Глава XVI

Спокойствие.   Паук  высосал  маленькую,  в  белом  пушку,бабочку и трех комнатных мух,  --  но еще не совсем насытился ипосматривал  на  дверь.   Спокойствие.  Цинциннат  был  весь  вссадинах и синяках.  Спокойствие, ничего не случилось. Накануневечером,  когда его  отвели обратно в  камеру,  двое служителейкончали замазывать место,  где  давеча зияла  дыра.  Теперь онобыло отмечено всего лишь наворотами краски покруглее да погуще,-- и  делалось душно  при  одном  взгляде  на  снова  ослепшую,оглохшую и уплотнившуюся стену.     Другим  останком  вчерашнего  дня   был  крокодиловый,   смассивной темно-серебряной монограммой, альбом, который он взялс  собой в смиренном рассеянии:  альбом особенный,  а именно --фотогороскоп,  составленный изобретательным м-сье Пьером (*18),то  есть  серия  фотографий,   с   естественной  постепенностьюпредставляющих всю  дальнейшую жизнь  данной персоны.  Как  этоделалось? А вот как. Сильно подправленные снимки с сегодняшнеголица   Эммочки  дополнялись  частями  снимков  чужих  --   радитуалетов,  обстановки,  ландшафтов,  --  так что получалась всябутафория ее будущего.  По порядку вставленные в  многоугольныеоконца   каменно-плотного,   с   золотым  обрезом,   картона  иснабженные  мелко  написанными  датами,  эти  отчетливые  и  наполувзгляд   неподдельные  фотографии  демонстрировали  Эммочкусначала,  какой она была сегодня,  затем -- по окончании школы,то есть спустя три года,  скромницей, с чемоданчиком балерины вруке,  затем -- шестнадцати лет, в пачках, с газовыми крыльцамиза спиной,  вольно сидящей на столе,  с поднятым бокалом, средибледных гуляк, затем -- лет восемнадцати, в фатальном трауре, уперил над каскадом,  затем...  ах, во многих еще видах и позах,вплоть до самой последней -- лежачей.     При  помощи  ретушировки и  других  фотофокусов как  будтодостигалось последовательное изменение лица  Эммочки (искусник,между прочим,  пользовался фотографиями ее  матери),  но стоиловзглянуть ближе,  и  становилась безобразно ясной  аляповатостьэтой пародии на работу времени. У Эммочки, выходившей из театрав  мехах с цветами,  прижатыми к плечу,  были ноги,  никогда неплясавшие;  а  на  следующем  снимке,  изображавшем  ее  уже  ввенчальной дымке,  стоял рядом с ней жених, стройный и высокий,но с кругленькой физиономией м-сье Пьера.  В тридцать лет у неепоявились условные морщины,  проведенные без смысла, без жизни,без  знания  их  истинного значения,  --  но  знатоку говорящиесовсем  странное,  как  бывает,  что  случайное движение ветвейсовпадает с  жестом,  понятным для глухонемого.  А  в сорок летЭммочка умирала,  --  и тут позвольте вас поздравить с обратнойошибкой:  лицо ее на смертном одре никак не могло сойти за лицосмерти!     Родион  унес  этот  альбом,  бормоча,  что  барышня сейчасуезжает,  а  когда  опять  явился,  счет  нужным сообщить,  чтобарышня уехала:     (Со вздохом.)  "У-е-хали!..  (К  пауку.)  Будет с  тебя...(Показывает ладони.)  Нет у меня ничего.  (Снова к Цинциннату.)Скучно,  ой  скучно будет нам  без дочки,  ведь как летала,  дапесни играла,  баловница наша, золотой наш цветок. (После паузыдругим тоном.)  Чтой-то  вы  нынче,  сударь мой,  никаких такихвопросов с закавыкой не задаете? А?"     "То-то",  --  сам  себе  внушительно ответил  Родион  и  сдостоинством удалился.     А   после  обеда,   совершенно  официально,   уже   не   варестантском  платье,   а  в  бархатной  куртке,  артистическомгалстуке  бантом  и  новых,   на  высоких  каблуках,  вкрадчивопоскрипывающих сапогах с блестящими голенищами (чем-то делавшихего похожим на оперного лесника (*19)) вошел м-сье Пьер,  а  заним, почтительно уступая ему первенство в продвижении, в речах,во всем,  --  Родриг Иванович и, с портфелем, адвокат. Все троеразместились  у   стола  в   плетеных  креслах  (из  приемной),Цинциннат же сперва ходил по камере,  единоборствуя с постыднымстрахом, но потом тоже сел.     Не очень ловко (неловкость, однако, испытанная, привычная)завозясь с  портфелем,  одергивая черную его  щеку,  держа  егочастью на колене,  частью опирая его о  стол --  и съезжая то содной точки,  то с другой,  --  адвокат извлек большой блокнот,запер  или,  вернее,  застегнул слишком податливый и  потому несразу попадающий на зуб портфель;  положил его было на стол, нопередумал и,  взяв его за шиворот,  отпустил на пол,  прислонивего в  сидячем положении пьяного к ножке своего кресла;  быстровынул --  точно из петлицы --  эмалированный карандаш, наотмашьоткрыл на  столе блокнот и,  ни на что и  ни на кого не обращаявнимания,  начал ровно исписывать отрывные страницы;  но именноэто  невнимание ко  всему окружающему сугубо подчеркивало связьмежду  бегом  карандаша  и  тем  заседанием,   на  которое  тутсобрались.     Родриг Иванович сидел  в  кресле,  слегка откинувшись,  --нажимом плотной спины  заставляя трещать кресло и  опустив однулиловатую  лапу  на  подлокотник,  а  другую  заложив  за  бортсюртука;   время  от   времени  он  производил  такое  движениеотвислыми щеками и напудренным,  как рахат-лукум,  подбородком,словно высвобождал их из какой-то вязкой, засасывающей среды.     М-сье  Пьер,  сидевший  посередине,  налил  себе  воды  изграфина,  затем бережно-бережно положил на  стол  кисти рук  сосплетенными пальцами (игра фальшивого аквамарина на мизинце) и,опустив длинные ресницы,  секунд десять благоговейно обдумывал,как начнет свою речь.     -- Милостивые  государи,   --  не  поднимая  глаз,  тонкимголосом сказал наконец м-сье  Пьер,  --  прежде всего и  раньшевсего  позвольте мне  обрисовать двумя-тремя  удачными штрихамито, что мною уже выполнено.     -- Просим, -- пробасил директор, сурово скрипнув креслом.     -- Вам,  конечно,  известны, господа, причины той забавноймистификации,  которая требуется традицией нашего искусства.  Всамом  деле.  Каково  было  бы,  если  бы  я,  с  бухты-барахтыоткрывшись,  предложил бы Цинциннату Ц.  свою дружбу?  Ведь этозначило  бы,   господа,   заведомо  его  оттолкнуть,  испугать,восстановить против себя -- совершить, словом, роковую ошибку.     Докладчик отпил из стакана и осторожно отставил его.     -- Не  стану говорить о  том,  --  продолжал он,  взмахнувресницами,  --  как драгоценна для успеха общего дела атмосфератеплой  товарищеской близости,  которая постепенно,  с  помощьютерпения и ласки,  создается между приговоренным и исполнителемприговора.   Трудно,   или  даже  невозможно,   без  содроганиявспомнить варварство давно  минувших времен,  когда  эти  двое,друг  друга не  зная  вовсе,  чужие друг  другу,  но  связанныенеумолимым законом, встречались лицом к лицу только в последниймиг  перед самим таинством.  Все это изменилось,  точно так же,как  изменилось с  течением  веков  древнее,  дикое  заключениебраков,   похожее  скорее  на  заклание,   --   когда  покорнаядевственница швырялась родителями в шатер к незнакомцу.     (Цинциннат нашел у  себя  в  кармане серебряную бумажку отшоколада и стал ее мять.)     -- И  вот,   господа,   для  того,  чтобы  наладить  самыедружеские отношения с  приговоренным,  я  поселился в  такой жемрачной камере,  как он,  во образе такого же, чтобы не сказатьболее,  узника. Мой невинный обман не мог не удаться, и поэтомустранно было бы мне чувствовать какие-либо угрызения;  но я  нехочу ни малейшей капли горечи на дне нашей дружбы.  Несмотря наприсутствие очевидцев и на сознание своей конкретной правоты, яу вас (он протянул Цинциннату руку) прошу прощения.     -- Да,  это  --  настоящий  такт,  --  вполголоса произнесдиректор,  и  его  воспаленные лягушачьи глаза увлажнились;  ондостал  сложенный платок,  поднес  было  к  бьющемуся веку,  нораздумал,  и  вместо того  сердито и  выжидательно уставился наЦинцинната.   Адвокат  тоже  взглянул,  но  мельком,  при  этомбеззвучно двигая губами,  ставшими похожими на  его почерк,  тоесть не прерывая связи со строкой, отделившейся от бумаги и вотготовой опять побежать по ней дальше.     -- Руку!  -- побагровев, с надсадом крикнул директор и тактреснул по столу, что ушибся.     -- Нет,  не  заставляйте его,  если не  хочет,  --  сказалспокойно  м-сье  Пьер.  --  Это  ведь  только  проформа.  Будемпродолжать.     -- Кроткий!  --  пророкотал Родриг Иванович, бросив из-подбровей влажный, как лобзание, взгляд на м-сье Пьера.     -- Будем продолжать, -- сказал м-сье Пьер. -- За это времямне удалось близко сойтись с соседом. Мы проводили...     Цинциннат  посмотрел  под   стол.   М-сье  Пьер  почему-тосмешался,  заерзал и покосился вниз.  Директор,  приподняв уголклеенки,  посмотрел туда же  и  затем подозрительно взглянул наЦинцинната.  Адвокат в  свою  очередь нырнул,  после чего  всехобвел взглядом и опять записал.  Цинциннат выпрямился.  (Ничегоособенного -- уронил серебряный комочек.)     -- Мы  проводили,   --   продолжал  м-сье  Пьер  обиженнымголосом, -- долгие вечера вместе в непрерывных беседах, играх ивсяческих развлечениях.  Мы,  как дети,  состязались в силе; я,слабенький,  бедненький м-сье Пьер,  разумеется, о, разумеется,пасовал перед могучим ровесником.  Мы толковали обо всем --  обэротике и  других возвышенных материях,  и часы пролетали,  какминуты, минуты, как часы. Иногда, в тихом молчании...     Тут Родриг Иванович вдруг гоготнул:     -- Impayable  се  [*],   разумеется,   --   прошептал  он,несколько запоздало оценив шутку.

     ----------------------------------------------------------     [*] Это трудно понять (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- ...Иногда,  в  тихом молчании,  мы сидели рядом,  почтиобнявшись,  сумерничая, каждый думая свою думу, и оба сливалиськак  реки,  лишь  только мы  открывали уста.  Я  делился с  нимсердечным  опытом,   учил  искусству  шахматной  игры,  веселилсвоевременным анекдотом.  Так протекали дни.  Результат налицо.Мы  полюбили друг  друга,  и  строение души  Цинцинната так  жеизвестно мне,  как строение его шеи.  Таким образом,  не чужой,страшный дядя,  а  ласковый друг поможет ему взойти на  красныеступени,  и без боязни предастся он мне,  --  навсегда,  на всюсмерть.  Да  будет исполнена воля публики!  (Он встал;  встал идиректор;   адвокат,   поглощенный  писанием,   только   слегкаприподнялся.)  Так.  Я  попрошу вас  теперь,  Родриг  Иванович,официально объявить мое звание, представить меня.     Директор поспешно надел очки,  разгладил какую-то  бумажкуи, рванув голосом, обратился к Цинциннату:     -- Вот...  Это --  м-сье Пьер... Brief... [*] Руководительказнью...  Благодарю за честь, -- добавил он, что-то спутав, --и с удивленным выражением на лице опустился опять в кресло.

     ----------------------------------------------------------     [*] Короче говоря... (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- Ну,  это вы  не очень,  --  проговорил недовольно м-сьеПьер.  --  Существуют же  некоторые официальные формы,  которыенадобно соблюдать.  Я  вовсе  не  педант,  но  в  такую  важнуюминуту...  Нечего прижимать руку к груди, сплоховали, батенька.Нет,   нет,   сидите,   довольно.   Теперь  перейдем...   РоманВиссарионович, где программка?     -- А  я  вам  ее  дал,  --  бойко  сказал адвокат,  --  новпрочем... -- и он полез в портфель.     -- Нашел,  не  беспокойтесь,  --  сказал  м-сье  Пьер,  --итак... Представление назначено на послезавтра... на Интереснойплощади.  Не  могли лучше выбрать...  Удивительно!  (Продолжаетчитать,  бормоча себе под нос.) Совершеннолетние допускаются...Талоны циркового абонемента действительны...  Так,  так, так...Руководитель казнью --  в красных лосинах...  ну, это, положим,дудки,  переборщили,  как всегда...  (К Цинциннату.)  Значит --послезавтра.  Вы  поняли?  А  завтра,  --  как велит прекрасныйобычай,  --  мы  должны вместе с  вами отправиться с  визитом котцам города, -- у вас, кажется, списочек, Родриг Иванович.     Родриг Иванович начал  бить  себя  по  разным частям ватойобложенного корпуса,  выпучив глаза и почему-то встав.  Наконецлисток отыскался.     -- Хорошо-с,  --  сказал м-сье  Пьер,  --  приобщите это кделу,  Роман  Виссарионович.  Кажется,  все.  Теперь по  законупредоставляется слово...     -- Ах,  нет,  c'est vraiment superflu...  [*] --  поспешноперебил Родриг Иванович. -- Это ведь очень устарелый закон.

     ----------------------------------------------------------     [*] Это вовсе необязательно... (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- По закону,  --  твердо повторил м-сье Пьер, обращаясь кЦинциннату, -- предоставляется слово вам.     -- Честный! -- надорванно произнес директор, тряся щеками.     Последовало молчание. Адвокат писал так быстро, что больнобыло глазам от мелькания его карандаша.     -- Я  подожду одну полную минуту,  --  сказал м-сье  Пьер,положив перед собой на стол толстые часики.     Адвокат   порывисто  вздохнул;   начал   складывать  густоисписанные листики.     Минута прошла.     -- Заседание окончено,  --  сказал м-сье Пьер,  -- идемте,господа.   Вы  мне  дайте,   Роман  Виссарионович,  просмотретьпротокол,  прежде чем гектографировать.  Нет --  погодя, у менясейчас глаза устали.     -- Признаться,  --  сказал  директор,  я  иногда  невольносожалею,  что  вышла из  употребления сис...  --  Он  в  дверяхнагнулся к уху м-сье Пьера.     -- О чем вы,  Родриг Иванович?  -- ревниво заинтересовалсяадвокат. Директор и ему шепнул.     -- Да,  действительно,  -- согласился адвокат, -- впрочем,закончик можно  обойти.  Скажем,  если  растянуть на  несколькоразиков...     -- Но,  но,  --  сказал м-сье Пьер,  --  полегче,  шуты. Язарубок не делаю.     -- Нет,   мы  просто  так,   теоретически,  --  искательноулыбнулся директор, а то раньше, когда можно было применять...     Дверь захлопнулась, голоса удалились.     Но  почти  тотчас  явился  к  Цинциннату еще  один  гость,библиотекарь,  пришедший забрать книги.  Его  длинное,  бледноелицо  в  ореоле  пыльно-черных  волос  вокруг  плеши,   длинныйдрожащий стан в синеватой фуфайке,  длинные ноги в куцых штанах-- все    это   вместе   производило   странное,    болезненноевпечатление,  точно  его  прищемили  и  выплющили.  Цинциннату,однако,  сдавалось, что, вместе с пылью книг, на нем осел налетчего-то отдаленно человеческого.     -- Вы, верно, слышали, -- сказал Цинциннат, -- послезавтра-- мое истребление. Больше не буду брать книг.     -- Больше не будете, -- подтвердил библиотекарь.     Цинциннат продолжал:     -- Мне хочется выполоть несколько сорных истин. У вас естьвремя?  Я  хочу сказать,  что теперь,  когда знаю в точности...Какая была прелесть в  том  самом неведении,  которое так  меняудручало... Книг больше не буду...     -- Что-нибудь мифологическое? -- предложил библиотекарь.     -- Нет, не стоит. Мне как-то не до чтения.     -- Некоторые берут, -- сказал библиотекарь.     -- Да, я знаю, но, право -- не стоит.     -- На  последнюю ночь,  --  с  трудом докончил свою  мысльбиблиотекарь.     -- Вы   сегодня   страшно  разговорчивы,   --   усмехнулсяЦинциннат. -- Нет, унесите это. Quercus'a я одолеть не мог! Да,кстати:  тут мне ошибкой... эти томики... по-арабски, что ли...я, увы, не успел изучить восточные языки.     -- Досадно, -- сказал библиотекарь.     -- Ничего,  душа наверстает.  Постойте,  не уходите еще. Яхоть и знаю, что вы только так -- переплетены в человечью кожу,все же... довольствуюсь малым... Послезавтра...     Но, дрожа, библиотекарь ушел.