Глава XVIII

   "Прилег,  не спал,  только продрог,  и  теперь --  рассвет(быстро, нечетко, слов не кончая, -- как бегущий оставляет следнеполной подошвы,  -- писал Цинциннат), теперь воздух бледен, ия так озяб, что мне кажется, отвлеченное понятие "холод" должноиметь форму моего тела,  и сейчас за мною придут. Мне совестно,что я боюсь,  а боюсь я дико, -- страх, не останавливаясь ни наминуту,  несется с грозным шумом сквозь меня, как поток, и телодрожит,  как мост над водопадом, и нужно очень громко говорить,чтобы за шумом себя услышать.  Мне совестно,  душа опозорилась,-- это ведь не должно быть,  не должно было быть, было бы быть,-- только на  коре  русского языка  могло  вырасти это  грибноегубье  сослагательного,  --  о,  как  мне  совестно,  что  менязанимают,  держат душу за  полу,  вот такие подробы,  подрости,лезут, мокрые, прощаться, лезут какие-то воспоминания: я, дитя,с  книгой,  сижу у  бегущей с  шумом воды на  припеке,  и  водабросает колеблющийся блеск  на  ровные  строки  старых,  старыхстихов, -- о, как на склоне, -- ведь я знаю, что этого не надо,-- и суеверней!  (*21) --  ни воспоминаний,  ни боязни, ни этойстрастной икоты:  и суеверней!  --  и я так надеялся, что будетвсе прибрано,  все просто и чисто. Ведь я знаю, что ужас смертиэто  только так,  безвредное,  --  может быть даже здоровое длядуши,  --  содрогание, захлебывающийся вопль новорожденного илинеистовый отказ выпустить игрушку,  --  и  что живали некогда ввертепах,  где звон вечной капели и сталактиты, смерторадостныемудрецы (*22),  которые,  --  большие путаники,  правда,  --  апо-своему одолели,  --  и хотя я все это знаю,  и еще знаю однуглавную,  главнейшую вещь,  которой никто  здесь не  знает,  --все-таки смотрите, куклы, как я боюсь, как все во мне дрожит, игудит,  и мчится, -- и сейчас придут за мной, и я не готов, мнесовестно..."     Цинциннат встал,  разбежался и  --  головой об  стену,  нонастоящий Цинциннат сидел в халате за столом и глядел на стену,грызя карандаш,  и вот,  слегка зашаркав под столом,  продолжалписать -- чуть менее быстро:     "Сохраните эти листы,  --  не  знаю,  кого прошу,  --  но:сохраните эти листы,  --  уверяю вас, что есть такой закон, чтоэто по закону,  справьтесь,  увидите! -- пускай полежат, -- чтовам от этого сделается?  --  а я так,  так прошу,  -- последнеежелание,  --  нельзя  не  исполнить.  Мне  необходима  хотя  бытеоретическая возможность иметь читателя,  а то,  право,  лучшеразорвать.   Вот   это   нужно  было  высказать.   Теперь  порасобираться".     Он опять остановился.  Уже совсем прояснилось в камере,  ипо  расположению  света  Цинциннат  знал,  что  сейчас  пробьетполовина шестого.  Дождавшись отдаленного звона,  он  продолжалписать,  --  но  теперь уже  совсем тихо  и  прерывисто,  точнорастратил всего себя на какое-то первоначальное восклицание.     "Слова у меня топчутся на месте,  --  писал Цинциннат.  --Зависть  к  поэтам.  Как  хорошо,  должно  быть,  пронестись постранице и  прямо со страницы,  где остается бежать только тень-- сняться  --   и  в  синеву.   Неопрятность  экзекуции,  всехманипуляций,  до и после.  Какое холодное лезвие, какое гладкоетопорище.  Наждачной бумажкой.  Я полагаю, что боль расставаниябудет  красная,  громкая.  Написанная мысль меньше давит,  хотяиная  --  как  раковая опухоль:  выразишь,  вырежешь,  и  опятьнарастает хуже прежнего.  Трудно представить себе,  что сегодняутром, через час или два..."     Но прошло и два часа и более,  и,  как ни в чем не бывало,Родион  принес  завтрак,   прибрал  камеру,   очинил  карандаш,накормил паука,  вынес парашу. Цинциннат ничего не спросил, но,когда  Родион  ушел  и  время  потянулось дальше  обычной своейтрусцой,  он  понял,  что  его снова обманули,  что зря он  такнапрягал душу и  что  все  оставалось таким же  неопределенным,вязким и бессмысленным, каким было.     Часы  только  что  пробили  три  или  четыре  (задремав  инаполовину  проснувшись,   он  не  сосчитал  ударов,   а   лишьприблизительно  запечатлел  их  звуковую  сумму),  когда  вдруготворилась дверь и  вошла Марфинька.  Она была румяна,  выбилсясзади гребень,  вздымался темный лиф черного бархатного платья,-- при этом что-то не так сидело,  это ее делало кривобокой,  иона  все  поправляла,  одергивалась или на  месте быстро-быстроповодила бедрами, как будто что-то под низом неладно, неловко.     -- Васильки тебе,  --  сказала она,  бросив на  стол синийбукет,  --  и,  почти одновременно,  проворно откинув с  коленаподол,  поставила  на  стул  полненькую  ногу  в  белом  чулке,натягивая его до  того места,  где от  резинки был на  дрожащемнежном  сале  тисненый след.  --  И  трудно  же  было  добитьсяразрешения!  Пришлось,  конечно, пойти на маленькую уступку, --одним словом, обычная история. Ну, как ты поживаешь, мой бедныйЦинциннатик?     -- Признаться,  не  ждал  тебя,  --  сказал Цинциннат.  --Садись куда-нибудь.     -- Я  уже  вчера добивалась,  --  а  сегодня сказала себе:лопну, а пройду. Он час меня держал, твой директор, -- страшно,между прочим,  тебя хвалил. Ах, как я сегодня торопилась, как ябоялась,   что  не  успею.  Утречком  на  Интересной  ужас  чтоделалось.     -- Почему отменили? -- спросил Цинциннат.     -- А говорят,  все были уставши,  плохо выспались. Знаешь,публика не хотела расходиться. Ты должен быть горд.     Продолговатые,   чудно   отшлифованные  слезы  поползли  уМарфиньки по щекам,  подбородку,  гибко следуя всем очертаниям,-- одна даже дотекла до ямки над ключицей...  но глаза смотреливсе  так  же  кругло,   топырились  короткие  пальцы  с  белымипятнышками на ногтях,  и тонкие губы,  скоро шевелясь, говорилисвое.     -- Некоторые уверяют, что теперь отложено надолго, да и ниот  кого по-настоящему нельзя узнать.  Ты вообще не можешь себепредставить, сколько слухов, какая бестолочь...     -- Что ж ты плачешь? -- спросил Цинциннат, усмехнувшись.     -- Сама не знаю,  измоталась...  (Грудным баском.) Надоеливы  мне все.  Цинциннат,  Цинциннат,  --  ну  и  наделал же  тыделов!..  Что о тебе говорят, -- это ужас! Ах, слушай, -- вдругпеременила  она  побежку  речи,   заулыбавшись,  причмокивая  иприхорашиваясь: -- на днях -- когда это было? да, позавчера, --приходит ко мне как ни в  чем не бывало такая мадамочка,  вродедокторши,  что ли, совершенно незнакомая, в ужасном ватерпруфе,и начинает:  так и так...  дело в том...  вы понимаете...  Я ейговорю:  нет,  пока ничего не понимаю. -- Она -- ах, нет, я васзнаю,   вы  меня  не  знаете...   Я  ей  говорю...  (Марфинька,представляя собеседницу, впадала в тон суетливый и бестолковый,но  трезво тормозила на  растянутом:  я  ей  говорю --  и,  ужепередавая свою речь, изображала себя как снег спокойной.) Однимсловом,  она  стала уверять меня,  что  она  твоя  мать,  хотя,по-моему,  она даже с возрастом не выходит, но все равно, и чтоона безумно боится преследований, будто, значит, ее допрашивалии всячески подвергали. Я ей говорю: при чем же тут я, и отчего,собственно,  вы желаете меня видеть? Она -- ах, нет, так и так,я  знаю,  что вы страшно добрая,  что вы все сделаете...  Я  ейтогда говорю: отчего, собственно, вы думаете, что я добрая? Она-- так и так,  ах,  нет,  ах, да, -- и вот просит, нельзя ли ейдать такую бумажку, чтобы я, значит, руками и ногами подписала,что она никогда не бывала у  нас и с тобой не видалась...  Тут,знаешь,  так  смешно  стало  Марфиньке,  так  смешно!  Я  думаю(протяжным,  низким голоском),  что это какая-то  ненормальная,помешанная,  правда?  Во всяком случае я ей, конечно, ничего недала,   Виктор  и   другие  говорили,   что  было  бы   слишкомкомпрометантно,  -- что, значит, я вообще знаю каждый твой шаг,если знаю,  что  ты  с  ней незнаком,  --  и  она ушла,  очень,кажется, сконфуженная.     -- Но   это  была  действительно  моя  мать,   --   сказалЦинциннат.     -- Может быть,  может быть.  В  конце концов,  это не  такважно.  А  вот  почему ты  такой скучный,  кислый,  Цин-Цин?  Ядумала, ты будешь так рад мне, а ты...     Она взглянула на койку, потом на дверь.     -- Не знаю,  какие тут правила, -- сказала она вполголоса,-- но, если тебе нужно, Цинциннатик, пожалуйста, только скоро.     -- Оставь. Что за вздор, -- сказал Цинциннат.     -- Ну,   как  желаете.  Я  только  хотела  тебе  доставитьудовольствие,  раз это мое последнее свидание и все такое.  Ах,знаешь,  на мне предлагает жениться --  ну, угадай кто? никогдане угадаешь,  -- помнишь, такой старый хрыч, одно время рядом снами жил, все трубкой смердел через забор да подглядывал, когдая на яблоню лазила.  Каков?  И главное --  совершенно серьезно!Так я за него и пошла, за пугало рваное, фу! Я вообще чувствую,что мне нужно хорошенько, хорошенько отдохнуть, -- зажмуриться,знаешь,   вытянуться,   ни  о  чем  не  думать,  --  отдохнуть,отдохнуть,  --  и,  конечно,  совершенно одной или с человеком,который действительно бы заботился, все понимал, все...     У  нее  опять  заблестели  короткие,  жесткие  ресницы,  ипоползли слезы, змеясь, по ямкам яблочно румяных щек.     Цинциннат взял одну из этих слез и попробовал на вкус:  несоленая  и  не  солодкая,   --  просто  капля  комнатной  воды.Цинциннат не сделал этого.     Вдруг дверь взвизгнула,  отворилась на  вершок,  Марфинькупоманил рыжий палец. Она быстро подошла к двери.     -- Ну что вам, ведь еще не пора, мне обещали целый час, --прошептала она скороговоркой. Ей что-то возразили.     -- Ни за что!  --  сказала она с  негодованием.  --  Так ипередайте. Уговор был, только что с дирек...     Ее  перебили;  она  вслушалась  в  настойчивое бормотание;потупилась, хмурясь и скребя туфелькой пол.     -- Да уж ладно,  -- грубовато проговорила она и с какой-тоневинной живостью повернулась к мужу: -- Я через пять минуточеквернусь, Цинциннатик.     (Покамест она отсутствовала, он думал о том, что не толькоеще не приступил к неотложному, важному разговору с ней, но чтоне мог теперь даже выразить это важное...  Вместе с  тем у негоныло сердце,  и все то же воспоминание скулило в уголку,  --  апора, пора было от всей этой тоски поотвыкнуть.)     Она  вернулась только через три четверти часа,  неизвестнопо поводу чего презрительно,  в нос,  усмехаясь; поставила ногуна  стул,  щелкнула подвязкой и,  сердито одернув складки околоталии, села к столу, точь-в-точь как сидела давеча.     -- Зря,  --  произнесла она с усмешкой и начала перебиратьсиние цветы на столе. -- Ну, скажи мне что-нибудь, Цинциннатик,петушок мой,  ведь...  Я,  знаешь,  их сама собирала,  маков нелюблю,  а  вот эти --  прелесть.  Не лезь,  если не можешь,  --другим тоном  неожиданно добавила она,  прищурившись.  --  Нет,Цин-Цин,  это я не тебе. (Вздохнула.) Ну, скажи мне что-нибудь,утешь меня.     -- Ты мое письмо...  --  начал Цинциннат и кашлянул, -- тымое письмо прочла внимательно, -- как следует?     -- Прошу  тебя,  --  воскликнула  Марфинька,  схватясь  зависки, -- только не будем о письме!     -- Нет, будем, -- сказал Цинциннат.     Она  вскочила,   судорожно  оправляясь,  --  и  заговориласбивчиво, слегка шепеляво, как говорила, когда гневалась.     -- Это ужасное письмо,  это бред какой-то,  я все равно непоняла,  можно подумать,  что ты здесь один сидел с  бутылкой иписал.  Не хотела я об этом письме,  но раз уже ты... Ведь его,поди,  прочли передатчики,  списали,  сказали:  ага!  она с нимзаодно,  коли он ей так пишет.  Пойми, я не хочу ничего знать отвоих делах,  ты не смеешь мне такие письма,  преступления своинавязывать мне...     -- Я   не  писал  тебе  ничего  преступного,   --   сказалЦинциннат.     -- Это ты так думаешь,  --  но все были в  ужасе от твоегописьма,  --  просто в ужасе! Я -- дура, может быть, и ничего несмыслю в законах,  но и я чутьем поняла,  что каждое твое словоневозможно,  недопустимо...  Ах,  Цинциннат,  в  какое ты  меняставишь положение,  -- и детей, подумай о детях... Послушай, --ну послушай меня минуточку,  --  продолжала она с  таким жаром,что речь ее становилась вовсе невнятной,  -- откажись от всего,от всего.  Скажи им,  что ты невиновен, а что просто куражился,скажи им,  покайся,  сделай это,  -- пускай это не спасет твоейголовы,   но  подумай  обо  мне,   на  меня  ведь  уже  пальцемпоказывают: от она, вдова, от!     -- Постой, Марфинька! Я никак не пойму. В чем покаяться?     -- Так!  Впутывай меня,  задавай каверзные...  Да  кабы  язнала в чем,  то,  значит,  я и была бы твоей соучастницей. Этоясно.  Нет, довольно, довольно. Я безумно боюсь всего этого. --Скажи мне в последний раз,  -- неужели ты не хочешь, ради меня,ради всех нас...     -- Прощай, Марфинька, -- сказал Цинциннат.     Она задумалась, сев, облокотившись на правую руку, а левойчертя свой мир на столе.     -- Как нехорошо,  как скучно, -- проговорила она, глубоко,глубоко  вздохнув.  Нахмурилась и  провела ногтем  реку.  --  Ядумала,  что свидимся мы совсем иначе.  Я  была готова все тебедать.  Стоило стараться! Ну, ничего не поделаешь. (Река впала вморе --  с края стола.) Я ухожу, знаешь, с тяжелым сердцем. Да,но  как  же  мне  вылезти?  --  вдруг  невинно  и  даже  веселоспохватилась она.  -- Не так скоро придут за мной, я выговориласебе бездну времени.     -- Не  беспокойся,  --  сказал Цинциннат,  --  каждое нашеслово... Сейчас отопрут.     Он не ошибся.     -- Плящай,  плящай,  -- залепетала Марфинька. -- Постойте,не лапайтесь,  дайте проститься с мужем.  Плящай. Если тебе чтонужно в  смысле рубашечек или  там  --  Да,  дети  просили тебякрепко,  крепко поцеловать.  Что-то еще...  Ах, чуть не забыла:папаша забрал себе ковшик,  который я подарила тебе, и говорит,что ты ему будто...     -- Потарапливайтесь,    барынька,   --   перебил   Родион,фамильярной коленкой подталкивая ее к выходу.