает.

– Уже поздно помогать.

Следует очередной всхлип, когда она смотрит на меня блестящими от слез глазами.

– Никогда не поздно.

– Ты сегодня доказал мне, что не будешь бороться. Ты предал меня, Луи.

То, чего я опасался – происходит в действительности.

– Не говори так, – ком застревает в горле.

– Ты говорил, что будешь ждать меня.... Ты клялся... Луи... ты клялся, – повторяет она и количество слез увеличивается.

– Я сдержу свое обещание. Ничто не остановит меня. Я жду тебя и буду ждать еще десять лет, если потребуется.

– Ты стесняешься меня? То, что я младше на три года и все будут считать, что я ребенок? – спрашивает она.

– Я не считаю тебя ребенком и мне плевать на чужое мнение.

– Тогда почему ты не позволяешь приближаться... Почему я всегда первая обнимаю... Почему ты даже не пытаешься... – запинается она от слез.

Кожа на челюсти стягивается. Я сжимаю кулаки до побеления костяшек от того, что она не разрешает подойти и задает провокационные вопросы.

– Потому что боюсь сорваться. Я не стану животным, как все.

– Ты не прав, Луи, – качает она головой.

– Думаешь, твои родители будут счастливы, узнав, что ты со мной? – спрашиваю я, ударяя по ее самому больному месту.

– Они уже высказались об этом.

Мои внутренности переворачиваются, когда ветер обдувает лицо и пробирается под серую толстовку, бегая по голой коже.

– Что они сказали? – сдержанно спрашиваю я с трясущимися кулаками.

– Что я шлюха и обманываю их, скрывая, что у нас с тобой интимная связь, – тихо произносит она.

– Но это ложь. У нас ничего не было. Я бы никогда не опорочил тебя таким образом.

Злость переливается по моим венам, смешиваясь с кровью.

– Я знаю. Но лучше, чтобы их слова оказались правдой, раз они так этого хотят.

– Ты обещала мне, что это будет по любви.

– Я хочу чтобы ты забрал мою девственность.

Она подходит ко мне с щеками полными слез и смотрит на меня со всей решительностью, готовая совершить грех, недопустимый в таком возрасте и при таких обстоятельств.

– Ты предлагаешь плохие вещи. За тебя говорит обида и злость, а не чувства, – держусь я из последних сил.

– Я всегда хотела, чтобы это был ты и никто больше, – тихо произносит она и поднимает ладонь, касаясь ею моей щеки.

Ток бьет меня в то место, где покоится ее рука. Жар поднимается по телу, и я вписываюсь ногтями в кулаки до боли, борясь с желанным прикосновением.

Она испытывает меня на прочность, являясь моим искушением и запретным сладким плодом в саду, к которому Бог запретил приближаться.

– Ты не хочешь меня? – невинно спрашивает она.

– Хочу. Больше всего на свете. Но не в таком смысле, – поднимаю я ладони к ее лицу и стираю большими пальцами слезы под глазами.

– А в каком смысле? – тихо спрашивает она, полностью разрушив между нами расстояние.

Луи, не смей говорить.

Даже не думай.

Ты испортишь ее отношения с родителями.

Ты разрушишь все.

– Аспен, прошу, не надо.

Мой ответ отражается болью в ее глазах. Я раню ее сильнее, чем когда-либо прежде.

Руки Аспен опускаются, шатаясь по воздуху. Она уводит взгляд в сторону, словно больше не желая меня видеть, но не отступает.

– Я не буду заставлять. Достаточно того, что родители это сделали со мной, – смотрит она куда-то в сторону. – Я хочу, чтобы ты по-настоящему желал меня, а не по принуждению. Но видимо этому никогда не бывать.

Мое сердце больно ударяется о ребра. Я только сейчас замечаю на ней синюю форму черлидиров с серой мастерской сверху. На ее макушке прикреплен бант, а на ногах синие кроссовки, соотвествующие топу и неприлично короткой юбки из-под которой видно больше, чем должно.

– Почему ты одета в этом? – спрашиваю я, отойдя от нее на шаг.

– Это плата за то, чтобы Ноэль работала в магазине родителей.

– Она в курсе, что тебе пришлось отказаться от себя и стать черлидиршей?

– Нет. Не смей говорить ей. Я совру, что это была моя мечта.

– Ты готова пожертвовать собой ради подруги? – поражаюсь я.

– Да, потому что я ее люблю. Но тебе такое чувство незнакомо, – отступает она назад, создавая между нами барьер, который уже не удастся проломить.

Я хочу кричать, хочу раствориться перед ней и показать то, что скрывается за оболочкой, чтобы она увидела истинность моих чувств к ней. Меня распирает изнутри точно так же, как мерцающие звезды, кричащие, что в жизни есть смысл.

– Иди домой, Луи.

Ее отступающие шаги и голос, как лед.

– Но...

– Не бойся. Мы по-прежнему друзья. И я обещаю, что больше не прикоснусь к тебе.

Я задыхаюсь от ее слов, когда ноги будто прирастают к земле. Язык немеет, приклеившись к небу, а желудок совершает сальто.

Она разворачивается ко мне спиной, ставя между нами окончательную точку. Ее голос растворяется, шаги отдаляются — вместе с ними уходит и надежда на наше будущее.

Под ее ногами хрустит трава, словно она ступает по моим костям, ломая каждую по отдельности. Все внутри меня вскипает, бросая тело в жар. Земля уходит из-под ног, колени подкашиваются, будто по ним бьют молотком.

Безумный страх овладевает мной — я ощущаю его в каждом органе, в каждой клетке, даже на кончиках пальцев. Аспен прячется за дубом, и из нее вырывается плач.

Я чувствую, как начинаю терять то, что подарила мне судьба. Я клялся, что буду ждать, — и я жду, не обращая внимание на других девушек. Для меня их не существует. Они лишь серые пятна. Но не Аспен.

Она — мой воздух.

Она — мой день.

Она — моя ночь.

Она — часть меня.

Я не смогу жить без нее. Я не выдержу.

Страшная боль и самый сильный страх смешиваются внутри как две стихии, которые все разрушают. Слезы прорываются наружу, будто кто-то сверху заставляет их течь. Они стекают по щекам, острыми иглами коля кожу.

Я вижу тень Аспен в лунном свете сквозь мокрую пелену. Она сползает по дубу, обхватывая себя руками. Ее громкие рыдания выпускают наружу режущую боль, а мои бесшумные слезы становятся только сильнее.

Каждый шаг становится препятствием — ее плач проникает прямо в голову. Слезы катятся по лицу, обжигая кожу, словно наказание за то, что я иду против собственных чувств и разрушаю нас обоих.

Два года назад наши жизни сплелись под ночным небом у старой круглосуточной аптеки — и теперь все сгорает у меня на глазах.

Я приближаюсь к Аспен, когда мое сердце ломается. Ее плач становится все громче, переплетаясь с моим слезами, падающими на землю.

Оказавшись перед ней, я падаю на колени. Слезы градом льются из глаз, размывая ее силуэт. Я едва различаю взгляд, когда она отрывает голову от рук и шокировано смотрит на меня сквозь плач.

– Прости меня, Аспен, – шепчу я, опуская голову и растворяя слова в темноте.

– Луи... – ее голос стихает от того, что она видит перед собой.

– Прости, умоляю, – повторяю я и прикрываю лицо ладонью, чтобы она не видела моих рыданий.

Вина оседает на мои трясущиеся руки и плечи, когда голос всхлипывает. Я остаюсь в тени собственного стыда, молясь лишь получить милосердие за свою ошибку, отвергнув ее.

– Прости, – вылетает из моего рта, и я плачу сильнее, не позволяя ей видеть мой крах.

– Луи, ты чего?

Аспен подрывается ко мне, упираясь коленями в землю и нежно убирает ладонь с моего лица. Я по-прежнему смотрю вниз, недостойный поднимать своего взгляда. Трава пропитывается нашими горькими слезами и хныканьем, которое слышим только мы и листья на дубе.

Теплые руки Аспен пробираются под мой капюшон и касаются мокрых щек. Я вздрагиваю, когда ее кожа впитывает в себя мои мокрые линии, как губка, забирающая часть боли.

– Я всего лишь пытаюсь защитить тебя от себя. Ведь, когда ты улыбаешься, мир становится добрее, а я не могу поглотить его своей тьмой. Но мое сердце предательски бьется все сильнее с ночи, когда ты меня спасла. И то, что ты единственная веришь в силу моего бездарного таланта делает меня чертовски слабым. Поразительно, но ты всегда выбираешь мою сторону — парня, который может разрушить твои отношения с родителями. Они никогда не благословят нас и не позволят быть вместе, сделав для этого кучу плохих вещей. И я просто не могу поступить как эгоист, ставя тебя перед выбором между собой и отцом с матерью, даже если они гнилые люди. Но любовь делает меня таковым. Против нее мы все бессильны, и я в том числе.

Признаюсь я в своей тайне, которую держал в самом дальнем углу, куда не была способна пробраться ни одна живая душа.

Я думал, что смогу победить любовь. Я запер ее в собственной внутренней тюрьме под толстыми решетками и колючей проволокой, но она оказалась слишком сильной.

– Луи, ты правда меня любишь? – в отчаянии спрашивает Аспен, осторожно поднимая мою голову. Ее глаза, переполненные чувств, бегают по моему лицу, словно пытаясь найти искренность в моем признании.

– С первой секунды, как увидел тебя в наушниках и плачущей, – киваю я и хватаюсь за ее запястья, как за опору против падения. – Ты моя первая и единственная любовь, Аспен, – выдыхаю я, позволяя себе наклонить голову и мягко воссоединить наши лбы.

– Я люблю тебя с тех пор, как увидела. И даже, если мне четырнадцать — это не значит, что я не могу чувствовать любовь, – шепчет она, и ее дыхание сплетается с моим.

В моем сердце будто вырастают крылья. Оно принимает на себя мощный удар, отзывающийся во всем теле, и начинает биться так быстро, что слезы замирают, оставляя на щеках лишь мокрые линии.

Не могу поверить, что слышу это.

Аспен любит меня.

– Мне жаль, что я тебя обидел, – я поднимаю руки к ее лицу и беру за щеки, прикасаясь к ней, как к хрупким лепесткам роз. – Но самое главное, что ты знаешь праву, – заглядываю я с трепетом в голубые глаза и большими пальцами стираю остатки ее сверкающих слез.

От моих слов в ее расширенных зрачках что-то вспыхивает. Она с дрожью смотрит на меня, удерживая мое лицо в своих руках, когда наши лбы ведут тайный диалог, становясь одним целым, как небо и земля.

– Спасибо, – шепчет она. – Я счастлива, что у меня такой... – она запинается и смотрит в глубины моих глаз, ожидая от меня продолжения.

– Если мы начнем отношения это будет большим грехом, – мягко говорю я, заправляя пряди волос ей за уши.

– Любить — это не грех.

– Мы должны быть готовы к тому, что нас не примут. Люди будут говорить неприличные вещи из-за разницы в возрасте, – объясняю я, разглядывая ее, как самый дорогой экспонат, боясь испортить его своим неправильным дыханием.

– Мне плевать, что скажут люди.

– Но твои родители...

– К черту их. Не им решать, с кем мне быть, – медленно проводит она ладонью по моей щеке.

Я резко выдыхаю, зная, какой конец нас ожидает, если мы позволим себе отдаться чувствам. Наша любовь понесет за собой потерю близких и осуждение со стороны посторонних из-за разницы в возрасте.

– Не думай много, Луи. Я люблю тебя и хочу быть с тобой каждую минуту, даже если против нас будет весь мир, – слабо улыбается она, задевая своим кончиком носа мой в щекотливом и легком ощущении.

– Одно условие: я не трону тебя до тех пор, пока ты не станешь старше. Если мы займемся любовью, то осознанно, а не на зло кому-то.

– Конечно. Я не думала иначе, – кивает она.

– В таком случае, Аспен Дейзи Уайлд, позволь задать тебе очень важный вопрос, от которого будет зависеть наши жизни. Согласна ли ты стать моей девушкой, быть со мной в болезни и здравии, писать по утрам доброе утро, ходить со мной на настоящие свидания, признаваться мне в любви и получать взаимность на всю оставшуюся жизнь? – спрашиваю я, превращая эту ночь в самое важное событие в нашей жизни.

– Как официально, – хихикает она, от чего ее нос мило дергается. – Конечно я согласна быть твоей девушкой Луи Уильям Томлинсон, пока смерть не разлучит нас.

Улыбка появляется на моих губах, когда в животе все дрожит от волнения. Меня трясет изнутри от неизвестности и переполняющего чувства любви к девушке в костюме черлидерши, которой пришлось надеть его не по своей воле.

Между нами происходит магия, стирая все вокруг и оставляя лишь наше дыхание. Я заглядываю в ее глаза, спрашивая разрешения, ведь не могу накинуться на нее. Она невинно кивает, наклоняя голову к моей, и я иду за ней.

Мое сердце получает физический удар от ощущения ее мягких губ на своих. Колени подкашиваются, как будто из них вытаскивают все кости, оставив лишь кожу, набитую ватой.

Я боюсь сделать что-то не так, не имея опыта и двигаю с осторожностью поверх нежной, чувственной и влажной розовой коже Аспен.

Мой живот дрожит от новых ощущений, не похожих ни на что прежде. Внутри меня словно поселяется маленький росток, превращающийся в цветущее дерево.

Аспен робко отвечает взаимностью, осторожно двигая своими шелковыми устами поверх моих. Я чувствую, как ее грубы дрожат в трепетном волнении, а сердце быстро ударяется о мою грудь в страхе, что она делает все не так. Но это самая правильная вещь.

Я держусь за ее щеки трясущимися пальцами и мои глаза медленно закрываются, как будто так и должно быть.

Ее руки медленно поднимаются выше, трясясь как и каждый нерв внутри нее. Она обвивает ладонями мою шею, вкладывая всю свою раненную душу, когда скользит своим ртом поверх моего.

Я выдыхаю жар прямо в ее рот, растворяясь в ней, как сахар в чае. Она проглатывает мой воздух и углубляет поцелуй, позволяя небу с Луной наблюдать за письмом, которое мы пишем поверх друг друга.

4 года назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 19:30 вечера.

Луи Томлинсон

– Луи, куда ты меня ведешь? – заполняет Аспен вечерний воздух своим красивым смехом, держась со мной за руки.

– В одно интересное место, – отвечаю я неоднозначно, с улыбкой поворачивая голову к ней.

– Ты хоть бы не надевал 3D очки, чтобы я ни о чем не догадалась, – закатывает она глаза, по-прежнему улыбаясь.

– Упс, – пожимаю я плечами и поправляю очки на макушке, что удерживают большую часть моих передних волос.

– Ты никогда не умеешь делать сюрпризы.

– Ты раскусила меня, – шепчу я, наклонившись к ее лицу и оставив поцелуй на ее щеке.

– Это все потому что ты слишком очевидный.

– Это не так, как ты себе представляешь.

– И на какие жертвы ты пошел ради этого? – наклоняет она голову набок с азартом.

– Самые опасные.

– Тогда я должна наградить тебя за то, что ты рисковал жизнью? – игриво спрашивает она и махает нашими сплетенными руками по воздуху.

– Я готов получить свою награду.

Сжав руку Аспен, я резко разворачиваю ее. Притянув ее к себе одним легким движением, я сталкиваю наши губы в желанном поцелуе.

Как только мои изголодавшие губы обрушиваются на ее, громкий звук, похожий на упавшую каплю в стакан, вылетает наружу.

Моя твердая грудь ударяется о мягкую грудь Аспен, смягчающую воссоединение наших тел. Она ахает от неожиданности и хватается за мои плечи, вцепляясь в них сквозь синюю ткань ветровки.

Я держу глаза открытыми, опуская руки к ее тонкой талии. Я захватываю ее в свои объятия, чувствуя, как пряди длинных волос задевают мою кожу на пальцах.

Она расслабляется в моих руках, когда я наклоняю голову и пытаюсь высосать из нее душу с помощью своих губ.

Ее рот широко открывается навстречу моему. Огонь пробирается в мою полость, когда языки находят друг друга, цепляясь концами, как рыба за крючок удочки. Влажность увеличивается, пока мы стоим между ограждением ко входу в кинотеатр. Мои легки горят от недостатка кислорода, пока скользящий ветер касается голых участков кожи и играет с нашими волосами.

Я сжимаю черную-белую ткань куртки на спине Аспен, прижимаясь к ней, как воздуху, которого мне не хватает. Кровь внутри вскипает, и глаза одновременно закрываются, отдаваясь во власть искушению, которым мы часто злоупотребляем.

Аспен поднимается на носочки, захватив мою верхнюю губу и страстно оттягивает ее. Я наклоняюсь вперед, впиваясь пальцами в изгибы волн на ее талии и чувствую слабое жжение от зубов, впившихся в мою мягкую розовую кожу.

Уровень серотонина поднимается. Я втягиваю воздух через нос и в меня проникает гранатовый запах кожи Аспен.

Ее губы словно шелк, в котором мне хочется утонуть. Они обнимают меня, и я веду против них борьбу, двигаясь в противоположную сторону.

Она перехватывает мое дыхание и поднимает обе руки выше, надавливая кончиком носа в мою щеку. Одной рукой она берет меня за лицо, а другой оттягивает мои волосы на затылке.

Мои татуированные руки не опускаются ниже барьера. Я не делаю с ней то, что делают другие парни со своими девушками. Плохие мысли я всегда отгоняю, даже в такие уязвимые моменты, когда стою на тонком льду.

Порой меня пугает то, с каким рвением мы целуем друг друга, тратя на это часы. Мы оба перестаем видеть мир, зацикливаясь на языках и срывающемся дыхание.

Только поцелуи Аспен лечат мои внутренние и наружные раны, которые отец продолжает оставлять на мне.

Разврат не должен побеждать, но боюсь, мы превращаемся в животных.

Разозлившись, я хмурюсь. Борьба с самим собой настигает, как катаклизм против которого бессильно человечество.

Холодный пирсинг Аспен задевает мой в цепкой схватке, оставляя ожоги на горячих губах. Она совсем недавно проколола губу, нарушив установленные правила родителей, и вместе с Ноэль набила несколько татуировок, получив ее поддержку.

– Эй! Долго мне еще держать дверь открытой? – раздается позади голос Зейна.

Мы отрываемся друг от друга, продолжая обниматься и направляем головы в сторону парня, держащего для нас заднюю дверь. Он как всегда прячется за синим капюшоном и смотрит на нас в ожидании.

– Привет, Зейн, – здороваюсь я, помахав ему.

– Мы два часа назад виделись на продленке. Заходите, пока никто не заметил, – махает он головой в сторону темного коридора.

– Что происходит? – спрашивает озадаченно Аспен.

– Я договорился с Зейном выдать нам пустой зал и любые напитки с едой, – отвечаю я, взяв ее за руку и потянув к красной железной двери с табличкой: «вход для посторонних запрещен».

– Он тебе заплатил? – переводит Аспен свои глаза с меня на Зейна.

Мы познакомились с ним на продленке, когда мой отец очередной раз направил нас туда после уроков в качестве наказания. Я пытался заговорить с ним, но он не был многословен, как и сейчас. Зейн слишком отстраненный от этого мира и живет в своем, отрекаясь от общества. Ему не нужны люди, он не ищет в них утешения и не стремится заговорить. Зейн всегда находится в тени — там, где никто его не заметит. Ему так удобно, и он никогда не протянется к свету, даже если его жизни будет грозить опасность.

Я не лез в его личное пространство, зная, насколько он терпеть не может людей и как тяжело ему дается находиться среди них. Ему нужно было время, чтобы привыкнуть к нам, поэтому мы с Аспен тихо ждали, тратя часы на поцелуи и объятия.

– Нет, – коротко отвечает Зейн.

– А как тогда он убедил тебя? – проходит Аспен внутрь

Я смотрю на Малика, когда он закрывает железную дверь. Его глаза сталкиваются с моими в добром намерении, а затем он проходит вперед, чтобы провести нас в нужный зал.

– Я просто согласился, – отвечает вместо меня Зейн, даже не глядя на нас.

– Но разве тебе это не грозит увольнением? – спрашивает тихо Аспен, взяв меня за руку и потянув за Зейном.

Он вздыхает, но не отвечает, спрятав руки в карманы. Я понимаю, что сам должен, иначе Аспен не отстанет:

– Если мы не попадемся, все будет в порядке.

– А что мы будем смотреть?

– Все, что захочешь, детка, – иду я вместе с ней и на ходу целую ее в висок.

– Даже мелодраму? – вскидывает она брови, зная, как я их терпеть не могу.

– Ты хочешь, чтобы я умер посреди сидений? – стону я, уже сдаваясь.

Зейн молча открывает следующую дверь и даже не пытается подслушивать или же встревать в диалог. От него слышен лишь топот шагов по железному полу.

– Я быстро реанимирую тебя, – толкает она меня в плечо.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Мы заворачиваем, и я слышу посторонние голоса. Запах масляного попкорна ударяет в нос, создавая атмосферу кинотеатра, старых сидений с номерами и большого экрана.

– Сюда, – Зейн открывает для нас широкую дверь с цифрой десять, но сам не заходит внутрь.

– Спасибо, чувак, – протягиваю я ему руку в знак благодарности, ведь от денег он действительно отказался.

– Ага, – пожимает он мою руку с хлопком. – Что будете смотреть? – спрашивает он, когда мы проходит внутрь.

– Детка, какой фильм выбираешь? – проворачиваю я голову к ней.

– «Наркоз».

– Хорошо. Какие предпочтения в еде? – быстро спрашивает Зейн.

– Гранатовый сок и сырный попкорн, – говорит Аспен и обнимает меня обеими руками за талию.

– Кока-кола и острые чипсы, – даю я свой ответ.

– Пять минут, и я все принесу. Фильм включу через минуту. Но не смейте заниматься сексом и шуметь, – предупреждает Зейн.

– Об этом можешь не беспокоиться. Мы культурные люди, – улыбаюсь я.

– Ага, я видел, – закрывает он дверь за собой.

Мы с Аспен остаемся наедине в пустом зале с тусклым освещением и старыми потертыми сиденьями с номерами на спинке.

В помещении значительно прохладнее чем снаружи, отчего по телу бегут мурашки. Стены пропитаны сырым запахом и химическими средствами. Пол под ногами деревянный, от чего скрипит при любом движение, но никого это совершенно не смущает. Лампочек на потолке мало и то они выключаются, когда на стене загорается огромный экран с субтитрами, что говорит о начале любимого фильма Аспен.

– Пошли, – она тянет меня за последний ряд, хотя у нас есть возможность сесть, куда мы захотим.

– Почему последний ряд? – хмурюсь я, следуя покорно за ней.

– Потому что отсюда лучше видно, и мы сможем закинуть ноги на сиденья спереди, – отвечает она, пробираясь в центр и плюхается на одно из них, что издает скрип.

Я сажусь рядом, закидывая руку на ее плечи и прижимаю к себе, чтобы сохранить тепло наших тел.

Дверь открывается, Зейн заходит с напитками и едой, позволяя свету проникнут внутрь. Он молча оставляет все, что принес и уходит. Тишина заполняет стены и лишь только начавшийся фильм ее нарушает.

Я протягиваю Аспен заказ, и она с благодарностью ее принимает, оставив легкий поцелуй на моей щеке. Насекомые в моем животе оживают. Я улыбаюсь, потягивая из трубочки колу и закидывая в рот чипсы.

Аспен пьет свой любимый гранатовый сок и сосредоточивает внимание на фильме, который сотню раз смотрела и столько же раз плакала в конца.

Я ненавижу, когда она плачет. Но ничего не могу поделать, если речь идет о ее любимом «Наркозе».

Ее глаза загораются, но внутри меня происходит волнение за то, как в конце они потухнут. Я притащил себе и ей 3D очки в надежде, что мы посмотрим какой-нибудь фэнтези фильм. Но выбор моей пал на дурацкую мелодраму.

– Ты взял с собой сигареты? – спрашивает Аспен, не отвлекаясь от фильм и жует попкорн, запивая его соком.

– Конечно, – киваю я и закидываю ноги на передние сиденье, скрестив их в лодыжках.

– Дай мне одну, – просит она.

Я лезу в задний карман джинсов и вынимаю мятую пачку красной Marlboro и желтую зажигалку. Я достаю две сигареты и одну засовываю себе в рот, а другую протягиваю Аспен. Она наклоняется, губами забирая ее и взмахивает головой, убирая пряди волос.

Я прикуриваю первый, наплевав на пожарную безопасность, и помогаю Аспен, притянув к кончику ее сигареты пламя исходящее от зажигалки. Она затягивается и выпускает дым наружу, не сводя своих глаз с экрана, словно находится под гипнозом. Я наблюдаю за ней, околдованный ее красотой и тем, как она изящно курит, словно в ее рту находится не сигарета, а тонкая свеча.

Она не замечает то, как детально я разглядываю ее и опускает голову на мое плечо. Через секунду она запрокидывает свои ноги поверх мои, удерживая тепло, которого слишком мало.

3 года и 9 месяцев назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 10:25 утра

Луи Томлинсон

– Ты чертов позор семьи! – орет на меня отец, заставляя стены трястись в доме.

Гневные искры вылетают из него как смертельный яд, заполняющий мою комнату. Его нога размахивается по воздуху и врезается в мое ребро, которое я не успеваю прикрыть.

Я зажимаюсь в углу, словно падший ангел, провинившийся и получающий наказания за то, что оказался на стороне дьявола. Тело трясется, а кожа под тонкой футболкой горит от ударов, которые я получаю в разные части тела.

Отец пинает меня, как старую боксерскую грушу, из которой сыпется песок, когда новые трещины образуются поверх старых. Я пытаюсь создать защитный барьер с помощью рук, прикрывая голову и грудь, но этого недостаточно, чтобы спрятаться от ударов.

– Я же просил тебя учиться! – кричит он и врезается ногой в мое плечо.

Я втягиваю воздух через зубы, зажмурившись от отстрой боли, ощущая, как моя кость смещается. В уголках глаз образуются слезы от нескончаемых пыток.

– Ты должен был закончить школу и уже поступить в университет! – рассекает он резким голосом пространство и бьет меня со всей силы в бедро.

Я кряхчу и вцепляюсь пальцами в волосы на голове, отчаянно оттягивая их за корни. Моя спина пытается слиться со стеной, когда сгорбившийся позвоночник ударяется о нее.

Я ищу выход, но его нигде нет. Ноги дергаются в конвульсиях, принимая каждый удар, как должное. Я прикусываю язык, сдерживаясь из последних сил. В ушах гудит от криков и пинков, которые с каждой секундой становятся все более чаще и агрессивными.

– Мне придется оставить тебя на второй год! Чертов идиот!

Сердце колотится в груди, как у полевой мыши, убегающей от кота и борющейся за право жить. Пальцы и руки трясутся, когда желудок переполняется страхом, сжимающим его в камень. Я принимаю каждый удар, задыхаясь и потеряв счет времени, которое длится вечность.

Комната заполняется огнем. Я чувствую себя лошадью, которую хлестают кнутом за то, что она недостаточно хорошо выполняет свою работу. Пот стекает по вискам и шее, задевая новые синяки. Мой горящий лоб прижимается к холодной стене.

– Молчишь, да?! – вскипает отец, размахивая ногой и попадая ею в живот.

Я сгибаюсь, падая на пол, как беззащитное животное, которому некуда больше спрятаться. Прижав колени к груди, я отползаю к стене, словно это поможет мне в борьбе, но я даже не сопротивляюсь.

Дыхание срывается, превращаясь в хрип умирающего внутри человека. Я использую последние силы, ведь мне скоро нужно встретиться с матерью.

Затылок немеет, застыв словно глыба льда. Органы внутри будто меняются местами от ударов отца, которые невозможно остановить, даже если умолять.

– Скажи что-нибудь! – разъяренно требует он.

– Проси... – трясется мой голос, когда я прикрываюсь от ударов.

– Мне не нужны твои извинения!

Удар за ударом следует в разные части моего тела, которое дергается и ударяется о стену от каждого столкновения с ногами. Я использую остатки сопротивления, оставшееся внутри под сердцем и тяжело дышу, едва заполняя легкие воздухом.

Мой мозг не может думать в таком напряженном положение, когда из меня пытаются выбить все живое.

Слеза скатывается по щеке от боли, когда я этого даже не осознаю.

Я не открываю глаз, представляя, как Аспен находится рядом, нежно касается моей щеки. Ее присутствие уносит меня, и я перестаю чувствовать боль.

– Аспен... – произношу я вслух.

– Что ты сказал? – отец резко останавливается.

Я открываю глаза, переворачиваясь на спину, как ползающий таракан на кухне и вдыхаю вспотевший воздух, переполненный моим страхом. Ребра и спина гудят от ударов, покрытые слоем пота и новыми фиолетовыми красками, которые мне придется спрятать.

– Ничего... – выдыхаю я с жжением под кожей.

Оглушено я чувствую каждый удар сердца. Оно бьется также быстро, как и поднимается грудь. В легких словно успели образоваться метровые трещины, что пропускают воздух, от чего я не могу насытиться им сполна, хватаясь за него ртом.

Вдруг отец хватает меня за футболку и отрывает от земли. Я отталкиваюсь от холодного пола, попадая в вертикальное положение, но все еще не могу стоять на ногах. Они пульсируют после ударов и дрожат, словно вот-вот сломаются.

– Почему ты назвал ее имя? – спрашивает он, дернув меня к себе.

Я отворачиваю голову в сторону, сжимая челюсть. Напряжение растет по воздуху и уплотняет его.

– Потому что она моя девушка, и я люблю ее, – признаюсь я в том, что скрывал два года.

– Надо же, какие хорошие новости, – он опускает меня на кровать и кладет руки на мои плечи.

– Ты не злишься? – морщусь я от боли в каждой клеточки тела.

– Нет. Это очень выгодные и правильные отношения, сын. Так держать, – хлопает он меня по плечу.

Я закрываю глаза от тянущегося ощущения в кости и от того, что вылетает из его рта.

– Нет никакой выгоды. Все по-настоящему.

– Ага, конечно. Так я тебе и поверил, – усмехается он. – Используешь ее тело ради денег. И это очень правильно. Я горжусь тобой.

Я слышу заветные слова, но они не вызывают того эффекта, которые должны.

– Я не использую Аспен. Я люблю ее, – тверже говорю я.

– Будем считать, что так оно и есть. Ты действительно молодец. Я удивлен, что такая девушка повелась на моего сына, несмотря на плохие оценки и пирсинг с наколками. Нам обеспечена идеальная репутация, – продолжает он, пропуская мои слова мимо ушей.

– Ты не слышишь меня? Я люблю ее и у нас ничего не было, – повышаю я голос, злясь из-за того, как он о ней отзывается.

– Если расстанешься с ней, то проиграешь, – это последнее, что он говорит и выходит из моей комнаты, хлопнув дверью.

3 года и 9 месяцев назад, Филадельфия, штат Пенсильвания 11:15 утра

Луи Томинсон

Я стою напротив дома матери и нажимаю указательным пальцем на дверной звонок. Синяки покрывают все мое тело за исключением лица. Я не скрываюсь под капюшоном, зная, что у мамы проснутся подозрения, и она все вычислит в два счета.

Я слышу ее приближающиеся шаги и отхожу назад, пряча побитые руки в карманы. Не хочу, чтобы она заметила следы наказания за то, что я остался на второй год.

Все мое тело сейчас находится в адской пучине. Я ощущаю боль в тех местах, которые неоднократно были повреждены.

Поворачивающаяся ручка привлекает мое внимание, от чего волнение скользит по коже.  Дверь со скрипом открывается, подкрадываясь под мою пульсирующую кожу и передо мной появляется мама. Я заставляю себя держаться на двух ослабленных ногах, чувствуя, как они превращаются в тонкие спички, которые могут сломаться от любого резкого движения.

Она все такая же прекрасная, словно бутон розы, за которым нужен тщательный уход, чтобы цветок не завял. Я словно смотрю в отражении самого себя, когда заглядываю в ее кристаллические чистые голубые глаза, не способные причинить вред хоть кому-либо на земле.

– Доброе утро, мама, – хриплю я и улыбаюсь, дрожа под толстовкой, как стекло под ударом грома.

– Сынок, – она притягивает меня в свои объятия, словно почувствовав мою скрывающуюся боль и создает кольцо вокруг моих плеч.

Я закрываю глаза, чувствуя жжение при контакте с ее кожей, которая задевает каждый мой воспаленный синяк. Я стараюсь дышать ровно, дрожащими руками обвивая ее шею, оказавшись под исцеляющимся источником, обволакивающим каждый поврежденный участок.

Исходящий от нее запах кофе с молоком еще одно лекарство, которое я привык получать, когда оказываюсь здесь. Он стал моим вторым дыханием, и я не могу от него отказаться, даже если нас разделил судебный иск. Это то, что всегда мне будет нужно и неважно сколько лет пройдет. Я всегда буду ее сыном, а она моей матерью.

– Он тебя бил? – мама отстраняется и берет мою лицо в свои руки, с беспокойством разглядывая его в поисках чужих следов. Но отец не так глуп, чтобы выставлять свое творчество на всеобщее обозрение.

– Нет. Все хорошо, не волнуйся, – я беру ее руки в свои и мягко опускаю, одаривая ее фальшивой улыбкой.

Ее глаза в недоверии опускаются на мои руки. Она замечает фиолетовые пятна на коже, выскакивающие из-под рукавов толстовки и ее взгляд заполняется слезами — полными обвинений самой себя. Тонкие дорожки стекают по ее щекам, словно осколки разбитого прошлого, едва касаясь поверхности настоящего.

– Мне так жаль, сынок, – прижимает она ладонь к губам в ужасе, пытаясь подавить всхлип, когда пальцы второй ее руки, проводят по моим синяком.

– Мам, не плачь, пожалуйста, – я тут же притягиваю ее к себе, защищая от правды, которая не должна была выбраться наружу.

– Это я во всем виновата, – рыдает она, трясясь в моих руках.

Невидимые силы забрасывают мое сердце в огонь, и оно проходит череп смертельную боль.

– Ты не виновата. У отца были связи, ты бы не смогла выиграть суть, – я утешительно глажу ее по дрожащей спине.

Злость пробирается по моим внутренностям. Отец разрушил нашу семью и заставляет нас с мамой проходить через ад, который должен быть после смерти, а не при жизни.

– Но я должна была ради тебя. Я не справилась. Я не спасла своего ребенка, – плачет она, зарывшись лицом в моей толстовки. – Прости меня, – она хватается за меня, в попытке попросить прощения за то, в чем никогда не было ее вины.

Ее тяжелые всхлипы и дрожащие вздохи заставляют мой позвоночник вибрировать. Я чувствую ее боль так же остро, как и свою. Но мне нужно быть сильным — утешить лишь ее.

– Не извиняйся. Я знаю, что ты сделала все, чтобы я был рядом. И мы наконец сможем жить вдвоем, – прижимаюсь я щекой к ее макушке.

– Как? Суд этого не позволит, – шепчет она в мою ткань, пропитывая ее болезненными слезами.

– Мне уже девятнадцать. Я сам могу решать, где мне жить и с кем. Отец не сможет меня остановить. Только если ты согласна меня принять.

Мама перестает дрожать, услышав мои последние слова. Она отрывает голову от моего плеча, заплаканными глазами заглядывая в мои тусклые, но полные ожидания окончательного разрешения войти в ее жизнь.

– Конечно, сынок. Я всегда об этом мечтала, – проводит она нежно ладонью по моей щеке. – Мой дом всегда был твоим.

– Тогда я начну тихо и незаметно переводить к тебе вещи.

– Нет, – качает она головой. – Ты больше не вернешься туда. Я сама тебе все куплю.

– У него осталась гитара, которую ты мне подарила. Я не оставлю ее там. Она мне дорога.

– Я возьму тебе новую.

– Не нужно. Я не хочу новую.

– Хорошо, – вздыхает она. – Забери ее прямо сейчас и возвращайся домой.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что сейчас выходные.

– Значит не останешься у меня? – опускает она руку на мое плечо, боясь за мое физическое и моральное состояние.

– У отца я оставаться тоже не собираюсь. Мне нужна твоя машина на выходные, но об этом никто не должен знать.

– Ту куда-то хочешь поехать?

– Да. Нам с Аспен нужно отвлечься.

– Хорошо, ты можешь забрать ее, – соглашается она, всегда поддерживая мой выбор и никогда не препятствует ему.

3 года и 9 месяцев назад, Филадельфия, штат Пенсильвания, 12:13 дня

Аспен Уайлд

Барабаны в пустующем гараже манили меня, словно воздух без которого я не смогу прожить. Каждый мышц болел от потери связи с инструментом, ставшим словно старшим братом, который заботится обо мне, когда над домом виснут серые тучи.

Я скрытно пробралась сюда, как только родители уехали совершать очередную сделку, оставив меня одну во всем доме.

Отбивая барабанное соло в гараже, я сижу с наушниками в ушах, отдавая себя рок н роллу. Татуировки на руках сверкают от слоя пота покрывшего кожу, когда выкуренная наполовину сигарета свисает с губ. Я вкушаю ритм, смешивая его с никотином, витающем в напряженном воздухе.

Мои руки все быстрее и быстрее колотят по ударным в кульминационный момент. Я закрываю глаза, позволяя музыке проникать в меня, как игла под вену.

Мне не нужно видеть, чтобы отыграть мелодию. Я знаю каждую царапину на своих барабанах, каждый скол, каждое место, где краска стерлась от бесконечных репетиций.

Одной рукой я бью по тарелкам, а другой удерживаю сигарету между указательным и средним пальцем, вдыхая свободу, которой лишилась слишком давно и даже забыла какова она на вкус.

Но вдруг я слышу сигнал от подъезжающей машины даже сквозь наушники. Мой желудок сжимается от того, что я потеряла счет времени. Остановившись, я вынимаю сигарету изо рта, потушив ее о подошву старого ботинка и выбрасываю в мусорку.

Сняв наушники, я выскальзываю из гаража, когда страх и паника смешиваются внутри, подступая к горящему к горлу.

От меня несет сигаретами и потом. Их ничем невозможно скрыть за несколько минут, что у меня есть в запасе.

Моя спина, плечи, живот и руки горят от чрезмерной нагрузки, которую я добровольно себе устроила. Легкие горят, а сердце быстро бьется в груди, когда я забегаю на кухню и прячу барабанные палочки под майкой, засунув их в шорты.

Дерганно я поправляю спутанные и прилипшие волосы к лицу. Я снова слышу сигнал, выбивающий меня из колеи. Страх овладевает мной, забираясь на плечи.

Я мчусь по лестнице и перепрыгивая по несколько ступенек. Мое тело влетает в комнату. Я подбегаю к столику возле окна, чтобы бросить палочки в выдвижной шкафчик.

Я поднимаю голову. Вместо родителей я вижу Луи, выбирающегося из машины и глядящего с улыбкой в окно, когда он видит в нем меня. Он машет мне. Весь страх собравшийся в груди падает вниз и впитывается в пол. Сердце перестает стучать, как настенные часы и заменяется на радостное облегчение.

Я прижимаю ладонь к стеклу и улыбаюсь своему парню, захлопнувшего дверцу машины.

Приятное тепло обнимает меня со спины. Я открываю окно, позволяя теплому воздуху с городским шумом проникнуть в мою комнату.

– Привет, детка! – громче обычного говорит он, чтобы я слышала, стоя возле своей машины.

– Привет! Ты напугал меня! Я думала, родители вернулись! – кричу я сверху, вытаскивая голову и наклоняюсь вниз, чтобы видеть его лицо.

– Через сколько они вернутся?! – спрашивает он.

– Через час!

– Тебе хватит этого времени, чтобы собрать рюкзак и поехать со мной на выходные в Атлантик Сити? – с озорной ухмылкой спрашивает он.

Мое сердце сжимается от его спонтанного предложения, вызывающего бурление в крови.

– Десять минут, и я буду готова!

– Отлично!

Я посылаю ему воздушный поцелуй и забегаю в ванную комнату, стягивая пропитавшиеся потом вещи. С бушующим адреналином в крови, я забираюсь под душ. Я не жду, чтобы вода нагрелась и становлюсь под холодный поток, сразу же ощущая мурашки, бегающие вверх-вниз по телу.

Я хватаю розовую бритву и использую ее в тех участках, которые считаю нужным. Справившись за несколько минут, я мою тело гранатовым гелем и вылезаю из-под душа, трясясь от холода исходящего от кожи. Вытеревшись полотенцем, я достаю из шкафа кружевной розовый топ на тонких лямках и надеваю его. Я хватаю первые попавшиеся светлые джинсовые шорты и залезаю в них их.

Зная, что Луи ни о чем не позаботился для поездки, кроме машины и денег, я бросаю в рюкзак две новые щетки, зубную пасту, шампунь, а также беру зарядное устройство для телефона и расческу, чтобы мои волосы окончательно не спутались.

Я в спешке подхватываю рюкзак за лямку и надеваю грубые ботинки, не соотвествующие летней погоде. Я бегу вниз, в животе все трясется от предвкушения предстоящей поездки. Даже не обращаю внимание на пустующий дом и вылетаю во двор, а затем выбегаю за ворота.

Охрана наблюдает за мной, когда я подбегаю к Луи, опирающегося локтем на дверцу. Он выпрямляется при моем появление. Мы крепко обнимаемся и воссоединяем наши губы. Он улыбается под лучами солнца, прижимаясь своим носом к моему. Я теряюсь в нем без остатка, готовая совершить этот безумный побег.

– Готова, детка? – спрашивает он, доставая ключи из кармана шорт.

– С тобой всегда готова, – киваю я.

– Тогда поехали, – ухмыляется он, забирая у меня рюкзак и бросает его на задние сиденья.

Я запрыгиваю на пассажирское раньше, чем Луи за водительское и даже не думаю пристегнуться. Он забирается следом и машина трогается. Ветер проникает внутрь через открытые окна. Мои волосы разлетаются, майка надувается и колышется, а глаза блестят от восторга, когда я смотрю на Луи.

Мы смеемся и переглядываемся до конца не веря, что творим нечто подобное. Это невероятное ощущение свободы, которое захватывает пространство и уносит нас на дорогу, ведущую в Нью-Джерси. Туда, где мы останемся в двоем, лишь я и он.

– Твои родители возненавидят меня окончательно, – смеется Луи.

– О, я отправлю им сообщение, что жива, – подшучивая я.

– Какая ты милосердная.

– Я знаю, – хихикаю я и откидываю голову на сиденье.

– Моя мама в курсе, что мы едем в Атлантик Сити. Она никому не скажет, – вдруг выдает Луи, прокручивая руль на повороте.

– Оу. Ты был с утра у нее?

– Да. Попросил машину и предупредил, что после поездки перееду к ней окончательно, – бросает он на меня быстрый взгляд.

Услышанное поражает меня. Я раскрываю рот и смотрю на него.

– Но как ты сможешь?

– Мне уже есть девятнадцать. Отец ничего не сможет сделать, тем более остановить меня, – с полной серьезностью заявляет он.

Мои чувства немного успокаиваются после захватившего их всплеска эмоций. Я прихожу в норму, но о мои стены в желудке все еще бьются осы, с которыми невозможно справиться.

Глаза скользят по Луи, разглядывая его светлую щетину на подбородке, которая сияет от лучей солнца и прибавляет ему возраста. Татуировки на руках растягиваются до самых плеч, смешиваясь в одну картину, которую портят фиолетовые и лиловые синяки.

Я разглядываю поврежденные участки кожи, разрушающие этот прекрасный день, который только начался. Татуировки не перекрывают их так тщательно, как Луи этого хотел. И меня совершенно не утешает то, что некоторые из их приняли желтый оттенок, едва заметный под солнечными лучами.

Самое поразительное то, что он надел черную футболку и спрятался от меня, как это происходит обычно. Он впервые настолько раскрепощен передо мной, раскрывая то, что всегда находилось под слоями одежды.

– Тебя снова бил отец? – с застрявшим комом в горле спрашиваю я.

– Да... – признается он, крепко сжимая руль, от чего кожа на нем скрипит.

– Луи, мне очень жаль, – я сжимаю его колено, чтобы он чувствовал мою поддержку.

– Не хочу об этом говорить. Все позади. Давай лучше послушаем радио, – отмахивается он и тянется к панели, нажимая на кнопку.

Луи выезжает на шоссе, и мы попадаем на пустынные дороги. Мимо нас практически не проезжают машины.

Я убираю руку с его колена, чувствуя подавленность и то, как внутри меня ломается надежда, что это когда-то закончится. Тихое радио играет на фоне. Я даже не вслушиваюсь в строчки, которые не имею никакого смысла. Тишина виснет, как плесень на потолке, от которой трудно избавиться.

Я отворачиваюсь к открытому окну, позволяя ветру уносить раны. Я кладу руки поверх друг друга и упираюсь на них подбородком, разламываясь на маленькие куски печали.

Для кого-то мертвая тишина — самое страшное, что может произойти. Но для меня страшнее всего видеть на любимом человеке побои, которые застревают в моей голове, словно заноза в пальце — гниющая изнутри.

Вдруг песня на радио меняется. Я узнаю ее с первой ноты, ведь это моя любимая группа. Луи сразу же включает ее громче.

Jamie All Over группы Mayday Parade

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

Я оборачиваю голову, и Луи ухмыляется мне, подмигнув.

– I have a dream last night we! Drove out to see Las Vegas! – открывает он рот и громко поет, отгоняя тишину из салона. – We lost ourselves in the bright lights! I wish you could have seen us!

– Боже, Луи! – смеюсь я, не ожидав от него нечто подобного.

– Beggin' for change to get home! Or at least San Francisco! – наклоняется он ко мне через консоль при этом следя за дорогой.

Я вздрагиваю, когда его лицо приближается к моему. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Он отдается музыке и раскрывает новые горизонты о себе, которые прежде не были известны.

– Я не слышу твой голос, детка! – настаивает он, ударяя кончиками пальцев под ритм барабанов.

Я просто не могу устоять от этого искушения, особенно когда его хриплый голос похожий на гравийную дорогу проходит сквозь мое сердце.

– Down and to the light! – протягивает он из самой глубины горла, от чего на его шее вздуваются вены.

– Here's the map and the pen, the place you pointed! – продолжаю я, откинув голову назад и зная каждую громкую строчку наизусть.

– Be California's back! – особый голос Луи вылетает наружу за пределы машины и заполняет пустую дорогу.

Я становлюсь свидетелем чего-то невероятного. Спина прижимается к теплому кожаному сиденью от греющего солнца, попадающего через лобовое стекло. Но по коже все равно бегут волной мурашки, начиная с макушки головы и до самых пальцев ног от голоса Луи.

Его тембр – это сочетание сигаретного дыма и струн скрипки. Он терпкий, как вино, такой же звонкий, как граммофон и шершавый, словно маленькие камни затерявшиеся в пляжном песке.

– When all I ever wanted was to! – поет и поворачивает голову, вынимая из кармана пачку сигарет. – Dream another sunset with you! – указывает он указательным пальцем на меня, в руке которой сжимает Marlboro.

Он засовывает сигарету в рот и продолжает орать строчки, заставляя мое сердце трепетать.

Высокая трава на обочине встречает нас по пути, когда внутри меня зарождается пламя, греющее мои внутренности.

– If I roll over! When it's over! I'll take this Cali sunrise with me! – с сигаретой между зубов кричит он строчки, когда машина летит по шоссе.

– And wake up with the fondest memories, – тихо пою я, влюбляясь в него с каждым разом все сильнее.

3 года и 9 месяцев назад, Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси

Луи Томлинсон

Соленный запах Атлантик Сити пробирается в ноздри и застревает в легких. Солнце медленно опускается к линии Атлантического океана, собираясь за ним спрятаться. Небо созерцает оранжевыми и красной акварелью, отображающихся в голубых глазах Аспен, что смотрят на меня.

Песок, на которым мы лежим все еще хранит дневное тепло, но постепенно остывает и даже не обжигает кожу. Моя машина стоит недалеко с открытыми дверьми, ожидая, когда мы вернемся внутрь и проведем ночь на сиденьях. Прохладный влажный ветер обдувает наши лица и задирает мою футболку, за которой таятся грехи. Маленькая теплая рука Аспен держится за мою. Я чувствую выпуклые мозоли на ее ладони от того, что он проводит много времени за барабанами. Но это совершенно не кажется изъяном, а наоборот ее уникальной особенностью.

Мой огрубевший большой медленно гладит ее блестящую кожу, рисуя сердечки. Я улыбаюсь, поднимая взгляд на ее лицо, наслаждаясь каждым мгновением, что у нас есть, пока мы снова не вернемся к боли.

Волны лениво катятся по берегу, едва доставая до наших ног. Мы лежим босые, но все еще одетые и пока не бежим купаться, ведь от океана исходит прохлада.

На моих губах растягивается неосознанная улыбка, когда я впервые в жизни чувствую себя не только на нужном месте, но и покой.

Присутствие Аспен влияет на меня и все мои страхи остаются в Филадельфии.

Она смотрит на меня влюбленными глазами, запоминая все, что видит перед собой. Я тянусь к ней и соединяю наши губы в поцелуе, когда солнечные лучи пробиваются сквозь пространство между нашими лицами.

Причмокивающий звук катится по волнам, и я чувствую как внизу моего живота происходит дрожь. Давление собирается между ног, и я не понимаю, как это чувство остановить, чтобы оно не поглотило меня.

Аспен перемещается и совсем внезапно оседлаем меня. Ее ноги обвиваются вокруг моих тазовых костей, и я сжимаю нервно ее бедра, теряясь в вещах, которые могут нас уничтожить.

Поцелуй становится таким же глубоким, как Марианская впадина. Ее губы слепляются с моими, забирая остатки моего дыхания.

– Ммм, Аспен, ты уверена? – спрашиваю я, разрывая поцелуй и заглядывая в ее переполненные глаза.

– Да, Луи, уверена. Я люблю тебя и хочу, чтобы мы стали одним целым, – прислоняется она ко мне лбом и дышит в мой рот.

– Я тоже тебя люблю. Но что, если мы станем одержимыми?

– Так и будет. Мы оба это знаем, – признается она.

– Может, это поможет забыть о боли? – спрашиваю я в надежде хоть на какое-то спасение.

– Я люблю тебя, Луи, – шепчет ее голос напротив моих губ.

– Я люблю тебя, Аспен, – признаюсь я.

Наши глаза закрываются. Говорящие с нами волны смешиваются с поцелуем, в который мы вкладываем больше, чем когда-либо в своей жизни.

Я не знаю, действую ли правильно, скользя вверх и вниз по ее бедрам. Но звуки, которые исходят от нее служат некой подсказкой, за которую я цепляюсь.

Мы не торопимся и не срываем с себя одежду, как дикие животные. Я действую с ней медленно, осторожно, ведь она значит для меня все.

Руки дрожат, когда она создает между нами трение, задевая своими бедрами мои. Жар захватывает щеки и, схватив ее осторожно за талию, я переворачиваю нас и нависаю сверху, собираясь взять все под свой контроль.

По началу это все происходит с робкостью, с дрожанием наших тел и тихими стонами. Я стягиваю с нее майку, она снимает с меня футболку. Я отстегиваю пуговицу на ее джинсах и проникаю под шелковые трусики.

Моя рука теряется между ее ног, принося то самое удовольствие, о котором все говорят. Я вожу своими подушечками между ее сердцевиной. Та кожа что находится там совершенно отличается на ощупь. Она намного мягче и тоньше, будто соткана из дорого материала, который легко можно повредить.

Мое сердце колотится где-то в горле от неизвестности и неопытности. Но наши тела словно за ранее были подготовлены к этому.

Губы Аспен перемещаются к моей шее, пробуждая щекотливое ощущение, согревающее меня изнутри. В моих шортах становится тесно. Твердый орган упирается в ее бедро, и я изнываю изнутри, вцепляясь зубами в ее губы, чтобы переключиться и не думать о том, о чем не должен.

Но Аспен словно прочитывает мои грязные мысли и спускает с меня штаны вместе с боксерами. Она касается рукой горячей коже и скользит по ней вверх и вниз.

Ее дыхание смешивается с моим. Я обнимаю ее сверху, но удерживаю свой вес, чтобы не повредить цветок оказавшийся подо мной.

Я опускаюсь губами к ее груди, одаривая каждый сантиметр кожи поцелуями, которые она заслуживает. Я оставляю на ней свои следы, посасывая и покусывая кожу, медленно сползая вниз, как удав, которому нужна вся плоть.

Я стягиваю с Аспен оставшуюся одежду и снимаю с себя шорты с боксерами, что висят на моих коленях.

Ее голая кожа касается моей, превращая меня в мученика. Песок прилипает к ногами и коленям от каждого нашего движения. Ветер становится нашим союзником и раскачивает под свой ритм, когда я осторожно вхожу в нее.

Аспен тихо стонет и утыкается лбом в мое плечо, словно пытается спрятать истинные эмоции. Я чувствую тепло внутри нее и как мой член нагревается, попадая в то место, в котором все слишком узко.

– Детка, ты в порядке? – поднимаю я ее за подбородок, чтобы не усомниться.

– Да. Стон сам вырвался, – тихо говорит она, обвивая мою шею руками.

– Тебе нравятся ощущения?

– Очень. А тебе? – играет она с завитками моих волос.

– Безумно, – подтверждаю я.

Я продолжаю двигаться, занимаясь с ней любовью. Аспен не морщится и не просит меня остановиться. Она наоборот улыбается и двигает своими бедрами навстречу.

Я нахожу ее руку и сплетаю наши пальцы в замок. Стон за стоном слетает с наших губ, когда за нами наблюдает океан.

Сначала это происходит медленно, нелепо и осторожно. Тихое хныканье, мягкие поцелуи и едва уловимое биение сердец.

Но затем случается взрыв, которого я так сильно боялся. Вся моя боль уходит, когда я прихожу к финишу. Мне становится легче. Я забываю о своей настоящей жизни.

Нами что-то овладевает, какое-то безумство. И мы снова соединяемся, как дикие голодные животные.

Первый раунд заканчивается в обычной позе.

Второй происходит совершенно иначе и жестче.

Я становлюсь за Аспен, прижимаясь к ее заднице. Запрокинув ее ногу себе на бедро, я вхожу и выхожу из нее нашептывая ей на ухо всякие гадости.

Она громко стонет и хнычет, запрокинув голову назад. Ее ноги переплетаются с моими в узлы, которые нелегко будет распустят.

Жар между нами растет, когда солнце окончательно исчезает за океаном и наступает ночь.

– Блять, я не могу остановиться, – утыкаюсь я носом в ее волосы, задыхаясь.

– Не нужно... Это забирает нашу боль... – прерывисто шепчет она.

Я ускоряюсь, вдавливаясь в нее с невероятной скоростью, пока мы снова не приходим к финишу.

Раунд третий наступает через десять минут.

Я закидываю ноги Аспен себе на шею, располагаясь сверху и покачиваюсь, доставляя нам обоим удовольствие, превращающееся в болезнь.

Четвертый раунд случается в воде, которая больше не кажется холодной.

Я держу Аспен рукой за шею, а другой за спину, когда ее ноги сжимают мой торс. Мы стоим практически у берега. Вода лишь наполовину прикрывает наши тела, пряча низ, а верх остается полностью открытым.

Всю ночь мы занимаемся любовью на пляже.

Утром мы прячемся в машине, чтобы люди ничего не увидели.

Вечером снова выходим и пачкаем Атлантик Сити своими грязными действиями.

Так происходит все выходные. С утра и до ночи.

И даже когда мы возвращаемся домой, дорога кажется слишком длинной. Мы тратим несколько часов на возвращение, утопая в друг друге то на задних, то на передних сидениях.

3 года и 9 месяцев назад, Филадельфия, штат Пенсильвания 20:35 вечера

Аспен Уайлд

Все хорошее быстро заканчивается и заменяется на сущий кошмар. Я не успеваю прикоснуться к губам Луи, как из неоткуда появляются две полицейские машины.

– Что происходит? – в страхе оборачиваю я голову по сторонам.

Паника нарастает в моей груди, когда сирены захватывают улицы, привлекая всеобщее внимание. Синий и красный свет смешиваются на асфальте, отражаясь в окнах домов. Повсюду резко загорается свет. Мир превращается в хаос, и все внутри меня сжимается.

Патрульные останавливаются возле машины Луи. Несколько полицейских вылетают наружу, быстро направляясь к нам. Мои глаза в ужасе и непонимании мечутся то на приближающихся мужчин, то на людей, что выходят из домов.

Дверь со стороны Луи резко распахивается. Его хватают двое полицейских и вытаскивают из машины. Они прижимают его лицом к капоту и заводят руки за спину.

– Луи Томлинсон, вы арестованы за похищение и насилие в адрес Аспен Уйалд, – надевают они на него наручники, и мои глаза в ужасе расширяются.

Весь воздух резко исчезает, будто кто-то выкачивает его из меня. В ушах звенит, словно я переключила на канал с шумом, когда мое тело вылетает из машины. Волна жара и ужаса бежит по моей груди, когда я мчусь к Луи. Он дергается и пытается освободиться, но все тщетно.

– Луи! Нет! – кричу я, бросаясь к нему. – Он ничего не сделал! Уйдите! Я добровольно согласилась!

Мои ладони цепляются за его плечи, в отчаянии пытаясь спасти от чужих рук. Но мои силы слишком ничтожны. Слезы катятся по щекам, когда я тяну его на себя, чтобы они не смели отбирать его у меня.

– Никто меня похищал! Пустите его!

– Отойдите, черт возьми! Вы мешаете закону! – один из мужчин отталкивает меня в сторону, и я падаю в чьи-то руки, ударившись затылком о твердую грудь.

Я вздрагиваю, ощутив позади холод и цинизм, сразу же осознавая, кто является причиной этого ужаса. Обернувшись со слезами на щеках, я встречаюсь с каменным выражением на лице отца, которое невозможно пробить даже самым острым предметом. Рядом с ним стоит мама, из глаз которой вылетают жуткие молнии, бьющие мое сердце.

– Это вы сделали? – спрашиваю я, сжимая руки в кулаки.

– Таким как он самое место в тюрьме, – с отвращением произносит мама.

– Он ничего не сделал! – кричу я в слезах, сжимая руки в кулаки.

– Хочешь сказать, что ты не шлюха? – делает шаг вперед отец, глядя на меня.

Ни один мускул на его лице не дрогнет, когда он задает вопрос, режущий мой желудок. Меня слово отталкивает назад, и я падаю на колени, упираясь руками на асфальт. Слезы льются из моих глаз от унизительного ощущения и от того, что я позволила себе отречься от реальности.

Мои плечи и руки трясутся, когда холодный пот струится по затылку от того, как тяжело мне дается любить парня, который готов ради меня на все. Я уже практически не дышу, захлебываясь в собственной луже слез.

– Аспен! – кричит позади Луи. Мой позвоночник вздрагивает от того, насколько его голос отчаянный.

– Отпустите его, прошу, – молю я, оставаясь перед ними на коленях.

– Он сделал из тебя шлюху. Пусть теперь гниет за решеткой, – строго произносит отец.

– Пожалуйста, – поднимаю я голову, заглядывая мокрыми глазами в их черствые.

– Нет. Пусть сам справляется, – твердит голос отца.

Я сглатываю горькую правду того, что они никогда не примут Луи. Стирая тыльной стороной ладони слезы, я с трудом поднимаюсь с асфальта, когда мои колени дрожат.

Я разворачиваюсь в тревоге и глазами ищу Луи, который кричит моя имя, пытаясь вырваться из рук полицейских. Наши взгляды сталкиваются на расстоянии, найдя друг друга посреди разрухи.

Все мои мышцы сжимаются от того, как его пытаются закинуть в машину. Он стискивает зубы, отталкивая их плечами, когда его руки находятся в заложниках.

Мои ноги срываются с места, и я бегу за ним.

– Луи! – кричу я.

– Аспен! – он пытается побежать ко мне, но его хватают за плечи и принудительно заталкивают в машину.

Я ускоряюсь, чтобы успеть вытащить его, но полицейские справляются гораздо быстрее, запрыгивая в салон и увозят Луи под звуки сирен.

Я останавливаюсь, когда моя грудная клетка разрывается от жгучей боли, поднимаясь и опускаясь.

Этого не должно было произойти.

Луи не заслуживает оказаться в тюрьме за нашу любовь.

Я не смирюсь с этой участью и не позволю родителям отобрать его у меня.

Повернув голову, я натыкаюсь на открытую машину с заведенным двигателем. Больше ни о чем не думая, я бросаюсь к ней, будто это мой единственный шанс. Руки дрожат, когда я хватаюсь за руль, сжимая его между пальцами. Сиденье все еще сохранило его тепло, и я закрываю дверь, ощущав в груди решимость.

Я хватаюсь за последнюю надежду и под крики родителей срываюсь с места, оставляя за собой свист шин и черные полосы.

3 года и 9 месяцев назад, Филадельфия, штат Пенсильвания 21:05

Луи Томлинсон

Я сижу на металлической скамье в тишине пропитанной сыростью и грязью. Спиной я упираюсь на кирпичную стену, исписанную какими-то надписями, не имеющими смысла. Наручники сковывают мои запястья и сдирают на них кожу, напоминая каждую секунду о месте, в котором я нахожусь.

Моя голова опущена, а взгляд такой же пустой, как и камера, в которой я сижу в полном одиночестве. Тонкая футболка и шорты не спасают от холода, пробирающегося по телу и вызывающего мелкую дрожь. Отдалено я слышу топот шагов и еще какие-то посторонние звуки. Но я слишком опустошен, чтобы замечать хоть что-либо вокруг себя.

Металлические решетки ограждающие меня от внешнего мира. Я чувствую себя преступником совершим грех за прелюбодеяние.

Я заслуживаю наказания за то, что отобрал у Аспен девственность и позволил себе больше, чем имею право. Что-то страшное овладело мной на тот момент. Я потерял себя и рассудок и теперь буду отплачиваться за него через правосудие.

Я просто хотел подарить Аспен свободу, но ее слишком быстро отобрали.

Я прикрываю глаза, откинув затылок на стену и сглатываю остатки своей чести, которую давно потерял, как и прежнего Луи.

Мертвая тишина поселяется в моем сердце, ведь большего я не заслужил. Тюрьма и наручники то, что всегда преследовало меня и спустя время сумели догнать.

Кроме сожаления я больше ничего не чувствую. Мне плевать на свое будущее, плевать на репутацию и плевать, что меня могут посадить. Все, что меня волнует – Аспен.

Я никак не могу выветрить из головы то, как она стояла перед родителями на коленях, умоляя отпустить меня. Гнев заполняет мои легкие, когда я вдыхаю испорченный воздух через ноздри. Челюсть сжимается, заставляя зубы скрипеть, и я чувствую, как мышцы на моем лице пульсируют.

Она боролась за меня до последнего. Она не сдавалась, пытаясь убедить весь мир, что я не такой, каким меня видят другие

Как я смогу находиться тут без нее?

Как мне дальше жить?

Аспен теперь бросит меня?

– Блять, – произношу я с закрытыми глазами и пытаюсь контролировать уровень гнева в организме.

Страх потерять самого близкого и дорого человека овладевает моим разумом, строя свой темный сценарий. Я даже перестаю чувствовать сквозняк от злобы, которая грызет мои органы.

В меня словно бросили заряженную гранату, сняв с нее кольцо и подорвали. Я остался ни с чем и теперь моим домом станет ржавчина и пыль.

– Луи! – вдруг я слышу голос Аспен, эхом добирающийся до меня.

Боясь, что это могут быть галлюцинации, я распахиваю глаза и направляю их вперед. Мое зрение фокусируется и впереди я вижу фигуру, бегущую ко мне сломя голову.

– Аспен! – я вскакиваю с металического стула и врезаюсь в решетки, сжимая их в руках.

Надежда загорается во мне так же быстро, как и успела погаснуть.

Полицейский пытается догнать ее, что-то крича в догонку, но она игнорирует его. Лицо Аспен выбегает из темного коридора, попадая в комнату, где нахожусь я. Она подбегает к решетке и хватается за нее поверх мои рук, согревая все во мне без остатка.

Я улавливаю ее дыхание на своем лице, когда она наклоняет голову и почти невесомо касается своим лбом моего. Облегчение проходит сквозь все мое тело, и я позволяю себе слабо улыбнуться от того, что она здесь со мной.

Ее глаза изучают все мое лицо, словно карту, которую она давно потеряла и пытается убедиться, что ничего не было разорвано на ней. Я в отчаянии смотрю на нее, когда мое сердце оживает и бьется как новое.

Мы не виделись всего полчаса. Но когда происходят страшные ситуации, время увеличивается в количестве и становится слишком значимым.

– Ты в порядке? – спрашивает она и оглядывает меня с ног до головы, чтобы убедиться, что я цел.

– Теперь да, – улыбаюсь я, как идиот.

– Мисс, отойдите от решетки, – мужчина в форме подходит к ней и берет ее за предплечье, оттягивая от меня.

– Но вы же сказали, что мне можно тут находиться, – смотрит она на него в непонимании.

– Можно, — кивает он. – Но на расстоянии от преступника.

– Он вовсе не преступник. Я же объяснила, – огрызается на него Аспен, отдергивая руку.

– Я понимаю, мисс, но заявление написали ваши родители.

Я даже и не сомневался, что они затащат меня сюда. Это всегда было самым очевидным предстоящим событий.

– Но они написали ложь.

– Сядьте и успокойтесь, – указывает он глазами на стул.

– Я могу хотя бы дать ему одежду или вы можете меня посадить к нему? – спрашивает она, и я поражаюсь ее просьбе, затаив дыхание.

Она заставляет мою сердце пропустить удар, когда пытается сделать все возможно, чтобы оказаться рядом со мной.

Когда я прихожу в себя окончательно, мои глаза замечают не только ее лицо, но и одежду, которую она сменила. Она надела одну из моих толстовок, которые валяются в багажнике, а в руке держит пакет с друго.

– Не положено, – садится полицейский за свой стол и берет бумаги в руки.

– Его мама скоро прибудет и заплатит штраф. Он замерзнет тут, – пытается она надавить на жалость.

– Ты позвонила моей маме? – спрашиваю я нахмурившись, ведь у меня сразу же отобрали телефон.

– Да. Я должна была найти способ вытащить тебя.

Улыбка образуется на моих губах, несмотря на неприятные обстоятельства.

Я чертовски люблю эту девушку.

– Офицер, пожалуйста. Он же невиновен, – снова просит Аспен.

Он отрывает глаза от бумаг, поднимая их на нее и размышляет долгую минуту, прежде чем вздыхает, поднимаясь и плетется к моей решетке.

– Но без лишнего шума, – предупреждает он, звеня стопкой ключей.

Мужчина открывает решетку, и тот миг, когда металл скрежещет о пол, я ощущаю, будто между нами рушится стена, что разделяла нас. Едва дверь приоткрывается, как Аспен бросается ко мне, и ее руки обвивают мое тело с отчаянной силой, словно она боится, что нас снова разлучат.

Я чувствую, как ее трясет, но это вовсе не холод, а страх, который преследовал ее последние полчаса. Ее лицо прячется в капюшоне, и я не позволяю ему соскользнуть, прижимая ладонь к ее затылку. Она зарывается лицом мне в грудь, а я несмотря на боль и оцепенение, крепко прижимаю ее к себе.

Офицер молча наблюдает за нами пару секунд, потом с грохотом закрывает решетку и оставляет нас наедине.

– Я боялся, что больше не увижу тебя, – шепчу я.

– Ты такой холодный.

– Ну, здесь холодно.

– Надень, – Аспен вынимает из бумажного пакета толстовку и протягивает ее мне, все еще трясясь от шока.

– Спасибо, – я целую ее в кончик носа, чтобы она успокоилась и забираю толстовку.

Я надеваю ее поверх футболки и тепло окутывает меня мгновенно. Ткань начинает нагревать мою остывшую кожу, и кровь в венах циркулирует быстрее. Чтобы мои уши не превратились в замороженные хрящи я надеваю капюшон и беру Аспен за руку.

Я тяну ее к скамейке, и мы опускаемся на нее, не имея больше никаких удобств. Здесь нет даже санузла. Но это к лучшему, иначе тут бы витал мерзкий запах мужской мочи или еще хуже.

– И что ты тут делал? – спрашивает она, разглядывая плесневелый потолок.

– Сидел, – двусмысленно отвечаю я.

– У меня в кармане телефон и наушники. Если хочешь, мы можем послушать музыку, – предлагает она.

– Конечно хочу. Как в старые и добрые времена, – напоминаю о нашей встрече.

– У нас всегда происходит что-то плохое, – вынимает Аспен свой телефон и наушники из кармана, один протягивая мне.

– Но зато мы нашли способ, как нам с ним справиться, – я забираю его, касаясь невесомо своими пальцами ее и засовываю его в левое ухо.

– Считаешь, это плохо, что мы за два дня двадцать раз переспали? – спрашивает тихо она, втыкая в левое ухо наушник.

Я не могу ей лгать. Но и не знаю, какой дать ответь. Все слишком запутано и тяжело.

– Нет, это не плохо, но и не хорошо, – шепчу я, глядя ей прямо в глаза. – Плохо было бы, если бы мы делали это без чувств

– Но это нездоровое количество, – Аспен слегка опускает взгляд, пальцы сжимают провод от наушников.

– Я знаю. Мы больны. Но если нет другого способа, чтобы излечиться, то к черту ярлыки.

– Ты прав. Это действительно помогло забыть все.

– Я люблю тебя до Луны и обратно, – признаюсь я.

– И я люблю тебя до Луны и обратно.

Аспен нажимает на свой плеер в телефоне и музыка начинает тихо звучать, как треск костра.

idfc от blackbear

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

Приглушенный бит, будто эхо наших сердец в тесной камере. Тишина теряется в мелодии, когда наши плечи соприкасаются, и мы тянемся ближе друг к другу. Я чувствую тепло сквозь ее толстовку и направляю взгляд вперед на стен через решетки.

Tell me pretty liesLook me in the faceTell me that you love meEven if it's fake'Cause I don't fucking care at all

Мои пальцы рук сплетаются, и я упираюсь локтями на колени, разделяя этот тяжелый момент с той, которую никогда не отпущу.

You've been out all nightI don't know where you've beenYou're slurring all your wordsNot making any senseBut I don't fucking care at all

Голова Аспен опускается на мое плечо. Ее глаза закрывают, позволяя мелодии унести нас туда, где мы свободны.

Ее тепло и поддержка то, что помогает мне выжить. Без нее не было бы меня. Она всегда борется за нас, не боясь лишиться чести. Ее сила невероятна, и она просто повсюду. Я чувствую любовь, которую она проявляет во всем, что может. Она безразмерна и велика.

Впереди нас ожидает еще больше препятствий и проблем, но я готов ко всему, что подготовила для нас судьба. Мы справимся, вы сумеем вырваться из дерьма. Мой отец больше не помеха, но ее родители... Даже не знаю, чем это закончится... Это слишком тяжелая ноша, когда против тебя не только мир, но и те, кто подарили тебе жизнь.

I'm only a fool for youAnd maybe you're too good for meI'm only a fool for youBut I don't fucking care at all, oh, oh-oh

Никому нас не понять. Все только и могут осуждать и делать свои поспешные выводы, даже не осознавая, что в действительности кроется под масками на лице.

Жизнь сложная. И даже если в обществе ты улыбаешься и становишься кем-то — это не значит, что у тебя все красочно. Радуга бывает лишь на небе. Реальность совершенно иная.

Страшнее всего то, что миром правит: секс и насилие. Люди сходят с ума от этих двух вещей, становясь заложниками самих себя. И мы с Аспен одни из тех, кто попали в ловушку.

Насилие отца превратило меня в того, кем я не хотел стать... Я бежал от этого, я старался. Но других способов справиться с болью нет и больше никогда не будет.

•

После такого нужна сигарета