Глава XV

     Утро  прошло тихо,  но  зато  около пяти пополудни началсясокрушительный  треск:   тот,  кто  работал,  рьяно  торопился,бесстыдно гремел; впрочем, не намного приблизился со вчерашнегодня.     Внезапно произошло нечто особенное: рухнула будто какая-товнутренняя преграда,  и  уже  теперь звуки  проявились с  такойвыпуклостью и силой (мгновенно перейдя из одного плана в другой-- прямо к  рампе),  что  стало ясно:  они  вот  тут,  сразу затающей, как лед, стеной, и вот сейчас, сейчас прорвутся.     И тогда узник решил,  что пора действовать. Страшно спеша,трепеща,  но  все же  стараясь не  терять над собой власти,  ондостал и надел те резиновые башмаки,  те полотняные панталоны икрутку,  в которых был,  когда его взяли; нашел носовой платок,два носовых платка,  три носовых платка (беглое преображение ихв  те простыни,  которые связываются вместе);  на всякий случайсунул в  карман какую-то  веревочку с  еще  прикрученной к  нейдеревянной штучкой для  носки пакетов (не засовывалась,  кончиквисел);  ринулся к постели с целью так взбить и покрыть одеяломподушку,  чтобы получилось чучело спящего;  не сделал этого,  акинулся к столу, с намерением захватить написанное; но и тут наполпути переменил направление,  ибо  от  победоносной,  бешенойстукотни мешались мысли...  Он стоял,  вытянувшись, как стрела,руки держа по швам,  когда,  в совершенстве воплощая его мечту,желтая стена на аршин от пола дала молниевидную трещину, тотчаснабрякла, толкаемая снутри, и внезапно с грохотом разверзлась.     Из черной дыры в облаке мелких обломков вылез,  с киркой вруке,  весь осыпанный белым,  весь извивающийся и  шлепающийся,как толстая рыба в пыли,  весь зыблющийся от смеха, м-сье Пьер,и,  сразу за ним,  --  но раком,  толстозадый,  с прорехой,  изкоторой торчал клок  серой ваты,  без  сюртука,  тоже осыпанныйвсякой дрянью,  тоже помирающий со смеху,  Родриг Иванович,  и,выкатившись из  дыры,  они  оба  сели на  пол и  уже без удержузатряслись,  со  всеми переходами от  хо-хо-хо до кхи-кхи-кхи иобратно,  с жалобными писками в интервалах взрывов,  --  толкаядруг друга, друг на друга валясь...     -- Мы, мы, это мы, -- выдавил наконец м-сье Пьер, повернувк  Цинциннату  меловое  лицо,   причем  желтый  паричок  его  скомическим свистом приподнялся и опал.     -- Это  мы,  --  проговорил неожиданным для него фальцетомРодриг Иванович и  густо загоготал снова,  задрав мягкие ноги вневозможных гетрах эксцентрика.     -- Уф! -- произнес м-сье Пьер, вдруг успокоившись; встал спола и,  обивая ладонь о  ладонь,  оглянулся на дыру:  --  Ну ипоработали  же  мы,   Родриг  Иванович!   Вставайте,  голубчик,довольно.  Какая работа! Что же, теперь можно и воспользоватьсяэтим превосходным туннелем...  Позвольте вас пригласить,  милыйсосед, ко мне на стакан чаю.     -- Если  вы  только  меня  коснетесь...   --   прошелестелЦинциннат,  -- и, так как с одной стороны, готовый его обнять ивпихнуть,  стоял белый,  потный м-сье Пьер, а с другой, -- тожераскрыв объятия,  голоплечий,  в  свободно висящей манишке,  --Родриг Иванович, и оба как бы медленно раскачивались, собираясьнавалиться на  него,  то Цинциннат избрал единственно возможноенаправление,  а именно то,  которое ему указывалось. М-сье Пьерлегонько  подталкивал  его   сзади,   помогая  ему  вползать  вотверстие.     -- Присоединяйтесь,  --  обратился он к Родригу Ивановичу,но тот отказался, сославшись на расстройство туалета.     Сплющенный и  зажмуренный,  полз  на  карачках  Цинциннат,сзади полз м-сье Пьер,  и,  отовсюду тесня,  давила на  хребет,колола в  ладони,  в  колени кромешная тьма,  полная осыпчивоготреска,  и  несколько раз Цинциннат утыкался в  тупик,  и тогдам-сье  Пьер  тянул за  икры,  заставляя из  тупика пятиться,  иежеминутно угол, выступ, неизвестно что больно задевало голову,и  вообще тяготела над ним такая ужасная,  беспросветная тоска,что, не будь сзади сопящего, бодучего спутника, -- он бы тут желег и  умер.  Но  вот,  после длительного продвижения в  узкой,угольно-черной тьме  (в  одном  месте,  сбоку,  красный фонариктускло обдал лоском черноту),  после тесноты,  слепоты, духоты,-- вдали показался округлявшийся бледный свет:  там был повороти  наконец  --  выход;  неловко  и  кротко  Цинциннат выпал  накаменный пол, -- в пронзенную солнцем камеру м-сье Пьера.     -- Милости  просим,  --  сказал  хозяин,  вылезая за  ним;тотчас  достал  платяную  щетку   и   принялся  ловко  обчищатьмигающего Цинцинната,  деликатно сдерживая и  смягчая  движениетам, где могло быть чувствительно. При этом он, сгибаясь, будтоопутывая  его  чем,  ходил  вокруг  Цинцинната,  который  стоялсовершенно неподвижно,  пораженный одной  необыкновенно простоймыслью,  пораженный, вернее, не самой мыслью, -- а тем, что онане явилась ему раньше.     -- А я,  разрешите,  сделаю так,  -- произнес м-сье Пьер истянул с себя пыльную фуфайку;  на мгновение, как бы невзначай,напряг руку,  косясь на  бирюзово-белый бицепс и  распространяясвойственное ему зловоние.  Вокруг левого соска была находчиваятатуировка --  два  зеленых листика,  --  так  что  самый сосокказался   бутоном   розы   (из   марципана   и   цуката).    --Присаживайтесь,  прошу,  --  сказал он,  надевая халат в  яркихразводах; -- чем богат, тем и рад. Мой номер, как видите, почтине  отличается от  вашего.  Я  только  держу  его  в  чистоте иукрашаю...  украшаю, чем могу. (Он слегка задохнулся, вроде какот волнения.)     Украшаю.   Аккуратно  выставил  малиновую  цифру   стеннойкалендарь  с  акварельным изображением крепости  при  заходящемсолнце.  Одеяло,  сшитое  из  разноцветных  ромбов,  прикрывалокойку.  Над ней кнопками были прикреплены снимки игрового жанраи  висела кабинетная фотография м-сье  Пьера;  из-за  края рамывыпускал гофрированные складки бумажный веерок.  На столе лежалкрокодиловый альбом,  золотился циферблат дорожных часов, и надблестящим  ободком  фарфорового  стакана  с  немецким  пейзажемглядели  в   разные  стороны  пять-шесть  бархатистых  анютиныхглазок.  В  углу камеры был  прислонен к  стене большой футляр,содержавший, казалось, музыкальный инструмент.     -- Я  чрезвычайно счастлив вас видеть у себя,  --  говорилм-сье  Пьер,  прогуливаясь взад и  вперед и  каждый раз проходясквозь косую полосу солнца,  в  которой еще  играла известковаяпыль.  --  Мне  кажется,  что  за  эту  неделю мы  с  вами  такподружились,  как-то  так  хорошо,  тепло  сошлись,  как  редкобывает.  Вас,  я вижу,  интересует,  что внутри?  Вот дайте (онперевел дух), дайте договорить, и тогда покажу вам...     -- Наша  дружба,   --   продолжал,   разгуливая  и  слегказадыхаясь,  м-сье  Пьер,  --  наша дружба расцвела в  тепличнойатмосфере  темницы,   где   питалась  одинаковыми  тревогами  инадеждами.  Думаю, что я вас знаю теперь лучше, чем кто-либо насвете --  и,  уж  конечно,  интимнее,  чем вас знала жена.  Мнепоэтому особенно больно,  когда вы поддаетесь чувству злобы илибываете невнимательны к людям... Вот сейчас, когда мы к вам таквесело явились,  вы опять Родрига Ивановича оскорбили напускнымравнодушием к  сюрпризу,  в  котором он  принимал такое  милое,энергичное участие,  а  ведь он уже далеко не молод и  немало унего собственных забот. Нет, об этом сейчас не хочу. Мне тольковажно  установить,   что  ни   один  ваш  душевный  оттенок  неускользает от  меня,  и  потому  мне  лично  кажется не  совсемсправедливым известное обвинение...  Для меня вы прозрачны, как-- извините  изысканность сравнения --  как  краснеющая невестапрозрачна для взгляда опытного жениха. Не знаю, у меня что-то сдыханием,  простите,  сейчас пройдет. Но, если я вас так близкоизучил и --  что таить --  полюбил, крепко полюбил, -- то и вы,стало  быть,  узнали меня,  привыкли ко  мне,  --  более  того,привязались ко мне,  как я к вам. Добиться такой дружбы, -- вотв чем заключалась первая моя задача, и, по-видимому, я разрешилее успешно.  Успешно. Сейчас будем пить чай. Не понимаю, почемуне несут.     Он сел,  хватаясь за грудь,  к столу против Цинцинната, носразу вскочил опять;  вынул из-под подушки кожаный кошелек,  изкошелька -- замшевый чехольчик, из чехольчика -- ключ и подошелк большому футляру, стоявшему в углу.     -- Я вижу, вы потрясены моей аккуратностью, -- сказал он ибережно  опустил  на   пол  футляр,   оказавшийся  увесистым  инеповоротливым. -- ...Но видите ли, аккуратность украшает жизньодинокого человека, который этим доказывает самому себе...     В раскрывшемся футляре,  на черном бархате, лежал широкий,светлый топор.     -- ...самому себе доказывает, что у него есть гнездышко...Гнездышко,  --  продолжал м-сье  Пьер,  снова  запирая  футляр,прислоняя его к стене и сам прислоняясь,  -- гнездышко, котороеон заслужил,  свил, наполнил своим теплом... Тут вообще большаяфилософская темя,  но  по некоторым признакам мне кажется,  чтовам,  как и мне,  сейчас не до тем.  Знаете что? Вот мой совет:чайку мы с  вами попьем после,  --  а  сейчас пойдите к  себе иприлягте, идите. Мы оба молоды, вам не следует оставаться здесьдольше.  Завтра вам объяснят, а теперь идите. Я тоже возбужден,я тоже не владею собой, вы должны это понять...     Цинциннат тихо теребил запертую дверь.     -- Нет,   нет,   вы  --  по  нашему  туннелю.  Недаром  жетрудились.   Ползком,   ползком.   Я  дыру  занавешиваю,  а  тонекрасиво. Пожалуйте...     -- Сам, -- сказал Цинциннат.     Он влез в черное отверстие и,  шурша ушибленными коленями,пополз на четвереньках,  проникая все глубже в  тесную темноту.М-сье  Пьер,  гулко  вдогонку крикнув ему  что-то  насчет  чая,по-видимому,  завел сторку, -- ибо Цинциннат сразу почувствовалсебя отрезанным от светлой камеры, где только что был.     С трудом дыша шероховатым воздухом, натыкаясь на острое --и  без  особого  страха  ожидая  обвала,  --  Цинциннат вслепуюпробирался по извилистому ходу и  попадал в каменные мешки,  и,как смирное отступающее животное,  подавался назад,  и, нащупавпродолжение хода, полз дальше. Ему не терпелось лечь на мягкое,хотя бы  на свою койку,  завернуться с  головой и  ни о  чем недумать.  Это обратное путешествие так затянулось,  что, обдираяплечи,   он  начал  торопиться,  поскольку  ему  это  позволялопостоянное предчувствие тупика. Духота дурманила, -- и он решилбыло замереть,  поникнуть,  вообразить себя в постели и на этоймысли,  быть может,  уснуть,  --  как вдруг дно, по которому онполз,  пошло вниз,  под весьма ощутимый уклон,  и вот мелькнулавпереди   красновато-блестящая  щель,   и   пахнуло   сыростью,плесенью, точно он из недр крепостной стены перешел в природнуюпещеру,  и с низкого свода над ним каждая на коготке,  головкойвниз,  закутавшись, висели в ряд, как сморщенные плоды, летучиемыши  в  ожидании  своего  выступления,   --   щель  пламенистораздвинулась,  и  повеяло свежим дыханием вечера,  и  Цинциннатвылез из трещины в скале на волю.     Он очутился на одной из многих муравчатых косин,  которые,как заостренные темно-зеленые волны, круто взлизывали на разныхвысотах промеж скал и  стен уступами поднимавшейся крепости.  Впервую минуту у него так кружилась голова от свободы,  высоты ипростора,  что он,  вцепившись в  сырой дерн,  едва ли что-либозамечал,  кроме того,  что по-вечернему громко кричат ласточки,черными  ножницами  стригущие  крашеный  воздух,  что  закатноезарево  охватило  полнеба,  что  над  затылком  поднимается  сострашной  быстротой  слепая  каменная  крутизна  крепости,   изкоторой он, как капля, выжался, а под ногами -- бредовые обрывыи клевером курящийся туман.     Отдышавшись,  справившись с  игрой в  глазах,  с  дрожью втеле,   с   напором   ахающей,   ухающей,   широко   и   далекораскатывающейся воли,  он  прилепился спиной к  скале  и  обвелглазами дымящуюся окрестность.  Далеко внизу,  где  сумерки ужеосели,  едва виднелся в  струях тумана узористый горб моста.  Атам,  по другую сторону,  дымчатый,  синий город, с окнами, какраскаленные угольки,  не то еще занимал блеск у  заката,  не тоуже  засветился за  свой счет,  --  можно было различить,  как,постепенно нанизываясь,  зажигались бусы  фонарей вдоль Крутой,-- и  была необычайно отчетлива тонкая арка в верхнем ее конце.За городом все мглисто мрело,  складывалось,  ускользало, -- нонад  невидимыми садами,  в  розовой глубине неба,  стояли цепьюпрозрачно огненные облачка и тянулась одна длинная лиловая тучас  горящими прорезами по  нижнему краю,  --  и  пока  Цинциннатглядел,  там,  там,  вдали, венецианской ярью вспыхнул поросшийдубом холм и медленно затмился.     Пьяный, слабый, скользя по жесткому дерну и балансируя, ондвинулся  вниз,  и  к  нему  сразу  из-за  выступа  стены,  гдепредостерегающе шуршал траурный терновник, выскочила Эммочка, слицом и  ногами,  розовыми от  заката и,  крепко схватив его заруку,  повлекла за  собой.  Во  всех  ее  движениях сказывалосьволнение, восторженная поспешность.     -- Куда  мы?  Вниз?  --  прерывисто  спрашивал  Цинциннат,смеясь от нетерпения.     Она  быстро повела его  вдоль  стены.  В  стене отвориласьнебольшая  зеленая  дверь.  Вниз  вели  ступени,  --  незаметнопроскочившие под  ногами.  Опять скрипнула дверь;  за  ней  былтемноватый  проход,   где   стояли   сундуки,   платяной  шкап,прислоненная к стене лесенка, и пахло керосином; тут оказалось,что они с  черного хода проникли в директорскую квартиру,  ибо,-- уже не так цепко держа его за пальцы, уже рассеянно выпускаяих,  --  Эммочка ввела  его  в  столовую,  где,  за  освещеннымовальным столом,  все сидели и  пили чай.  У  Родрига Ивановичасалфетка  широко   покрывала  грудь;   его   жена   --   тощая,веснушчатая,  с  белыми  ресницами --  передавала бублики м-сьеПьеру,  который  нарядился  в  косоворотку с  петушками;  околосамовара лежали  в  корзинке клубки  цветной шерсти и  блестелистеклянные  спицы.  Востроносая старушка  в  наколке  и  черноемантильке хохлилась в конце стола.     Увидев Цинцинната,  директор разинул рот,  и что-то с углапотекло.     -- Фуй,   озорница!   --   с   легким   немецким  акцентомпроговорила директорша.     М-сье Пьер, помешивая чай, застенчиво опустил глаза.     -- В  самом деле,  что за  шалости?  --  сквозь дынный сокпроизнес Родриг Иванович.  --  Не говоря о том,  что это противвсяких правил!     -- Оставьте,  --  сказал м-сье Пьер,  не поднимая глаз. --Ведь они оба дети.     -- Каникулам конец,  вот и хочется ей пошалить,  -- быстропроговорила директорша.     Эммочка,  нарочито стуча стулом, егозя и облизываясь, селаза  стол  и,  навсегда  забыв  Цинцинната,  принялась  посыпатьсахаром,  сразу оранжевевшим,  лохматый ломоть дыни,  в которыйзатем вертляво впилась, держа его за концы, доходившие до ушей,и  локтем  задевая соседа.  Сосед  продолжал хлебать свой  чай,придерживая между  вторым и  третьим пальцем торчавшую ложечку,но незаметно опустил левую руку под стол.     -- Ай!  --  щекотливо  дернулась  Эммочка,  не  отрываясь,впрочем, от дыни.     -- Садитесь-ка покамест там, -- сказал директор, фруктовымножом  указывая Цинциннат зеленое,  с  антимакассаром,  кресло,стоявшее особняком в штофном полусумраке около складок портьер.-- Когда мы кончим, я вас отведу восвояси. Да садитесь, говорятвам. Что с вами? Что с ним? Вот непонятливый!     М-сье  Пьер  наклонился  к  Родригу  Ивановичу  и,  слегкапокраснев, что-то ему сообщил.     У того так и громыхнуло в гортани:     -- Ну,  поздравляю вас, поздравляю, -- сказал он, с трудомсдерживая порывы голоса.  --  Радостно!.. Давно пора было... Мывсе...   --   он   взглянул  на   Цинцинната  и   уже  собралсяторжественно.     -- Нет, еще рано, друг мой, не смущайте меня, -- прошепталм-сье Пьер, тронув его за рукав.     -- Во   всяком  случае,   вы   не  откажетесь  от  второгостаканчика чаю,  --  игриво произнес Родриг Иванович,  а потом,подумав и почавкав, обратился к Цинциннату:     -- Эй вы,  там.  Можете пока посмотреть альбом.  Дитя, дайему  альбом.  Это  к  ее  (жест ножом) возвращению в  школу нашдорогой гость сделал ей... сделал ей... Виноват, Петр Петрович,я забыл, как вы это назвали?     -- Фотогороскоп, -- скромно ответил м-сье Пьер.     -- Лимончик оставить? -- спросила директорша.     Висячая  керосиновая лампа,  оставляя  в  темноте  глубинустоловой (где только вспыхивал, откалывая крупные секунды, бликмаятника),  проливала на  уютную сервировку стола семейственныйсвет, переходивший в звон чайного чина.