Глава XIX

На другое утро ему доставили газеты,  --  и  это напомнилопервые дни заключения.  Тотчас кинулся в  глаза цветной снимок:под синим небом --  площадь,  так густо пестрящая публикой, чтовиден был  лишь самый край темно-красного помоста.  В  столбце,относившемся к казни, половина строк была замазана, а из другойЦинциннат выудил только то,  что уже знал от Марфиньки,  -- чтомаэстро не  совсем  здоров,  и  представление отложено --  бытьможет, надолго.     -- Ну  и  гостинец тебе  нонче,  --  сказал  Родион --  неЦинциннату, а пауку.     Он  нес в  обеих руках,  весьма бережно,  но  и  брезгливо(заботливость велела  прижать к  груди,  страх  --  отстранить)ухваченное комом полотенце, в котором что-то большое копошилосьи шуршало:     -- На  окне в  башне пымал.  Чудище!  Ишь как шастает,  неудержишь...     Он намеревался пододвинуть стул,  как всегда делал, чтобы,став  на  него,  подать  жертву на  добрую паутину прожорливомупауку,  который уже  надувался,  чуя добычу,  --  но  случиласьзаминка,  --  он нечаянно выпустил из корявых опасливых пальцевглавную складку полотенца и  сразу вскрикнул,  весь  топорщась,как вскрикивают и топорщатся те,  кому не только летучая,  но ипростая мышь-катунчик внушает отвращение и  ужас.  Из полотенцавыпросталось большое,  темное, усатое, -- и тогда Родион заоралво всю глотку,  топчась на месте,  боясь упустить,  схватить несмея.  Полотенце  упало;  пленница  же  повисла  у  Родиона  наобшлаге, уцепившись всеми шестью липкими своими лапками.     Это была просто ночная бабочка,  -- но какая! -- величинойс   мужскую  ладонь,   с  плотными,   на  седоватой  подкладке,темно-коричневыми,  местами будто пылью посыпанными,  крыльями,каждое  из  коих  было  посредине украшено  круглым,  стальногоотлива, пятном в виде ока. То вцепляясь, то отлипая членистыми,в  мохнатых штанишках,  лапками и медленно помавая приподнятымилопастями  крыльев,   с   исподу  которых  просвечивали  те  жепристальные  пятна  и  волнистый  узор  на  загнутых  пепельныхконцах, бабочка точно ощупью поползла по рукаву, а Родион междутем,   совсем  обезумевший,   отбрасывая  от   себя,   отвергаясобственную руку,  причитывал:  "сыми,  сыми!" --  и таращился.Дойдя до локтя, бабочка беззвучно захлопала, тяжелые крылья какбы перевесили тело, и она на сгибе локтя перевернулась крыльямивниз,  все еще цепко держась за рукав,  --  и можно было теперьрассмотреть ее  сборчатое,  с  подпалинами,  бурое  брюшко,  еебеличью мордочку,  глаза,  как две черных дробины и  похожие назаостренные уши сяжки.     -- Ох,  убери ее!  --  вне себя взмолился Родион, и от егоисступленного  движения   великолепное   насекомое   сорвалось,ударилось о стол,  остановилось на нем, мощно трепеща, и вдруг,с края,  снялось.  Но для меня так темен ваш день, так напрасноразбередили мою дремоту. Полет, -- ныряющий, грузный, -- длилсянедолго.  Родион поднял полотенце и,  дико замахиваясь, норовилслепую летунью сбить,  но  внезапно она пропала;  это было так,словно самый воздух поглотил ее.     Родион поискал,  не нашел и стал посреди камеры, оборотяськ Цинциннату и уперши руки в боки.     -- А? Какова шельма! -- воскликнул он после выразительногомолчания.  Сплюнул,  покачал  головой и  достал  туго  тукающуюспичечную  коробку  с  запасными мухами,  которыми  и  пришлосьудовлетвориться разочарованному животному. Но Цинциннат отличновидел, куда она села.     Когда  Родион  наконец удалился,  сердито снимая  на  ходубороду  вместе  с  лохматой шапкой  волос,  Цинциннат перешел скойки к столу.  Он пожалел,  что поторопился слать все книги, иот нечего делать сел писать.     "Все сошлось, -- писал он, -- то есть все обмануло, -- всеэто театральное,  жалкое,  --  посулы ветреницы, влажный взглядматери,  стук за стеной, доброхотство соседа, наконец -- холмы,подернувшиеся смертельной сыпью...  Все обмануло, сойдясь, все.Вот тупик тутошней жизни,  --  и  не в  ее тесных пределах надобыло искать спасения.  Странно, что я искал спасения. Совсем --как  человек,  который сетовал бы,  что недавно во  сне потерялвещь,  которой у  него  на  самом  деле  никогда не  было,  илинадеялся бы,  что завтра ему приснится ее местонахождение.  Таксоздается математика;  есть у нее свой губительный изъян. Я егообнаружил.  Я  обнаружил дырочку  в  жизни,  --  там,  где  онаотломилась,   где   была  спаяна  некогда  с   чем-то   другим,по-настоящему живым,  значительным и  огромным,  --  какие  мненужны   объемистые  эпитеты,   чтобы   их   налить  хрустальнымсмыслом...  --  лучше не договаривать,  а то опять спутаюсь.  Вэтой непоправимой дырочке завелась гниль,  --  о,  мне кажется,что  я  все-таки  выскажу  все  --  о  сновидении,  соединении,распаде,  --  нет,  опять соскользнуло,  -- у меня лучшая частьслов в бегах и не откликается на трубу, а другие -- калеки. Ах,знай я,  что так долго еще останусь тут,  я  бы начал с азов и,постепенно,   столбовой  дорогой  связных  понятий,  дошел  бы,довершил бы,  душа бы  обстроилась словами...  Все,  что я  тутнаписал, -- только пена моего волнения, пустой порыв, -- именнопотому,  что я так торопился. Но теперь, когда я закален, когдаменя почти не пугает..."     Тут кончилась страница, и Цинциннат спохватился, что вышлабумага. Впрочем, еще один лист отыскался.     "...смерть",  -- продолжая фразу, написал он на нем, -- носразу вычеркнул это слово;  следовало --  иначе, точнее: казнь,что  ли,  боль,  разлука --  как-нибудь так;  вертя  карликовыйкарандаш,  он  задумался,  а  к  краю  стола пристал коричневыйпушок,  там,  где она недавно трепетала,  и Цинциннат, вспомнивее,  отошел от стола, оставил там белый лист с единственным, даи  то  зачеркнутым  словом  и  опустился  (притворившись,   чтопоправляет задок туфли) около койки, на железной ножке которой,совсем внизу,  сидела она,  спящая,  распластав зрячие крылья вторжественном неуязвимом  оцепенении,  вот  только  жалко  быломохнатой спины,  где  пушок  в  одном  месте  стерся,  так  чтообразовалась небольшая,  блестящая,  как орешек,  плешь,  -- ногромадные,  темные  крылья,  с  их  пепельной опушкой  и  вечноотверстыми очами,  были  неприкосновенны,  --  верхние,  слегкаопущенные,  находили на  нижние,  и  в  этом  склонении было бысонное безволие,  если бы не слитная прямизна передних граней исовершенная  симметрия  всех   расходящихся  черт,   --   стольпленительная,  что  Цинциннат  не  удержался,  кончиком  пальцапровел по седому ребру правого крыла у его основания,  потом поребру левого (нежная твердость!  неподатливая нежность!), -- нобабочка не проснулась,  и он разогнулся --  и, слегка вздохнув,отошел, -- собирался опять сесть за стол, как вдруг заскрежеталключ  в  замке  и,  визжа,  гремя  и  скрипя по  всем  правиламтюремного контрапункта,  отворилась дверь.  Заглянул, а потом ивесь  вошел розовый м-сье  Пьер,  в  своем охотничьем гороховомкостюмчике,  и за ним еще двое, в которых почти невозможно былоузнать директора и адвоката:  осунувшиеся, помертвевшие, одетыеоба в серые рубахи,  обутые в опорки, -- без всякого грима, безподбивки   и   без   париков,   со   слезящимися   глазами,   спроглядывающим сквозь откровенную рвань  чахлым телом,  --  ониоказались  между  собой  схожи,   и   одинаково  поворачивалисьодинаковые головки их на тощих шеях, головки бледно-плешивые, вшишках с пунктирной сизостью с боков и оттопыренными ушами.     Красиво  подрумяненный  м-сье  Пьер  поклонился,   сдвинувлакированные голенища, и сказал смешным тонким голосом:     -- Экипаж подан, пожалте.     -- Куда?  --  спросил  Цинциннат,  действительно не  сразупонявший, так был уверен, что непременно на рассвете.     -- Куда,   куда...  --  передразнил  его  м-сье  Пьер,  --известно куда. Чик-чик делать.     -- Но  ведь  не  сию  же  минуту,   --  сказал  Цинциннат,удивляясь сам тому, что говорит, -- я не совсем подготовился...(Цинциннат, ты ли это?)     -- Нет,  именно сию минуту.  Помилуй,  дружок, у тебя былопочти три недели,  чтобы подготовиться.  Кажись,  довольно. Вотэто  мои  помощники,  Родя  и  Рома,  прошу любить и  жаловать.Молодцы с виду плюгавые, но зато усердные.     -- Рады стараться, -- прогудели молодцы.     -- Чуть было не запамятовал,  --  продолжал м-сье Пьер, --тебе  можно  еще  по  закону --  Роман,  голубчик,  дай-ка  мнеперечень.     Роман,  преувеличенно  торопясь,  достал  из-за  подкладкикартуза  сложенный вдвое  картонный листок  с  траурным кантом;пока  его  он  доставал,  Родриг механически потрагивал себя забока,  вроде как бы  лез за  пазуху,  не спуская бессмысленноговзгляда с товарища.     -- Вот  тут для простоты дела,  --  сказал м-сье Пьер,  --готовое меню  последних желаний.  Можешь выбрать одно и  толькоодно. Я прочту вслух. Итак: стакан вина; или краткое пребываниев  уборной;  или  беглый  просмотр  тюремной коллекции открытокособого рода; или... это что тут такое... составление обращенияк   дирекции  с   выражением...   выражением  благодарности  завнимательное...  Ну это извините,  --  это ты,  Родриг, подлец,вписал!  Я не понимаю,  кто тебя просил?  Официальный документ!Это же по отношению ко мне более чем возмутительно,  -- когда якак раз так щепетилен в смысле законов, так стараюсь...     М-сье  Пьер  в  сердцах  шмякнул картоном об  пол,  Родригтотчас поднял его, разгладил, виновато бормоча:     -- Да вы не беспокойтесь...  это не я,  это Ромка шут... япорядки знаю.  Тут все правильно...  дежурные желания...  а  томожно по заказу...     -- Возмутительно!  Нестерпимо! -- кричал м-сье Пьер, шагаяпо камере.  -- Я нездоров, -- однако исполняю свои обязанности.Меня потчуют тухлой рыбой,  мне подсовывают какую-то шлюху,  сомной обращаются просто нагло, -- а потом требуют от меня чистойработы!  Нет-с!  Баста!  Чаша  долготерпения выпита!  Я  простоотказываюсь,  -- делайте сами, рубите, кромсайте, справляйтесь,как знаете, ломайте мой инструмент...     -- Публика бредит вами,  --  проговорил льстивый Роман, --мы умоляем вас,  успокойтесь, маэстро. Если что было не так, токак   результат  недомыслия,   глупости,   чересчур  ревностнойглупости  --  и  только!  Простите  же  нас.  Баловень  женщин,всеобщий любимец да сменит гневное выражение лица на ту улыбку,которой он привык с ума...     -- Буде,  буде,  говорун,  --  смягчаясь,  пробурчал м-сьеПьер,  -- я во всяком случае добросовестнее свой долг исполняю,чем  некоторые другие.  Ладно,  прощаю.  А  все-таки еще  нужнорешить насчет этого проклятого желания.  Ну,  что же ты выбрал?-- спросил  он  у  Цинцинната (тихо  присевшего на  койку).  --Живее,  живее.  Я хочу наконец отделаться,  а нервные пускай несмотрят.     -- Кое-что   дописать,   --   прошептал  полувопросительноЦинциннат,  но потом сморщился,  напрягая мысль, и вдруг понял,что, в сущности, все уже дописано.     -- Я не понимаю,  что он говорит, -- сказал м-сье Пьер. --Может, кто понимает, но я не понимаю.     Цинциннат поднял голову.     -- Вот что,  -- произнес он внятно, -- я прошу три минуты,-- уйдите на это время или хотя бы замолчите, -- да, три минутыантракта,  --  после чего,  так  и  быть,  доиграю с  вами  этувздорную пьесу.     -- Сойдемся на  двух с  половиной,  --  сказал м-сье Пьер,вынув  толстые  часики,   --  уступи-ка,  брат,  половинку?  Нежелаешь? Ну, грабь, -- согласен.     Он  в  непринужденной позе  прислонился к  стене;  Роман иРодриг последовали его примеру, но у Родрига подвернулась нога,и он чуть не упал, -- панически при этом взглянув на маэстро.     -- Ш-ш,  сукин кот,  --  зашипел на него м-сье Пьер.  -- Ивообще,  что это вы расположились? Руки из карманов! Смотреть уменя...  (урча сел на стул).  Есть для тебя, Родька, работа, --можешь помаленьку начать тут убирать; только не шуми слишком.     Родригу в дверь подали метлу, и он принялся за дело.     Прежде всего, концом метлы он выбил целиком в глубине окнарешетку;  донеслось, как бы из пропасти, далекое, слабое "ура",-- и в камеру дохнул свежий воздух,  -- листы со стола слетели,и Родриг их отшваркнул в угол.  Затем, метлой же, он снял серуютолстую паутину и с нею паука,  которого так, бывало, пестовал.Этим пауком от нечего делать занялся Роман. Сделанный грубо, нозабавно,  он состоял из круглого плюшевого тела,  с  дрыгающимипружинковыми ножками,  и длинной, тянувшейся из середины спины,резинки,  за  конец которой его  держал на  весу Роман,  поводярукой  вверх  и  вниз,  так  что  резинка  то  сокращалась,  товытягивалась и  паук ездил вверх и вниз по воздуху.  М-сье Пьерискоса кинул  фарфоровый взгляд на  игрушку,  и  Роман,  поднявброви,  поспешно сунул  ее  в  карман.  Родриг между тем  хотелвыдвинуть ящик  стола,  приналег,  двинул,  --  и  стол треснулпоперек.  Одновременно стул, на котором сидел м-сье Пьер, издалжалобный звук,  что-то поддалось,  и м-сье Пьер чуть не выронилчасов. С потолка посыпалось. Трещина извилисто прошла по стене.Ненужная уже камера явным образом разрушалась.     -- ...пятьдесят восемь,  пятьдесят девять,  шестьдесят, --досчитал м-сье Пьер,  --  все.  Пожалуйста,  вставай.  На дворепогода чудная,  поездка будет из  приятнейших,  другой на твоемместе сам бы торопил.     -- Еще  мгновение.  Мне  самому смешно,  что  у  меня  такпозорно дрожат руки,  --  но остановить это или скрыть не могу,-- да,  они дрожат,  и все тут.  Мои бумаги вы уничтожите,  сорвыметете,  бабочка ночью  улетит в  выбитое окно,  --  так  чтоничего не останется от меня в  этих четырех стенах,  уже сейчасготовых завалиться.  Но теперь прах и  забвение мне нипочем,  ятолько одно чувствую -- страх, страх, постыдный, напрасный...     Всего этого Цинциннат на  самом деле не говорил,  он молчапереобувался.  Жила была вздута на  лбу,  на нее падали светлыекудри,   рубашка  была  с  широко  раскрытым  узорным  воротом,придававшем  что-то  необыкновенно  молоденькое  его  шее,  егопокрасневшему лицу со светлыми вздрагивавшими усами.     -- Идем же! -- взвизгнул м-сье Пьер.     Цинциннат,  стараясь ничего и никого не задеть, ступая какпо голому пологому льду,  выбрался наконец из камеры,  которой,собственно, уже не было больше.