Глава XX

   Цинцинната повели по  каменным переходам.  То спереди,  тосзади  выскакивало обезумевшее эхо,  --  рушились его  убежища.Часто попадались области тьмы,  оттого что перегорели лампочки.М-сье Пьер требовал, чтобы шли в ногу.     Вот  присоединилось к  ним  несколько солдат,  в  собачьихмасках по регламенту,  --  и тогда Родриг и Роман, с разрешенияхозяина,  пошли вперед -- большими, довольными шагами, деловиторазмахивая руками, перегоняя друг друга, и с криком скрылись зауглом.     Цинцинната,  вдруг  отвыкшего,  увы,  ходить,  поддерживалм-сье Пьер и солдат с мордой борзой. Очень долго карабкались полестницам,  --  должно быть,  с крепостью случился легкий удар,ибо спускавшиеся лестницы,  собственно, поднимались и наоборот.Сызнова потянулись коридоры,  но более обитаемого вида, то естьнаглядно показывавшие --  либо  линолеумом,  либо обоями,  либобаулом у  стены,  --  что они примыкают к  жилым помещениям.  Водном   колене  даже   пахнуло  капустой.   Далее  прошли  мимостеклянной двери,  на  которой было  написано:  "анцелярия",  ипосле  нового  периода  тьмы  очутились внезапно в  громком  отполдневного солнца дворе.     Во  время всего этого путешествия Цинциннат занимался лишьтем,  что старался совладать со своим захлебывающимся,  рвущим,ничего знать не  желающим страхом.  Он понимал,  что этот страхвтягивает его  как  раз  в  ту  ложную  логику  вещей,  котораяпостепенно выработалась вокруг него,  и из которой ему еще в тоутро удалось как будто выйти.  Самая мысль о том,  как вот этоткругленький,   румяный  охотник  будет  его  рубить,  была  уженепозволительной  слабостью,  тошно  вовлекавшей  Цинцинната  вгибельный для него порядок.  Он вполне понимал все это, но, какчеловек,  который не может удержаться, чтобы не возразить своейгаллюцинации,  хотя отлично знает, что весь маскарад происходиту него же в мозгу, -- Цинциннат тщетно пытался переспорить свойстрах,  хотя и знал, что, в сущности, следует только радоватьсяпробуждению,   близость  которого  чуялась  в   едва   заметныхявлениях,  в  особом  отпечатке  на  принадлежностях  жизни,  вкакой-то общей неустойчивости, в каком-то пороке всего зримого,-- но солнце было все еще правдоподобно, мир еще держался, вещиеще соблюдали наружное приличие.     За третьими воротами ждал экипаж. Солдаты дальше не пошли,а  сели  на  бревна,  наваленные  у  стены,  и  поснимали  своиматерчатые маски.  У  ворот  пугливо жалась  тюремная прислуга,семьи сторожей,  -- босые дети выбегали, засматривая в аппарат,и  сразу  бросались обратно,  --  и  на  них  цыкали  матери  вкосынках,  и  жаркий свет золотил рассыпанную солому,  и  пахлонагретой  крапивой,  а  в  стороне  толпилась дюжина  сдержанногагакающих гусей.     -- Ну-с,  поехали, -- бодро сказал м-сье Пьер и надел своюгороховую с фазаньим перышком шляпу.     В старую,  облупившуюся коляску,  которая со скрипом крутонакренилась,  когда упругенький м-сье Пьер вступил на подножку,была впряжена гнедая кляча,  оскаленная,  с блестяще-черными отмух ссадинами на острых выступах бедер,  такая вообще тощая,  стакими ребрами,  что  туловище ее  казалось обхваченным поперекрядом обручей.  У  нее была красная лента в  гриве.  М-сье Пьерпотеснился,  чтобы дать место Цинциннату,  и спросил, не мешаетли ему громоздкий футляр, который положили им в ноги.     -- Постарайся,  дружок,  не наступать,  --  добавил он. Накозлы влезли Родриг и  Роман.  Родриг,  который был за  кучера,хлопнул длинным бичом,  лошадь дернула,  не сразу могла взять иосела  задом.  Некстати  раздалось  нестройное "ура"  служащих.Приподнявшись  и   наклонившись  вперед,   Родриг   стегнул  повскинутой морде и, когда коляска судорожно тронулась, от толчкаупал почти навзничь на козлы, затягивая вожжи и тпрукая.     -- Тише,   тише,   --   с   улыбкой  сказал  м-сье   Пьер,дотронувшись до его спины пухлой рукой в щегольской перчатке.     Бледная дорога обвивалась с дурной живописностью несколькораз  вокруг основания крепости.  Уклон был местами крутоват,  итогда   Родриг   поспешно   заворачивал  скрежетавшую  рукояткутормоза.  М-сье  Пьер,  положив руки  на  бульдожий набалдашниктрости,  весело  оглядывал скалы,  зеленые  скаты  между  ними,клевер и  виноград,  коловращение белой  пыли  и  заодно ласкалвзглядом профиль Цинцинната,  который все  еще  боялся.  Тощие,серые,  согнутые  спины  сидевших  на  козлах  были  совершенноодинаковы.   Хлопали,  хляпали  копыта.  Сателлитами  кружилисьоводы. Экипаж временами обгонял спешивших паломников (тюремногоповара,    например,   с   женой),   которые   останавливались,заслонившись от солнца и пыли,  а затем ускоряли шаг.  Еще одинповорот  дороги,   и  она  потянулась  к  мосту,   распутавшисьокончательно с  медленно  вращавшейся крепостью  (уже  стоявшейвовсе нехорошо, перспектива расстроилась, что-то болталось...).     -- Жалею,  что так вспылил, -- ласково говорил м-сье Пьер.-- Не сердись,  цыпунька, на меня. Ты сам понимаешь, как обидночужое разгильдяйство, когда всю душу вкладываешь в работу.     Простучали по мосту. Весть о казни начала распространятьсяв  городе только сейчас.  Бежали красные и  синие  мальчишки заэкипажем. Мнимый сумасшедший, старичок из евреев, вот уже многолет  удивший несуществующую рыбу  в  безводной реке,  складывалсвои  манатки,   торопясь  присоединиться  к  первой  же  кучкегорожан, устремившихся на Интересную площадь.     -- ...но  не  стоит об этом вспоминать,  --  говорил м-сьеПьер,  --  люди моего нрава вспыльчивы, но и отходчивы. Обратимлучше внимание на поведение прекрасного пола.     Несколько девушек,  без шляп,  спеша и визжа,  скупали всецветы у жирной цветочницы с бурыми грудями,  и наиболее шустраяуспела бросить букетом в экипаж,  едва не сбив картуза с головыРомана. М-сье Пьер погрозил пальчиком.     Лошадь,  большим мутным глазом косясь на плоских пятнистыхсобак,  стлавшихся у  ее  копыт,  через  силу  везла  вверх  поСадовой,  и уже толпа догоняла,  -- в кузов ударился еще букет.Но вот повернули направо по Матюхинской, мимо огромных развалиндревней фабрики,  затем по Телеграфной,  уже звенящей,  ноющей,дудящей звуками настраиваемых инструментов,  --  и дальше -- понемощеному шепчущему переулку,  мимо сквера,  где, со скамейки,двое мужчин,  в партикулярном платье,  с бородками,  поднялись,увидя коляску,  и, сильно жестикулируя, стали показывать на неедруг другу,  --  страшно возбужденные, с квадратными плечами, ивот побежали,  усиленно и угловато поднимая ноги, туда же, кудаи все. За сквером, белая, толстая статуя была расколота надвое,-- газеты писали, что молнией.     -- Сейчас проедем мимо твоего дома,  --  очень тихо сказалм-сье Пьер.     Роман  завертелся  на  козлах  и,   обратившись  назад,  кЦинциннату, крикнул:     -- Сейчас проедем мимо вашего дома,  -- и сразу отвернулсяопять, подпрыгивая, как мальчик, от удовольствия.     Цинциннат  не   хотел  смотреть,   но  все  же  посмотрел.Марфинька, сидя в ветвях бесплодной яблони, махала платочком, ав  соседнем саду,  среди  подсолнухов и  мальв,  махало рукавомпугало в продавленном цилиндре.  Стена дома,  особенно там, гдепрежде  играла  лиственная тень,  странно облупилась,  а  частькрыши... Проехали.     -- Ты  все-таки  какой-то  бессердечный,  --  сказал м-сьеПьер, вздохнув, -- и нетерпеливо ткнул тростью в спину вознице,который привстал и  бешеными ударами бича  добился чуда:  клячапустилась галопом.     Теперь ехали по  бульвару.  Волнение в  городе все  росло.Разноцветные  фасады  домов,   колыхаясь  и  хлопая,   поспешноукрашались приветственными плакатами. Один домишко был особеннонаряден:  там дверь быстро отворилась,  вышел юноша,  вся семьяпровожала его,  --  он  нынче  как  раз  достиг присутственноговозраста,  мать смеялась сквозь слезы, бабка совала сверток емув мешок,  младший брат подавал ему посох. На старинных каменныхмостиках  (некогда  столь  спасительных  для  пеших,  а  теперьупотребляемых  только  зеваками  да   начальниками  улиц)   ужетеснились фотографы.  М-сье  Пьер приподнимал шляпу.  Франты наблестящих "часиках" обгоняли коляску и  заглядывали в  нее.  Изкофейни выбежал некто  в  красных шароварах с  ведром конфетти,но,  промахнувшись, обдал цветной метелью разбежавшегося с тоготротуара, в скобку остриженного молодца с хлеб-солью на блюде.     От  статуи  капитана  Сонного  оставались только  ноги  добедер,  окруженные розами,  -- очевидно, ее тоже хватила гроза.Где-то впереди духовой оркестр нажаривал марш "Голубчик". Черезвсе небо подвигались толчками белые облака,  --  по-моему,  ониповторяются,  по-моему,  их только три типа,  по-моему, все этосетчато и с подозрительной прозеленью...     -- Но,  но,  пожалуйста,  без глупостей,  --  сказал м-сьеПьер. -- Не сметь падать в обморок. Это недостойно мужчины.     Вот и приехали.  Публики было еще сравнительно немного, нобеспрерывно длился ее приток.  В центре квадратной площади,  --нет, именно не в самом центре, именно это и было отвратительно,-- возвышался червленый помост эшафота.  Поодаль скромно стоялистарые  казенные дороги с  электрическим двигателем.  Смешанныйотряд  телеграфистов и  пожарных  поддерживал порядок.  Духовойоркестр,   по-видимому,   играл   вовсю,   страстно  размахалсяодноногий инвалид дирижер,  но  теперь не слышно было ни одногозвука.     М-сье  Пьер,  подняв  жирные плечики,  грациозно вышел  изколяски  и  тотчас  повернулся,  желая  помочь  Цинциннату,  ноЦинциннат вышел с другой стороны. В толпе зашикали.     Родриг и  Роман  соскочили с  козел;  все  трое  затеснилиЦинцинната.     До  эшафота было  шагов двадцать,  и,  чтобы никто его  некоснулся,  Цинциннат принужден был  побежать.  В  толпе залаяласобака. Достигнув ярко-красных ступеней, Цинциннат остановился.М-сье Пьер взял его под локоть.     -- Сам, -- сказал Цинциннат.     Он взошел на помост,  где, собственно, и находилась плаха,то есть покатая, гладкая дубовая колода, таких размеров, что наней  можно было  свободно улечься,  раскинув руки.  М-сье  Пьерподнялся тоже. Публика загудела.     Пока хлопотали с ведрами и насыпали опилок,  Цинциннат, незная,   что  делать,  прислонился  к  деревянным  перилам,  но,почувствовав, что они так и ходят мелкой дрожью, а что какие-толюди снизу потрагивают с любопытством его щиколотки,  он отошели,  немножко задыхаясь,  облизываясь,  как-то неловко сложив нагруди руки, точно складывал их так впервые, принялся глядеть посторонам.  Что-то случилось с  освещением,  --  с  солнцем былонеблагополучно,  и  часть неба тряслась.  Площадь была обсаженатополями, негибкими, валкими, -- один из них очень медленно...     Но  вот  опять  прошел  в  толпе  гул:   Родриг  и  Роман,спотыкаясь,  пихая друг друга, пыхтя и кряхтя, неуклюже взнеслипо  ступеням и  бухнули на  доски  тяжелый футляр.  М-сье  Пьерскинул  куртку  и  оказался в  нательной фуфайке  без  рукавов.Бирюзовая женщина была изображена на  его  белом бицепсе,  а  водном из первых рядов толпы,  теснившейся,  несмотря на уговорыпожарных,  у  самого эшафота,  стояла эта женщина во плоти и еедве сестры, а также старичок с удочкой, и загорелая цветочница,и юноша с посохом, и один из шурьев Цинцинната, и библиотекарь,читающий газету,  и  здоровяк инженер Никита Лукич,  --  и  ещеЦинциннат  заметил  человека,  которого  каждое  утро,  бывало,встречал по пути в школьный сад, но не знал его имени. За этимипервыми рядами следовали ряды похуже в смысле отчетливости глази  ртов,  за  ними --  слои очень смутных и  в  своей смутностиодинаковых лиц,  а  там  --  отдаленнейшие уже были вовсе дурнонамалеваны на  заднем  фоне  площади.  Вот  повалился еще  одинтополь.     Вдруг оркестр смолк,  --  или,  вернее:  теперь,  когда онсмолк,  вдруг почувствовалось,  что  до  сих  пор он  все времяиграл.   Один  из  музыкантов,   полный,  мирный,  разъяв  свойинструмент,  вытряхивал из  его  блестящих суставов  слюну.  Заоркестром зеленела вялая  аллегорическая даль:  портик,  скалы,мыльный каскад.     На помост,  ловко и  энергично (так что Цинциннат невольноотшатнулся),   вскочил   заместитель  управляющего  городом  и,небрежно поставив одну,  высоко  поднятую ногу  на  плаху  (былмастер непринужденного красноречия), громко объявил:     -- Горожане!  Маленькое замечание.  За  последнее время нанаших  улицах  наблюдается стремление  некоторых  лиц  молодогопоколения шагать  так  скоро,  что  нам,  старикам,  приходитсясторониться  и  попадать  в  лужи.  Я  еще  хочу  сказать,  чтопослезавтра на углу Первого бульвара и  Бригадирной открываетсявыставка мебели,  и  я весьма надеюсь,  что всех вас увижу там.Напоминаю также,  что сегодня вечером идет с  громадным успехомзлободневности опера-фарс "Сократись, Сократик" (*23). Меня ещепросят вам сообщить,  что на  Киферский Склад доставлен большойвыбор  дамских  кушаков  и  предложение может  не  повториться.Теперь уступаю место другим исполнителям и  надеюсь,  горожане,что вы все в добром здравии и ни в чем не нуждаетесь.     С  той же ловкостью скользнув промеж перекладин перил,  онспрыгнул с  помоста  под  одобрительный гул.  М-сье  Пьер,  уженадевший  белый  фартук  (из-под  которого странно  выглядывалиголенища сапог),  тщательно вытирал руки полотенцем, спокойно иблагожелательно поглядывая по сторонам.  Как только заместительуправляющего кончил, он бросил полотенце ассистентам и шагнул кЦинциннату.     (Закачались и замерли черные квадратные морды фотографов.)     -- Никакого волнения,  никаких  капризов,  пожалуйста,  --проговорил  м-сье  Пьер.   --  Прежде  всего  нам  нужно  снятьрубашечку.     -- Сам, -- сказал Цинциннат.     -- Вот так.  Примите рубашечку. Теперь я покажу, как нужнолечь.     М-сье Пьер пал на плаху. В публике прошел гул.     -- Понятно?  --  спросил м-сье  Пьер,  вскочив и  оправляяфартук (сзади разошлось,  Родриг помог завязать).  -- Хорошо-с.Приступим.  Свет немножко яркий...  Если бы  можно...  Вот так,спасибо.  Еще,  может быть,  капельку...  Превосходно! Теперь япопрошу тебя лечь.     -- Сам,  сам,  --  сказал Цинциннат и ничком лег,  как емупоказывали, но тотчас закрыл руками затылок.     -- Вот глупыш,  --  сказал сверху м-сье Пьер,  -- как же ятак  могу...  (да,  давайте.  Потом сразу ведро).  И  вообще --почему такое  сжатие мускулов,  не  нужно  никакого напряжения.Совсем свободно.  Руки,  пожалуйста, убери... (давайте). Совсемсвободно и считай вслух.     -- До десяти, -- сказал Цинциннат.     -- Не понимаю,  дружок? -- как бы переспросил м-сье Пьер итихо  добавил,  уже  начиная стонать:  --  отступите,  господа,маленько.     -- До десяти, -- повторил Цинциннат, раскинув руки.     -- Я  еще  ничего  не  делаю,  --  произнес м-сье  Пьер  спосторонним сиплым усилием,  и  уже  побежала тень  по  доскам,когда громко и  твердо Цинциннат стал  считать:  один Цинциннатсчитал,  а  другой  Цинциннат уже  перестал слушать удалявшийсязвон  ненужного счета  --  и  с  неиспытанной дотоле  ясностью,сперва даже болезненной по внезапности своего наплыва, но потомпреисполнившей веселием все его естество,  --  подумал: зачем ятут?  отчего так лежу?  -- и задав себе этот простой вопрос, онотвечал тем, что привстал и осмотрелся.     Кругом было  странное замешательство.  Сквозь поясницу ещевращавшегося палача  начали просвечивать перила.  Скрюченный наступеньке,  блевал бледный библиотекарь.  Зрители были  совсем,совсем прозрачны,  и  уже никуда не годились,  и все подавалиськуда-то,   шарахаясь,   --   только  задние  нарисованные  рядыоставались на месте.  Цинциннат медленно спустился с  помоста ипошел по  зыбкому сору.  Его догнал во  много раз уменьшившийсяРоман, он же Родриг:     -- Что  вы  делаете!  --  хрипел он,  прыгая.  --  Нельзя,нельзя! Это нечестно по отношению к нему, ко всем... Вернитесь,ложитесь, -- ведь вы лежали, все было готово, все было кончено!     Цинциннат его отстранил,  и тот,  уныло крикнув,  отбежал,уже думая только о собственном спасении.     Мало  что  оставалось от  площади.  Помост давно  рухнул воблаке  красноватой пыли.  Последней промчалась в  черной  шалиженщина,   неся  на  руках  маленького  палача,   как  личинку.Свалившиеся деревья лежали плашмя,  без всякого рельефа,  а ещеоставшиеся стоять,  тоже плоские, с боковой тенью по стволу дляиллюзии  круглоты,  едва  держались ветвями  за  рвущиеся сеткинеба.  Все расползалось.  Все падало.  Винтовой вихрь забирал икрутил   пыль,   тряпки,   крашенные  щепки,   мелкие   обломкипозлащенного гипса,  картонные  кирпичи,  афиши;  летела  сухаямгла;   и  Цинциннат  пошел  среди  пыли  и  падших  вещей,   итрепетавших полотен,  направляясь в  ту сторону,  где,  судя поголосам, стояли существа, подобные ему.