12. Род Милос

"Фамилия Милос вам о чем-то говорит? Нет? Тогда слушайте..."

Была девочка необычайной, математически выверенной красоты. Каждая её линия была идеальным решением уравнения гармонии. Её назвали Наталья. И её первой способностью было не колдовать, а гибко и красиво танцевать. Её танец был настолько совершенен, что публика не аплодировала — они замирали, чувствуя себя уродливыми, кривыми мешками с костями. Но в её движениях была холодная, геометрическая точность, лишённая страсти.

Повзрослев, Наталья бросила это «баловство». Она, узнав о своём полубожественном происхождении от Иришки, решила копать глубже. Её охватила жажда познания. Она хотела понять, как Виктор Корнеплод сплел ткань мироздания из корней и скуки. Она погрузилась в изучение древних свитков, законов физики и метафизики, пытаясь вывести Единую Теорию Всего, Которая Объяснит, Почему Всё Так Криво. Её мозг работал как швейцарские часы, встроенные в ускоритель частиц.

Но вселенские планы рухнули перед лицом земного. Её охватила Любовь. Не эпическая, а простая, глупая и очень земная. Она вышла замуж, завела семью, и у неё родился сын. Она назвала его Рикардо Милос, надеясь, что звучная фамилия возвысит его над бытом.

Рикардо в детстве тоже любил танцевать. Но это были не её геометрические па. Это были странные, судорожные, гиперсексуальные телодвижения, которые он исполнял перед зеркалом, когда думал, что его не видят. Он не танцевал — он симулировал невидимый порно-ролик всем своим телом. Увидев это однажды, Наталья Милос застыла в ужасе. Её сын, плоть от плоти её расчётливого разума и божественной грации, превращал танец в акт публичного онанизма без участия рук.

— Рикардо! Это что за безобразие?! — кричала она. — Танцуй красиво! Как балерина! Стойки! Позиции!

— Отъебись, мам, — отвечал юный Рикардо, не прерывая своего конвульсивного твиста. — Ты танцуешь ногами. А я — душой, мам, душой и телом! И особенно телом!

Он вечно убегал из дома. Его стихией было поле. Идеально ровное, засеянное пшеницей или просто голая земля. Он выбегал на него, сбрасывал с себя всю одежду, кроме трусов (а иногда и их), и нёсся по полю, размахивая руками и издавая победные крики. Для него это был танец свободы, плоти и полного пренебрежения к урожаю. Для Натальи — постыдное безумие, позор семьи Милос.

Она лелеяла надежду, что с возрастом это пройдёт. Что он возьмётся за ум, пойдёт по её стопам, начнёт изучать квантовую механику или, на худой конец, макроэкономику. Она купила ему учебники, глобус и микроскоп.

Но когда Рикардо Милос окончательно вырос, накачал свои мускулы до состояния живых гранитных валунов и окончательно сформировал своё мировоззрение, он пришёл к матери, взял её за плечи, посмотрел в её умные, полные надежд глаза и сказал:

— Мам. Иди нахуй, старая карга. Твои книжки — это скукотища. Мир создан не для того, чтобы его понимать. Мир создан для того, чтобы его трахать взглядом и танцевать на его костях.

И он ушёл. Не просто ушёл. Он устроился подрабатывать в стриптиз-бар «Грудастый Единорог». Его сценический образ был прост: он выходил на сцену в одних плавках, принимал позу, от которой у архитекторов сходила крыша, а у законов физики начинала дергаться глазная мышца, и замирал. Он не раздевался дальше. Он просто напрягал и расслаблял каждую мышцу поочерёдно, создавая волну, бегущую по его телу. Публика, состоявшая из уставших дальнобойщиков и офисного планктона, плакала и швыряла на сцену деньги. Они не понимали, что видят, но чувствовали, что это искусство, граничащее с объявлением войны всему стыдливому.

Именно в этот момент его и заметили. В баре, в дальнем углу, за столиком, ломившимся от пустых кружек, сидели трое. Шрек, Джейсон Стэтхем и Скала Джонсон. Они пришли «просто выпить», но их взоры приковал не алкоголь, а сцена.

— Бля, — сказал Шрек, вытаскивая из уха попкорн, застрявший там с прошлого похода в кино. — Смотрите на этого понторезного голого мужика.

— У него... идеальная форма, — произнёс Скала, одобрительно поднимая бровь. — Каждая группа мышц изолирована и гипертрофирована. Это не тело. Это заявление. Брат.

— И он не боится быть идиотом, — хрипло добавил Стэтхем, поглаживая свою лысину. — Это главное. Лысина — это честь. А быть идиотом с таким телом — это смелость.

Они увидели в нём потенциал. Не танцевальный. Братский потенциал. Потенциал того, кто своим существованием уже ломает стереотипы и заставляет мир чувствовать себя неловко. После выступления они подозвали Рикардо.

— Эй, зябкий, — начал Шрек. — Ты тут в трусиках скачешь, а не хочешь в настоящее братство? Где ценят не ум, а силу духа, лысину и способность выпить всё, что горит?

— Моё тело — мой храм, — пафосно ответил Рикардо.

— А наш храм — пещера, и в ней протекает, — парировал Джейсон. — Иди с нами. Будет весело.

Так Рикардо Милос присоединился к Лысому Братству. В знак принятия Шрек, как верховный патриарх, должен был вручить ему священный артефакт. Он покопался в своей торбе, вытащил что-то мятое и бросил Рикардо.

— Держи. Это тебе. Трусы. С американским флагом. Раньше они принадлежали... ну, одному харизматичному типу. Они наполнены харизмой. Почти как новые.

Рикардо, скептически приподняв идеальную бровь, взял подарок. Он поднёс его к носу и понюхал. От них пахло дешёвым пивом, дешёвым парфюмом, тоской и чужим успехом.

— Бррр! — скривился он, чуть не подавившись воздухом. — Я это носить не буду. Это смердит банальностью и Голливудом. Я люблю только натуральные запахи — пот, пыль и свободу.

Шрек только развёл руками, его плечи поднялись, как два зелёных холма.

— Постираешь, дебил, — буркнул он. — Харизма не выстирывается. Она въедается. Как болотная тина. Носи, привыкнешь. А теперь иди, познакомься с Человеком-Яйцами. Он у нас по части полировки... всего.

Рикардо Милос так и не надел те трусы. Он повесил их в пещере как тотем против плохого вкуса. Но иногда, в полнолуние, они сами по себе начинали faintly светиться, и в пещере раздавался вздох, похожий на закадровый смех грустного ангела. А сам Рикардо продолжил оттачивать своё мастерство, внося в суровые будни братства нотку сюрреалистического стриптиза и грации, понятной только каменным глыбам и лысым мужикам с большим сердцем. Его мать, Наталья, иногда чувствовала странную вибрацию во вселенной — будто её сын где-то нарушает все законы, в том числе и закон всемирного тяготения к здравому смыслу. И она вздыхала, возвращаясь к своим уравнениям, пытаясь вывести формулу «Где я ошиблась как мать и как полубогиня». Ответа не было. Только эхо далёкой, ритмичной музыки из стрип-бара и победного крика с бескрайнего поля.