13. Все имеет цену

Наталья Милос сидела у камина, в доме, который был похож на чертёж — всё по линеечке, ни одной лишней эмоции на полках. В камине не горели дрова — горела голограмма уютного огня, потому что настоящий пепел нарушал бы стерильность её размышлений. Она снова задавала себе вопрос, крутившийся в её голове, как наждак по идеально отшлифованной сфере: Может, я и правда ошиблась в воспитании? Или, быть может, правда нужно было просто заниматься наукой, а не рожать этого... этого шедевра из мышц и стриптиз-жестов?

Её экзистенциальную тоску разбил грохот. Не метафорический. Самый что ни на есть настоящий грохот от того, как её парадную дверь, в которую было вписано уравнение совершенства, вынесло с петель.

На пороге стояла Наталья Гослинг. Не просто женщина — воплощение материнской тревоги, усиленной десятикратно. В её руках, как драгоценный, но сломанный артефакт, лежал Райан Гослинг. Настоящий.

— Наталья, помоги! — в голосе Натальи Гослинг дрожали слёзы, способные затопить мелодраму. — С ним что-то сделали! Он... он не тот!

И действительно, это был не тот Райан. От него не пахло парфюмом «Essence of Melancholy». Вместо этого витал слабый запах пыли и чего-то горького, вроде разочарования. Его знаменитые волосы, обычно переливающиеся золотом заката и платиной невысказанных мыслей, лежали безжизненно, тусклые и без блеска, как высушенная селёдка, которую забыли в чулане. Его лицо, всегда готовое к идеально выверенной полуулыбке, было расслаблено в выражении, напоминавшем пустой экран неработающего телевизора.

Обе Натальи — Милос и Гослинг — уложили его на идеально ровный диван и начали диагностику. Наталья Милос включила внутренний сканер, анализирующий биополя, ауру и коэффициент харизмы. Наталья Гослинг пыталась накормить его тихо играющим синтвейвом и тёплым взглядом — безрезультатно.

— В нём сидит яд, — констатировала Милос, её пальцы, привыкшие к формулам, водили по воздуху над его телом. — Но не органический. Метафизический. И что-то... удерживает его внутри. Руны.

Она осторожно приподняла край его идеально скроенной рубашки. Под ней, прямо на коже, проступали тускло светящиеся символы. Не красивые, эльфийские завитушки, а угловатые, корявые знаки, похожие на криво написанные древние обидные слова.

— Это древние руны, — прошептала Наталья Гослинг, сжимая его безвольную руку. — Магия... тёмная и липкая. Нужен кто-то, кто в этом разбирается. Колдунья. Или ведьма. Или... математик от магии.

И как будто в ответ на её мысли, в дом влетела Тамара Сигмовна. Она не открыла дверь — она прошла сквозь стену, предварительно вычислив её точку наименьшего квантового сопротивления. На её лице была не тревога, а строгая концентрация учёного, увидевшего интересный, но опасный эксперимент.

— Я предвидела вероятность данного события в 87.3%, но не ожидала, что временной интервал до его реализации составит столько, — отчеканила она, снимая очки и протирая их. — Мой дар предвидения, основанный на анализе паттернов вероятности, показал, что для нейтрализации нужен комплексный подход: заклинание изгнания и... холодное пиво. Пиво выступает катализатором, нарушающим стабильность ядовитого матрикса.

Она взглянула на обеих Наталий.

— Без моих алгоритмов вы его не откачаете. Это не простуда. Это коррозия души

Три женщины, объединённые общим горем и мужчиной, чья харизма была на нуле, образовали треугольник силы вокруг дивана. Наталья Милос дала логику и точность жестов, её движения были чёткими, как линии в доказательстве теоремы. Наталья Гослинг дала неистовую материнскую энергию, которая витала в воздухе, пахнув домашним печеньем и безусловной любовью. Тамара Сигмовна дала мозги и мануал.

Она начала читать заклинание изгнания. Но это не были бессмысленные слова. Это был строгий алгоритм, произносимый на языке, напоминающем смесь C++, латыни и матерного.

— Иф (яд == истина) { яд.удалить(); } элсе { запустить_функцию("счастье"); } — гремел её голос.

Но руны на теле Райана вспыхивали в ответ, сопротивляясь. Нужен был больший толчок. Тамара, не колеблясь, отдала часть своей силы. Не эмоциональной — интеллектуальной. Часть своих вычислительных мощностей, часть своей способности видеть мир как набор решаемых уравнений. Она протянула руку, и из её пальцев потёк светящийся поток чистого, холодного разума, который влился в Райана.

И тут из кухни, ведомая неведомым чутьём, Наталья Гослинг принесла банку ледяного пива. Она, не спрашивая, приложила её к лбу Райана.

Ритуал завершился. Руны с его кожи схлопнулись с тихим хлопком, оставив после себя лишь лёгкое покраснение, как от неудачного пилинга. Цвет медленно начал возвращаться в его волосы, но они всё ещё были... примятыми. Сам он не просыпался, но дыхание стало ровнее.

Тамара отшатнулась, пошатнувшись. Она посмотрела на свои руки, будто впервые увидела их.

— След... Эссенции Драйва, — выдохнула она. — Тот самый отравленный экстракт. Он всегда останется на нём. Ослабляющий фактор. Ахиллесова пята в его харизматическом доспехе. Но зато... он теперь не умрёт. Просто... его подмигивания теперь будут обладать на 34.7% меньшей сокрушительной силой.

Три уставшие, но выполнившие долг женщины молча вышли на балкон. Они стояли, опершись на перила, и смотрели на закат — тот самый, над которым так любил задумываться их подопечный.

Наталья Гослинг тихо плакала.

Наталья Милос сухо констатировала: «Кривая его восстановления будет экспоненциальной, но с асимптотой, не достигающей прежнего максимума».

Тамара Сигмовна что-то бормотала, вычисляя вероятность его полного выздоровления.

Они ждали. Ждали, пока Райан Гослинг очнётся. И мир, лишённый его полноценной харизмы, казался им чуточку более плоским, чуточку менее кинематографичным. А где-то в глубине дома, на диване, человек с волосами цвета потускневшего золота наконец пошевелил пальцами. Ему предстояло проснуться в мире, где он больше не был неуязвимым богом харизмы, а всего лишь... раненым идиотом с неотразимым, но слегка подпорченным шармом. И это, возможно, было самым страшным испытанием в его жизни.