Глава XVII

     Обычай  требовал,   чтобы   накануне  казни  пассивный  ееучастник  и  активный  вместе  являлись  с  коротким прощальнымвизитом ко всем главным чиновникам, -- но для ускорения ритуалабыло  решено,  что  оные  лица  соберутся  в  пригородном  домезаместителя   управляющего  городом   (сам   управляющий,   егоплемянник,  был в отъезде,  --  гостил у друзей в Притомске), ичто к ужину, запросто, придут туда Цинциннат и м-сье Пьер.     Была темная ночь,  с сильным теплым ветром, когда они, обав  одинаковых плащах,  пешие,  в  сопровождении шести  солдат салебардами и  фонарями,  перешли через мост  в  спящий город и,минуя  главные улицы,  кремнистыми тропами между  шумящих садовстали подниматься в гору.     (Еще  на  мосту Цинциннат обернулся,  высвободив голову изкапюшона плаща:  синяя, сложная, многобашенная громада крепостиподнималась в  тусклое небо,  где абрикосовую луну перечеркнулатуча. Темнота над мостом моргала и морщилась от летучих мышей.     -- Вы обещали...  -- прошептал м-сье Пьер, слегка сжав емулокоть, -- и Цинциннат снова надвинул куколь.)     Эта ночная прогулка,  которая, казалось, будет так обильнапечальными,  беспечными,  поющими, шепчущими впечатлениями, ибочто есть воспоминание,  как не душа впечатления?  -- получаласьна  самом деле смутной,  незначительной и  мелькнула так скоро,как  это  только  бывает  среди  очень  знакомой  местности,  втемноте,  когда  разноцветная  дневная  дробь  заменена  целымичислами ночи.     В конце узкой и мрачной аллеи,  где хрустел гравий и пахломожжевельником,  вдруг  явился  театрально освещенный подъезд сбелесыми колоннами,  фризами на фронтоне,  лаврами в кадках, и,едва задержавшись в вестибюле, где метались, как райские птицы,слуги,  роняя перья на черно-белые плиты,  -- Цинциннат и м-сьеПьер перешли в зал, гудевший многочисленным собранием. Тут быливсе.     Тут  выделялся характерной шевелюрой заведующий городскимифонтанами; тут вспыхивал червонными орденами черный мундир шефателеграфистов;   тут  находился  румяный,   с  похабным  носом,начальник снабжения; и с итальянской фамилией укротитель львов;и  судья,  глухой  старец;  и,  в  зеленых лакированных туфлях,управляющий  садами;  --  и  множество  еще  других  осанистых,именитых,   седовласых  особ  с  отталкивающими  лицами.   Дамыотсутствовали, ежели не считать попечительницы учебного округа,очень полной,  в сером сюртуке мужского покроя, пожилой женщиныс  большими плоскими щеками и  гладкой,  блестящей,  как сталь,прической.     Кто-то  при общем смехе поскользнулся на  паркете.  Люстравыронила одну  из  своих  свечей.  На  небольшой,  для  осмотравыставленный,  гроб  кем-то  уже  был  положен  букет.  Стоя  сЦинциннатом в стороне,  м-сье Пьер указывал своему воспитанникуэти явления.     Но  вот хозяин,  смуглый старик с  эспаньолкой,  хлопнул владоши,  распахнулись двери,  и  все перешли в столовую.  М-сьеПьер  и  Цинциннат были посажены рядом во  главе ослепительногостола,   --   и,  сперва  сдержанно,  не  нарушая  приличий,  сдоброжелательным  любопытством,   переходившим  у  некоторых  вскрытое умиление,  все поглядывали на одинаково,  в  гамлетовки(*20), одетую чету; затем, по мере того как на губах м-сье Пьерразгоралась  улыбка  и  он  начинал  говорить,  взгляды  гостейустремлялись все откровеннее на него и  на Цинцинната,  которыйнеторопливо,   усердно  и  сосредоточенно,  --  как  будто  ищаразрешения  задачи,   --   балансировал  рыбный   нож   разнымиспособами, то на солонке, то на сгибе вилки, то прислонял его кхрустальной  вазочке  с  белой  розой,  отличительно от  другихукрашавший его прибор.     Слуги, навербованные среди самых ловких франтов города, --лучшие представители его малиновой молодежи, -- резво разносиликушанья (иногда даже перепархивая с блюдом через стол), и общеевнимание привлекала учтивая заботливость,  с которой м-сье Пьерухаживал за Цинциннатом, сразу меняя свою разговорную улыбку наминутную серьезность,  пока  бережно клал лакомый кусок ему  натарелку,  --  после чего, с прежним игривым блеском на розовом,безволосом лице,  продолжал на весь стол остроумнейший разговор-- и вдруг,  на полуслове, чуть-чуть засутулясь, хватая соусникили перечницу, вопросительно взглядывал на Цинцинната, который,впрочем,  не притрагивался ни к  какой еде,  а все так же тихо,внимательно и усердно переставлял ножик.     -- Ваше замечание,  -- весело сказал м-сье Пьер, обращаяськ  начальнику  городского движения,  влепившему свое  словцо  итеперь предвкушавшему очаровательную реплику, -- ваше замечаниенапоминает мне известный анекдот о врачебной тайне.     -- Расскажите,  мы не знаем, ах, расскажите, -- потянулисьсо всех сторон к нему голоса.     -- Извольте,   --   сказал  м-сье  Пьер.   --  Приходит  кгинекологу...     -- Звините за перебивку, -- сказал укротитель львов (седойусач с пунцовой орденской лентой), -- но утвержден ли господин,что та анекдота вцельно для ушей...  -- он выразительно показалглазами на Цинцинната.     -- Полноте, полноте, -- строго отвечал м-сье Пьер, -- я быникогда   не   разрешил   себе   ни   малейшей  скабрезности  вприсутствии...  Значит,  приходит к  гинекологу старенькая дама(м-сье  Пьер  слегка  выпятил нижнюю губу).  У  меня,  говорит,довольно  серьезная  болезнь,   и  боюсь,  что  от  нея  помру.Симптомы?  -- спрашивает тот. -- Голова, доктор, трясется... --и м-сье Пьер, шамкая и трясясь, изобразил старушку.     Гости  грохнули.   В  другом  конце  стола  глухой  судья,страдальчески кривясь,  как от запора смеха,  лез большим серымухом  в  лицо  к  хохотавшему эгоисту соседу и,  теребя его  зарукав,  умолял сообщить,  что  рассказал м-сье  Пьер,  который,между тем,  через всю  длину стола,  ревниво следил за  судьбойсвоего анекдота и только тогда перемигнул, когда кто-то наконецудовлетворил любопытство несчастного.     -- Ваш  удивительный афоризм,  что  жизнь  есть  врачебнаятайна,  --  заговорил заведующий фонтанами,  так брызгая мелкойслюной,  что  около рта  у  него играла радуга,  --  может бытьотлично применен к  странному случаю,  происшедшему на  днях  всемье моего секретаря. Представьте себе...     -- Ну что,  Цинциннатик, боязно? -- участливым полушепотомспросил один из  сверкающих слуг,  наливая вино Цинциннату;  онподнял глаза;  это был его шурин-остряк:  --  боязно, поди? Вотхлебни винца до венца...     -- Это что такое?  -- холодно осадил болтуна м-сье Пьер, итот,  горбатясь,  проворно отступил --  и вот уже наклонялся сосвоей бутылкой над плечом следующего гостя.     -- Господа!  --  воскликнул хозяин,  привстав и  держа  науровне  крахмальной груди  бокал  с  бледно-желтым,  ледянистымнапитком. -- Предлагаю тост за...     -- Горько! -- крикнул кто-то, и другие подхватили.     -- ...На брудершафт,  заклинаю... -- изменившимся голосом,тихо,  с  лицом,  искаженным мольбой,  обратился м-сье  Пьер  кЦинциннату,  --  не откажите мне в этом,  заклинаю, это всегда,всегда так делается...     Цинциннат безучастно потрагивал свившиеся в косые трубочкикрая мокрой белой розы,  которую машинально вытянул из  упавшейвазы.     -- ...Я, наконец, вправе требовать, -- судорожно прошепталм-сье Пьер -- и вдруг, с отрывистым, принужденным смехом, вылилиз своего бокала каплю вина Цинциннату на темя, а затем окропили себя.     -- Браво,  браво!  --  раздавались кругом крики,  и  соседповорачивался к соседу, выражая патетической мимикой изумление,восхищение,  и звякали,  чокаясь, небьющиеся бокалы, и яблоки сдетскую голову  ярко  громоздились среди  пыльно-синих  гроздейвинограда на крутогрудом серебряном корабле, и стол поднимался,как  пологая  алмазная гора,  и  в  туманах  плафонной живописипутешествовала многорукая люстра,  плачась,  лучась,  не находяпристанища.     -- Я тронут,  тронут,  --  говорил м-сье Пьер, и к нему поочереди подходили,  поздравляли его.  Иные при этом оступались,кто-то пел.  Отец городских пожарных был неприлично пьян;  двоеслуг под шумок пытались утащить его, но он пожертвовал фалдами,как  ящерица  хвостом,  и  остался.  Почтенная  попечительница,багровея   пятнами,   безмолвно   и   напряженно   откидываясь,защищалась от начальника снабжения,  который игриво нацеливалсяв  нее  пальцем,  похожим  на  морковь,  как  бы  собираясь  еепроткнуть или пощекотать, и приговаривал: "Ти-ти-ти-ти!".     -- Перейдем,  господа, на террасу, -- провозгласил хозяин,и  тогда  Марфинькин брат  и  сын  покойного доктора  Синеоковараздвинули,  с треском деревянных колец,  занавес: открылась, впокачивающемся  свете  расписных  фонарей,  каменная  площадка,ограниченная в  глубине  кеглеобразными столбиками  балюстрады,между которыми густо чернелись двойные доли ночи.     Сытые,  урчащие  гости  расположились  в  низких  креслах.Некоторые околачивались около колонн,  другие у балюстрады. Тутже стоял Цинциннат,  вертя в  пальцах мумию сигары,  и  рядом сним,  к  нему не поворачиваясь,  но беспрестанно его касаясь тоспиной,   то  боком,   м-сье  Пьер  говорил  при  одобрительныхвозгласах слушателей:     -- Фотография и рыбная ловля -- вот главные мои увлечения.Как это вам ни покажется странным,  но для меня слава,  почести-- ничто по  сравнению с  сельской тишиной.  Вот вы недоверчивоулыбаетесь,  милостивый государь (мельком обратился он к одномуиз  гостей,  который немедленно отрекся от  своей  улыбки),  ноклянусь вам,  что это так,  я зря не клянусь.  Любовь к природезавещал мне отец,  который тоже не  умел лгать.  Многие из вас,конечно, его помнят и могут подтвердить -- даже письменно, еслибы потребовалось.     Стоя  у   балюстрады,   Цинциннат  смутно  всматривался  втемноту,  --  и  вот,  как  по  заказу,  темнота прельстительнопобледнела, ибо чистая теперь и высокая луна выскользнула из-закаракулевых облачков,  покрывая  лаком  кусты  и  трелью  светазагораясь в  прудах.  Вдруг с  резким движением души  Цинциннатпонял,  что  находится  в  самой  гуще  Тамариных Садов,  стольпамятных  ему  и  казавшихся  столь  недостижимыми;   мгновенноприложив одно к одному,  он понял,  что не раз с Марфинькой тутпроходил,  мимо  этого самого дома,  в  котором был  сейчас,  икоторый тогда ему представлялся в  виде белой виллы с  забитымиокнами,  сквозивший в листве на пригорке... Теперь, хлопотливымвзглядом обследуя местность,  он без труда освобождал от пленокночной мглы знакомые лужайки или, напротив, стирал с них лишнююлунную пыль,  дабы сделать их  точно такими,  какими были они впамяти.  Реставрируя замазанную копотью ночи картину, он видел,как по-старому распределяются рощи,  тропинки,  ручьи... Вдали,упираясь  в  металлическое  небо,  застыли  на  полном  раскатезаманчивые холмы в синеватом блеске и складках мрака...     -- Луна,  балкон, она и он, -- сказал м-сье Пьер, улыбаясьЦинциннату,  который тут  заметил,  что  все смотрят на  него сласковым, выжидательным участием.     -- Вы любуетесь ландшафтом?  --  вкрадчиво,  держа руки заспиной, проговорил управляющий садами, -- вы... -- он осекся и,как бы слегка смутясь, повернулся к м-сье Пьеру: -- Простите...вы разрешаете? Я, собственно, не был представлен...     -- Ах,   помилуйте,  моего  разрешения  не  требуется,  --вежливо ответил м-сье Пьер и,  прикоснувшись к Цинциннату, тихосказал: -- Этот господин хочет с тобой побеседовать.     -- Ландшафт... Любуетесь ландшафтом? -- повторил, кашлянувв кулак,  управляющий садами.  -- Но сейчас мало что видно. Вотпогодите,  ровно в  полночь,  --  это  мне  обещал наш  главныйинженер... Никита Лукич! А, Никита Лукич!     -- Я  за него,  --  бодрым баском отозвался Никита Лукич иподался вперед, услужливо, вопросительно и радостно поворачиваято к  одному,  то к другому свое моложавое,  мясистое,  с белойщеткой усов,  лицо и  удобно положа руки на  плечи управляющемусадами и м-сье Пьеру, между которыми он, высовываясь, стоял.     -- Я  рассказывал,  Никита Лукич,  что вы  обещали ровно вполночь, в честь...     -- А  как  же,   --  сочно  отрезал  главный  инженер.  --Беспременно сюрприз будет. Это уже будьте покойны. А который-точас, ребята?     Он  освободил чужие  плечи от  напора своих широких рук  иозабоченно ушел в комнаты.     -- Что  же,  через каких-нибудь восемь часов будем уже  наплощади,  --  сказал м-сье  Пьер,  вновь  придавив крышку своихчасиков.  Спать  придется немного.  Тебе,  милый,  не  холодно?Господин сказал,  что будет сюрприз.  Нас, право, очень балуют.Эта рыбка за ужином была бесподобна.     -- ...Оставьте,   бросьте,   --   раздался  низкий   голоспопечительницы,   которая  надвигалась  генеральской  спиной  иватрушкой своего  шиньончика прямо  на  м-сье  Пьера,  отступаяперед указательным пальцем начальника снабжения.     -- Ти-ти-ти, -- игриво пищал тот, -- ти-ти-ти.     -- Полегче, мадам, -- крякнул м-сье Пьер, -- мозоли у меняне казенные.     -- Обворожительная  женщина,  --  без  всякого  выражения,вскользь,   заметил   начальник   снабжения  и,   потанцовывая,направился к группе мужчин,  стоявших у колонн,  --  и тень егосмешалась с  их  тенями,  и  ветерок качал  бумажные фонари,  ивыделялись  из  мрака  то  рука,  важно  расправляющая  ус,  точашечка,  поднятая к старческим рыбьим губам, пытающимся со днадостать сахар.     -- Внимание!  --  вдруг  крикнул хозяин,  вихрем проносясьмежду гостей.     Сначала в  саду,  потом за  ним,  потом еще дальше,  вдольдорожек,  в  дубравах,  на  прогалинах  и  лугах,  поодиночке ипачками,  зажигались рубиновые,  сапфирные,  топазовые огоньки,постепенно  цветным  бисером  выкладывая ночь.  Гости  заахали.М-сье  Пьер,  со  свистом вобрав воздух,  схватил Цинцинната закисть.  Огоньки занимали все  большую площадь:  вот  потянулисьвдоль отдаленной долины, вот перекинулись в виде длинной брошкина ту сторону,  вот уже повыскочили на первых склонах, -- а тампошли по холмам,  забираясь в  самые тайные складки,  обнюхиваявершины, переваливая через них!     -- Ах,  как  славно,  --  прошептал  м-сье  Пьер,  на  мигприжавшись щекой к щеке Цинцинната.     Гости   аплодировали.   В   течение   трех   минут   горелразноцветным   светом   добрый   миллион   лампочек,    искуснорассаженных  в  траве,   на  ветках,   на  скалах,  и  в  общемразмещенных таким  образом,  чтобы  составить по  всему ночномуландшафту растянутый грандиозный вензель из П. и Ц., не совсем,однако,  вышедший.  Затем все разом потухли, и сплошная темнотаподступила к террасе.     Когда опять появился инженер Никита Лукич,  его окружили ихотели качать.  Но  пора  было думать и  о  заслуженном отдыхе.Перед  уходом  гостей  хозяин  предложил снять  м-сье  Пьера  иЦинцинната у балюстрады. М-сье Пьер, хотя был снимаемым, все жеруководил этой  операцией.  Световой взрыв озарил белый профильЦинцинната и  безглазое лицо рядом с  ним.  Сам хозяин подал имплащи  и  вышел их  проводить.  В  вестибюле,  спросонья гремя,разбирали алебарды сумрачные солдаты.     -- Несказанно польщен визитом,  --  обратился на  прощаниехозяин к Цинциннату:  --  Завтра, -- вернее, сегодня утром -- ятам буду,  конечно,  и не только как официальное лицо, но и какчастное. Племянник мне говорил, что ожидается большое скоплениепублики.     -- Ну-с,  ни  пера,  ни пуха,  --  в  промежутках тройноголобзания сказал он м-сье Пьеру.     Цинциннат и м-сье Пьер в сопровождении солдат углубились валлею.     -- Ты в общем хороший,  --  произнес м-сье Пьер, когда онинемножко отошли,  --  только  почему ты  всегда как-то...  Твоязастенчивость  производит  на   свежих  людей  самое  тягостноевпечатление.  Не знаю,  как ты,  --  добавил он,  -- но хотя я,конечно,  в восторге от этой иллюминации и все такое, но у меняизжога и подозрение, что далеко не все было на сливочном масле.     Шли долго. Было очень тихо и туманно.     Ток-ток-ток, -- глухо донеслось откуда-то слева, когда ониспускались по Крутой. -- Ток-ток-ток.     -- Подлецы,  --  пробормотал м-сье Пьер.  -- Ведь клялись,что уже готово...     Наконец перешли через  мост  и  стали подниматься в  гору.Луну уже убрали,  и  густые башни крепости сливались с  тучами.Наверху,  у  третьих ворот,  в шлафроке и ночном колпаке,  ждалРодриг Иванович.     -- Ну, что, как было? -- спросил он нетерпеливо.     -- Вас недоставало, -- сухо сказал м-сье Пьер.