Глава 6

Санкт-Петербург встретил Кирилла и Софию Меломаховых неласково: хмурое октябрьское небо, моросящий дождь, превращавший тротуары в зеркала с размытыми отражениями, и холодный ветер с Финского залива, пробиравший под самую кожу. Переезд из Москвы в середине десятого класса казался близнецам катастрофой. Все их старые связи остались там, в огромном, шумном, знакомом до последней трещинки в асфальте городе. Лицей № 187 в Петроградском районе встретил их типичной настороженностью «новеньких».

Первые дни они держались вместе, как два корабля в тумане – русые головы, усыпанные веснушками, склоненные над учебниками на задней парте, синхронные вздохи на переменах. Они были островом в бурном море устоявшихся школьных связей.

Их остров заметили.

Есения, рыжая, как осенний клен, и худая, как тростинка, с острымвзглядом из-под челки, первой обратила внимание на «московских». Она обладаларадаром на всё необычное. Рядом с ней всегда был Савелий – высокий парень свечно грустными глазами цвета осеннего дуба, в которых, впрочем, пряталисьцелые миры. Сегодня его прически касались две ярко-синие пряди, резкоконтрастирующие с темными волосами. И замыкала их троицу Мелисса. Ее пурпурнаячелка, как вызов серому питерскому дню, падала на один глаз. Черная одежда,браслеты с шипами на тонком запястье, и особенная, чуть отстраненная аура «эмо» – она казалась ходячей загадкой, где боль и поэзия переплетались нераздельно.

Именно в столовой судьба свела их вместе. Кирилл и София, не найдя свободного стола, робко пристроились на краю длинной лавки, где уже сидело неформальное трио. Есения ловко доедала яблоко, Савелий что-то черкал в тетради, а Мелисса, уткнувшись в наушники, ритмично постукивала карандашом по столу в такт неведомой мелодии.

– Места хватит, – вдруг сказала Есения, ее голос был неожиданно низким и спокойным для такой хрупкой фигуры. Она подвинула свой рюкзак. – Вы же... новые? Из Москвы?

София кивнула, улыбнувшись с легкой неловкостью. Кирилл лишь пробормотал: «Да... Спасибо».

– Ого, Москва, – протянул Савелий, отрываясь от тетради. Грусть в его глазах на мгновение сменилась искоркой живого интереса. – Чем провинились, что вас сюда сослали? Питерским гостеприимством прониклись?

– Совенок..., – мягко предупредила Есения, но в ее глазах мелькнуло одобрение.

– Родители переехали по работе, – объяснила София. – Говорят, тут... атмосфернее.

– Атмосфернее? – Мелисса неожиданно сняла один наушник. Ее голос был тихим, но четким. – Если под атмосферой понимать вечную сырость и ощущение, что Достоевский вот-вот выйдет из-за угла, то да. – Она посмотрела на Софию, и в ее взгляде не было враждебности, лишь холодноватое любопытство.

– В Москве тоже хватает своих призраков, – парировал Кирилл, чувствуя невольную защиту родного города. – Просто они... быстрее бегают.

Савелий фыркнул. Не смех, а именно фырканье – короткое, одобрительное.

– Быстрее бегают... – повторил он. – Хорошо сказал. Кирилл, да? А я – Савелий. Рыжая катастрофа – Есения. А это наша готическая поэма в прозе – Мелисса.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась София, чувствуя, как ледок недоверия начинает таять. – Я София.

Разговор потек медленно, с осторожными зондажами. Есения расспрашивала о различиях школ. Савелий отпускал саркастичные комментарии о питерской погоде и местных традициях. Мелисса молча слушала, но, когда София невольно заглянула в ее открытую тетрадь на столе, где между конспектами по физике были исписаны строчки угловатым почерком, похожие на стихи, Мелисса не стала закрывать страницу. А София, к удивлению Мелиссы, тихо процитировала строчку из песни известной эмо-группы, которую та слушала в наушниках.

– Ты знаешь "The Used"? – спросила Мелисса, и в ее глазах впервые вспыхнул настоящий, не прикрытый отстраненностью интерес.

– Немного, – призналась София. – У меня... был период.

– У всех нас есть периоды, – пробормотала Мелисса, но уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.

На следующей перемене Кирилл и Савелий неожиданно обнаружили, что смеются над одним и тем же глупым мемом в телефоне Савелия. А Есения, увидев, как София пытается разобраться в запутанной схеме, что уж больно была похожа на метро на стене коридора, просто взяла ее за рукав и повела коротким путем к нужному кабинету.

Дружба не завязалась в один миг. Это было скорее хрупкое перемирие, мост, осторожно переброшенный через пропасть незнания. Но к концу недели близнецы уже знали, что рыжая Есения – их компас в школьном хаосе, грустный Савелий с синими прядями – неиссякаемый источник сарказма, который рядом с ними становился почти веселым, а Мелисса с пурпурной чёлкой – это не просто "эмо девочка", а человек с острым умом и невероятно точным чувством музыки и слова, которое она прятала за шипами и черной тканью.

А Кирилл и София, с их московской прямотой и веснушками, оказались не такими уж чужими. Они были просто другими. И в этой "другости" неформальное трио вдруг увидело что-то знакомое, свое – отражение собственной непохожести. Осенний питерский дождь за окном уже не казался таким унылым. В нем появился ритм, намек на начало чего-то нового.

Спустя несколько недель их общения трио решила показать свое убежище и по совместительству дом.

***

Заброшенный дом стоял на самой окраине Петроградки, спрятанный за разросшимися елями и полуразрушенным кирпичным забором. Когда Есения, Савелий и Мелисса привели Кирилла и Софию к нему в субботний пасмурный полдень, близнецы сначала подумали, что это шутка. Здание выглядело как декорация к фильму ужасов: облупившаяся штукатурка, выбитые окна на втором этаже, скрипящая на ветру дверь в пристройке.

– Добро пожаловать в нашу крепость одиночества, – с легкой иронией сказал Савелий, отодвигая тяжелую, но явно не родную для проема дверь в цокольный этаж.

Внутри был другой мир. Контраст оглушал.

Они попали прямо в гостиную. Комната была большой, с высоким потолком, где кое-где зияли дыры, затянутые плотной черной тканью. Но вместо разрухи царил хаотичный уют. Весь пол был застелен старыми коврами и десятками подушек всех размеров и расцветок. Груды пледов – вязаных, байковых, меховых – лежали в углах и на единственном уцелевшем диване. На стенах – постеры с незнакомыми Кириллу и Софии группами, странными картинами, карта мира, испещренная булавками. С потолка свисали гирлянды из лампочек, мерцающих теплым желтым светом, и макраме. Воздух пах пылью, старой древесиной, свечками и чем-то травяным.

– Это... невероятно, – выдохнула София, невольно улыбаясь.

– Работали долго, – просто сказала Есения, скидывая куртку на одну из гор подушек. – Комнаты покажем?

Комната девочек была царством света и зелени. Два матраса на полу, разделенные импровизированной ширмой из натянутой ткани. Но главное – светильники. Десятки их: настольные, торшеры, бра, гирлянды, неоновые трубки. Они создавали причудливые узоры на стенах и потолке. И растения. Повсюду. В горшках, банках, подвесных кашпо. Плющи, монстеры, традесканции, суккуленты – целый джунгли, процветающий под искусственным солнцем. Пурпурная челка Мелиссы сливалась с фиолетовым неоном над ее матрасом.

Комната Савелия была меньше и ощутимо мрачнее. Одно окно, завешенное тяжелой черной тканью. Стены выкрашены в глубокий синий, почти черный цвет. Но мрак был не пустым. Стены и потолок, даже часть пола, были расписаны белой и флуоресцентной краской – сложные, гипнотические узоры, напоминающие то ли нейронные сети, то ли космические карты, то ли капли дождя на стекле. Старый письменный стол и стул тоже были покрыты этим психоделическим орнаментом. На стенах висели не постеры, а настоящие картины в рамах – странные, сюрреалистичные, явно чьей-то ручной работы. На полу – матрас, заваленный черным бельем, и гитара в углу. Было холодновато и очень тихо, как в пещере отшельника.

– Вау, Сев, – пробормотал Кирилл, разглядывая узор на потолке. – Это... мощно.

Савелий лишь кивнул, стоя в дверях, руки в карманах. Его солнцезащитные очки, несмотря на полумрак комнаты, так и остались на месте.

Вернувшись в гостиную, утонув в подушках с кружками горячего чая (кипятили на кемпинговой горелке), близнецы не выдержали.

– Ладно, – сказала София, оглядывая явно обжитое, но лишенное следов "взрослой" жизни пространство. – Это круто, реально круто. Но... вы тут живете? Постоянно?

Трио переглянулось. Тишину нарушил только треск свечи в жестяной банке. Первой заговорила Мелисса, глядя куда-то мимо Софии:

– Родительский дом – это не всегда дом. Иногда это просто место, где ты обязан быть.

Есения подобрала ноги под себя, обхватив колени. Ее рыжие волосы казались огнем в свете гирлянд.

– У меня... мама уехала. Обратно в Японию. Много лет назад, когда они с папой развелись. – Она произнесла это так спокойно, что стало не по себе. – Папа... он не справился. С работой, с дочкой, с тоской. Он. Он покончил с собой. Меня забрала бабушка, потом она... тоже умерла. И меня забрал дядя по линии папы. он начал пить. бить меня. Стало... невыносимо. Не опасно, просто... пусто и громко одновременно. Я ушла летом. Случайно встретила Мелиссу здесь. Она тоже ушла. А потом пришел Сева...

Савелий сидел, сгорбившись, его лицо было скрыто под капюшоном и очками. Он молчал.

– А твои родители, Савелий? – осторожно спросил Кирилл.

Савелий резко вдохнул, будто собираясь с силами. Он снял очки.

Кирилл и София ахнули. Глаза Савелия были не просто грустными. Они были пустыми, с огромными, неестественно расширенными зрачками, почти полностью поглотившими голубую радужку. И окружены темными, синюшными кругами, как от глубокого истощения или долгого плача. Но плакать он, казалось, уже не мог.

– Мои родители... – его голос был хриплым, прерывистым. – Они хорошие люди. Слишком хорошие. Перфекционисты. Успешные адвокаты. А я.... – он горько усмехнулся. – Я был их ошибкой. Не оправдал. Ни аттестат, ни музыкальная школа, ни лицей... ничего. Только разочарование. И я.... они всегда говорили, что я должен быть лучше, лучше всех. Папа хоть был адвокатом, но часто выпивал, как и мама. они, они когда пили, били меня. Я моей прошлой школе были все отличники в компаниях и случилось так, что я туда попал. а там мне начали давать таблетки.

Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

– Вещества? – тихо спросила София, сердце у нее ушло в пятки.

Савелий кивнул, не глядя на них.

– Сначала это были таблетки, которые мне давали там. Потом... что-то покрепче. Чтобы не чувствовать. Чтобы не думать. Чтобы просто... быть. У них тоже была зависимость, но не часто, только в плохие дни. Я крал у них деньги, вещества– Он снова натянул очки, скрывая эти страшные, мертвые глаза. – Они узнали. Скандал, истерика, потом им стало вообще все ровно на меня. Я сбежал. Тут. С Есенией и Мелиссой. Они... – его голос дрогнул. – Они не дали мне пропасть совсем. Пытались... помочь. Я.... стараюсь. Не всегда получается. Иногда... тянет. Тогда глаза такие. И солнце, даже тусклое, режет. -Савелий вздохнул. -Мне дают от зависимости лекарства.

Тишина повисла густая, тяжелая. Треск свечи казался громким. София неожиданно встала, подошла к Савелию и, не говоря ни слова, обняла его за плечи. Он напрягся, как струна, но не оттолкнул. Кирилл подошел и просто положил руку ему на спину.

– Спасибо, что сказали, – прошептала София. – Это... очень тяжело. Но вы не одни. Теперь уж точно.

Есения наблюдала за этой сценой, ее лицо было непроницаемым, но в голубых глазах светилось что-то теплое. Мелисса достала из кармана старенький mp3-плеер, вставила один наушник Савелию в ухо, другой – себе. Зазвучала тихая, меланхоличная мелодия.

– Ты сказала... в Японию? – Кирилл осторожно перевел взгляд на Есению, пытаясь немного разрядить атмосферу. – Ты... оттуда?

Есения слабо улыбнулась.

– Родилась в Осаке. Мама японка, папа – русский, работал там. Приехали сюда, когда мне было два. Я почти ничего не помню. Не говорю по-японски. Паспорт у меня российский. – Она пожала плечами. – Просто... факт биографии. Иногда смотрю аниме, чтобы хоть краем глаза увидеть... как там. Но это не дом. Дом... – она оглядела уютный хаос гостиной, гирлянды, подушки, друзей. – Дом – это там, где тебя принимают. Со всеми твоими скелетами в шкафу и.... расширенными зрачками.

Она встала и подошла к окну, затянутому пленкой, сквозь которую пробивался тусклый свет питерского дня.

– Вот и все наши секреты. Теперь вы знаете. Можно передумать дружить с бандой беглецов и наркоманов, – ее голос звучал ровно, но в нем была тень вызова.

София первой подошла к ней.

– Я только начала дружить по-настоящему, – сказала она твердо. – И бросать сейчас – глупо.

Кирилл кивнул:

– Мы – не ваши родители. Мы – друзья. Если Сева борется, значит, мы тоже боремся. За него. И за всех вас.

Мелисса, не вынимая наушника, протянула Софии браслет из черных шипов и тонкой цепи.

– Носи. Наша метка. Отказаться – плохая примета.

София надела браслет. Он был холодным и колючим, но сидел на запястье удивительно правильно. Кирилл получил от Савелия значок с тем самым психоделическим узором с его стены.

Заброшенный дом на окраине перестал быть просто укрытием для троих потерянных душ. Он стал крепостью для пятерых. Крепостью со своими трещинами, тенями и страшными тайнами, запертыми в комнате с синими стенами. Но также и с теплым светом гирлянд, запахом чая и тихой музыкой, звучащей сквозь боль. Питерский ветер завывал за стенами, но внутри, среди подушек и нарисованных звезд, было тихо. И, возможно, чуть менее одиноко.

https://t.me/vmeste_mi_smoze_m

Мой телеграмм канал.