Глава XIV

     Они были еще ближе --  и теперь так торопились, что грешнобыло их  отвлекать выстукиванием вопросов.  И  продолжались онипозже,  чем вчера, и Цинциннат лежал на плитах крестом, ничком,как сраженный солнечным ударом,  и, потворствуя ряжению чувств,ясно,  через  слух  видел потайной ход,  удлиняющийся с  каждымскребком,  и ощущал, словно ему облегчали темную, тесную боль вгруди,  как расшатываются камни,  и уже гадал,  глядя на стену,где-то она даст трещину и с грохотом разверзнется.     Еще потрескивало и шуршало, когда пришел Родион. За ним, вбалетных туфлях на босу ногу и шерстяном платьице в шотландскуюклетку,  шмыгнула Эммочка и,  как уже раз было,  спряталась подстол,  скрючившись там на корточках, так что ее льняные волосы,вьющиеся на концах,  покрывали ей и  лицо,  и  колени,  и  дажелодыжки. Лишь только Родион удалился, она вспрянула -- да прямок Цинциннату,  сидевшему на койке,  и, опрокинув его, пустиласьпо  нем  карабкаться.  Холодные пальцы  ее  горячих  голых  руквпивались в  него,  она  скалилась,  к  передним зубам  присталкусочек зеленого листа.     -- Садись смирно,  --  сказал Цинциннат,  --  я устал, всюночь сомей не очкнул, -- садись смирно и расскажи мне...     Эммочка,  возясь,  уткнулась лбом ему в  грудь;  из-под еерассыпавшихся и  в  сторону  свесившихся  буклей  обнажилась  взаднем  вырезе  платья  верхняя  часть  спины,   со   впадиной,менявшейся  от   движения  лопаток,   и   вся   ровно  поросшаябелесоватым пушком, казавшимся симметрично расчесанным.     Цинциннат  погладил  ее  по  теплой  голове,  стараясь  ееприподнять.  Схватила его  за  пальцы  и  стала  их  тискать  иприжимать к быстрым губам.     -- Вот ластушка,  -- сонно сказал Цинциннат, -- ну, будет,будет. Расскажи мне...     Но  ею  овладел порыв детской буйности.  Этот  мускулистыйребенок валял Цинцинната, как щенка.     -- Перестань! -- крикнул Цинциннат. -- Как тебе не стыдно!     -- Завтра, -- вдруг сказала она, сжимая его и смотря ему впереносицу.     -- Завтра умру? -- спросил Цинциннат.     -- Нет,  спасу,  --  задумчиво  проговорила  Эммочка  (онасидела на нем верхом).     -- Вот  это  славно,  --  сказал Цинциннат,  --  спасителиотовсюду!  Давно бы так,  а то с ума сойду.  Пожалуйста, слезь,мне тяжело, жарко.     -- Мы убежим, и вы на мне женитесь.     -- Может быть,  -- когда подрастешь; но только жена у меняуже есть.     -- Толстая, старая, -- сказала Эммочка.     Она  соскочила с  постели и  побежала вокруг  камеры,  какбегают  танцовщицы,  крупной рысью,  тряся  волосами,  и  потомпрыгнула,  будто летя, и наконец закружилась на месте, раскинувмножество рук.     -- Скоро  опять школа,  --  сказала она,  мгновенно сев  кЦинциннату  на  колени,  --  и,  тотчас  все  забыв  на  свете,погрузилась  в   новое   занятие:   принялась  колупать  чернуюпродольную корку на блестящей голени, корка уже наполовину быласнята, и нежно розовел шрам.     Цинциннат,  щурясь,  глядел на  ее склоненный,  обведенныйпушистой каемкой света профиль, и дремота долила его.     -- Ах,  Эммочка,  помни,  помни,  помни,  что ты  обещала.Завтра! Скажи мне, как ты устроишь?     -- Дайте ухо, -- сказала Эммочка.     Обняв  его  за  шею  одной  рукой,  она  жарко,  влажно  исовершенно невнятно загудела ему в ухо.     -- Ничего не слышу, -- сказал Цинциннат.     Нетерпеливо откинула с лица волосы и опять приникла.     -- Бу...  бу...  бу...  --  гулко бормотала она --  и  вототскочила,  взвилась,  -- и вот уже отдыхала на чуть качавшейсятрапеции, сложив и вытянув клином носки.     -- Я все же очень на это рассчитываю,  --  сквозь растущуюдремоту проговорил Цинциннат;  медленно приник  мокрым  гудящимухом к подушке.     Засыпая, он чувствовал, как она перелезла через него, -- ипотом ему  неясно мерещилось,  что  она  или кто-то  другой безконца складывает какую-то  блестящую ткань,  берет за  углы,  искладывает,  и поглаживает ладонью, и складывает опять, -- и наминуту он очнулся от визга Эммочки, которую выволакивал Родион.     Потом ему показалось, что осторожно возобновились заветныезвуки за стеной...  как рискованно! Ведь середина дня... но онине могли сдержаться и тихонько проталкивались к нему все ближе,все ближе,  --  и он,  испугавшись,  что сторожа услышат, началходить,  топать,  кашлять,  напевать,  --  и  когда,  с  сильнобьющимся сердцем, сел за стол, звуков уже не было.     А к вечеру, -- как теперь завелось, -- явился м-сье Пьер впарчовой  тюбетейке;  непринужденно,  по-домашнему,  прилег  наЦинциннатову койку и, пышно раскурив длинную пеньковую трубку срезным  подобием пэри,  оперся на  локоток.  Цинциннат сидел  устола, дожевывая ужин, выуживая чернослив из коричневого сока.     -- Я их сегодня припудрил,  -- бойко сказал м-сье Пьер, --так что прошу без жалоб и без замечаний.  Давайте продолжим нашвчерашний разговор. Мы говорили о наслаждениях.     -- Наслаждение  любовное,   --   сказал  м-сье  Пьер,   --достигается  путем   одного  из   самых  красивых  и   полезныхфизических упражнений,  какие  вообще  известны.  Я  сказал  --достигается,  но,  может быть,  слово "добывается" или "добыча"было бы  еще  уместнее,  ибо  речь идет именно о  планомерной иупорной  добыче  наслаждения,   заложенного  в   самых   недрахобрабатываемого существа.  В  часы  досуга работник любви сразупоражает  наблюдателя  соколиным  выражением  глаз,  веселостьюнрава  и  свежим  цветом  лица.   Обратите  также  внимание  наплавность моей  походки.  Итак,  мы  имеем  перед  собой  некоеявление или  ряд  явлений,  которые можно объединить под  общимтермином любовного или эротического наслаждения.     Тут,   на  цыпочках,   показывая  жестами,  чтобы  его  незамечали, вошел директор и сел на табурет, который сам принес.     М-сье    Пьер   обратил   на    него   взор,    блестевшийдоброжелательством.     -- Продолжайте,  продолжайте, -- зашептал Родриг Иванович,-- я пришел послушать.  Pardon [*1],  одну минуточку, -- толькопоставлю так,  чтобы  можно было  к  стене прислониться.  Voila[*2]. Умаялся все-таки, -- а вы?

     ----------------------------------------------------------     [*1] Виноват (франц.).     [*2] Вот (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- Это у вас с непривычки,  --  сказал м-сье Пьер.  -- Такразрешите продолжать.  Мы  тут беседовали,  Родриг Иванович,  онаслаждениях жизни и разобрали в общих чертах эрос.     -- Понимаю, -- сказал директор.     -- Я следующие отметил пункты... вы извините, коллега, чтоповторю,  но  мне  хочется,  чтобы Родригу Ивановичу тоже  былоинтересно. Я отметил, Родриг Иванович, что мужчине, осужденномуна смерть, труднее всего забыть женщину, вкусное женское тело.     -- И  лирику  лунных  ночей,  --  добавил от  себя  РодригИванович, строго взглянув на Цинцинната.     -- Нет,  вы уж не мешайте мне развивать тему,  захотите --после скажите.  Итак,  я продолжаю.  Кроме наслаждений любовныхимеется целый ряд  других,  и  к  ним мы  теперь перейдем.  Вы,вероятно,  не раз чувствовали,  как расширяется грудь в  чудныйвесенний  день,   когда  наливаются  почки,  и  пернатые  певцыоглашают рощи,  одетые  первой  клейкой  листвой (*17).  Первыескромные цветики кокетливо выглядывают из-под травы и как будтохотят завлечь страстного любителя природы, боязливо шепча: "ах,не надо,  не рви нас, наша жизнь коротка". Расширяется и широкодышит  грудь  в  такой день,  когда поют  птицы,  и  на  первыхдеревьях появляются первые скромные листочки.  Все радуется,  ивсе ликует.     -- Мастерское описание апреля, -- сказал директор, тряхнувщеками.     -- Я  думаю,  что каждый испытал это,  --  продолжал м-сьеПьер,  --  и теперь,  когда не сегодня-завтра мы все взойдем наплаху, незабвенное воспоминание такого весеннего дня заставляеткрикнуть: "о, вернись, вернись; дай мне еще раз пережить тебя".-- Пережить тебя,  --  повторил м-сье Пьер, довольно откровеннозаглянув в мелко исписанный свиточек, который держал в кулаке.     -- Далее,   --   сказал  м-сье   Пьер,   --   переходим  кнаслаждениям  духовного  порядка.  Вспомните,  как,  бывало,  вграндиозной картинной галерее  или  музее,  вы  останавливалисьвдруг  и  не  могли оторвать глаз  от  какого-нибудь пикантноготорса,  --  увы,  из бронзы или мрамора.  Это мы можем назвать:наслаждение искусством, -- оно занимает в жизни немалое место.     -- Еще бы,  -- сказал в нос Родриг Иванович и посмотрел наЦинцинната.     -- Гастрономические наслаждения,  -- продолжал м-сье Пьер.-- Смотрите:  вот --  лучшие сорта фруктов свисают с  древесныхветвей;  вот --  мясник и его помощники влекут свинью, кричащуютак,  как будто ее режут;  вот --  на красивой тарелке солидныйкусок белого сала;  вот  --  столовое вино,  вишневка;  вот  --рыбка, -- не знаю, как остальные, но я большой охотник до леща.     -- Одобряю, -- пробасил Родриг Иванович.     -- Этот  чудный  пир  приходится покинуть.  И  еще  многоеприходится покинуть: праздничную музыку; любимые вещички, вродефотоаппарата   или   трубки;   дружеские   беседы;   блаженствоотправления естественных надобностей,  которое некоторые ставятнаравне с блаженством любви;  сон после обеда;  курение...  Чтоеще?  Любимые вещицы,  --  да,  это  уже  было (опять появиласьшпаргалка). Блаженство... и это было. Ну, всякие еще мелочи...     -- Можно  кое-что  добавить?   --  подобострастно  спросилдиректор, но м-сье Пьер покачал головой:     -- Нет,  вполне достаточно.  Мне кажется,  что я развернулперед   умственным  взором  коллеги  такие   дали   чувственныхцарств...     -- Я только хотел насчет съедобного, -- заметил вполголосадиректор.   --  Тут,  по-моему,  можно  некоторые  подробности.Например,  en fait de potage...  [*] Молчу, молчу, -- испуганнодокончил он, встретив взгляд м-сье Пьера.

     ----------------------------------------------------------     [*] Можно сообразить супец (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- Ну, что ж, -- обратился м-сье Пьер к Цинциннату, -- чтовы на это скажете?     -- В самом деле, что мне сказать? -- проговорил Цинциннат.-- Сонный, навязчивый вздор.     -- Неисправим! -- воскликнул Родриг Иванович.     -- Это он так нарочно,  --  сказал с  грозной,  фарфоровойулыбкой м-сье Пьер.  --  Поверьте мне,  он  в  достаточной меречувствует всю прелесть описанных мною явлений.     -- ...Но  кое-чего не  понимает,  --  гладко въехал РодригИванович,  -- он не понимает, что если бы сейчас честно призналсвою блажь, честно признал, что любит то же самое, что любим мыс  вами,  например,  на  первое черепаховый суп,  говорят,  чтостихийно вкусно, то есть я хочу только заметить, что если бы ончестно признал и раскаялся,  --  да,  раскаялся бы,  -- вот моямысль,  --  тогда была бы  для него некоторая отдаленная --  нехочу сказать надежда, но во всяком случае...     -- Пропустил насчет гимнастики,  --  зашептал м-сье  Пьер,просматривая свою бумажку, -- экая досада!     -- Нет,  нет,  прекрасно сказали,  прекрасно,  -- вздохнулРодриг Иванович,  --  лучше нельзя было.  Во  мне встрепенулисьжелания,  которые дремали десятки лет.  Вы что -- еще посидите?Или со мной?     -- С  вами.  Он  сегодня просто злюка.  Даже  не  смотрит.Царства ему предлагаешь,  а он дуется.  Мне ведь нужно так мало-- одно словцо, кивок. Ну, ничего не поделаешь. Пошли, Родриго.     Вскоре после их ухода потух свет,  и  Цинциннат в  темнотеперебрался на койку (неприятно,  чужой пепел,  но больше некудалечь)  и,  по  всем  хрящикам  и  позвонкам выхрустывая длиннуюдоску,  весь вытянулся; вобрал воздух и подержал его с четвертьминуты. Может быть: просто каменщики. Чинят. Обман слуха: можетбыть, все это происходит далеко, далеко (выдохнул). Он лежал наспине,   шевеля  торчавшими  из-под   одеяла  пальцами  ног   иповорачивая лицо то к  невозможному спасению,  то к  неизбежнойказни. Свет вспыхнул опять.     Почесывая рыжую  грудь  под  рубашкой,  явился  Родион  затабуретом.  Увидев искомый предмет,  но, не долго думая, сел нанего, тяжело крякнул, громадной ладонью помял опущенное лицо и,по-видимому, собрался всхрапнуть.     -- Еще не приехал? -- спросил Цинциннат.     Родион немедленно встал и вышел с табуретом.     Мрик -- мрак.     Оттого ли,  что со дня суда прошел некоторый цельный срок:две недели,  --  оттого ли, что приближение спасательных звуковсулило перемену в судьбе,  --  но в эту ночь Цинциннат мысленнозанимался тем,  что делал смотр часам,  проведенным в крепости.Невольно  уступая   соблазну  логического  развития,   невольно(осторожно, Цинциннат!) сковывая в цепь то, что было совершеннобезопасно  в  виде  отдельных,   неизвестно  куда  относившихсязвеньев,  он придавал смысл бессмысленному и жизнь неживому. Нафоне каменной темноты он  сейчас разрешал появляться освещеннымфигурам  всех  своих  обычных посетителей...  впервые,  впервыевоображение его  так  снисходило к  ним.  Появлялся  докучливыйсосед-арестантик,   с  наливным  личиком,  лоснящимся,  как  товосковое  яблоко,   которое  на  днях  приносил  балагур  зять;появлялся  адвокат,   подвижной,  поджарый,  высвобождающий  изрукавов  фрака  манжеты;  появлялся мрачный библиотекарь,  и  вчерном,  гладком парике дебелый Родриг Иванович,  и Эммочка,  ився Марфинькина семья,  и Родион,  и другие,  смутные сторожа исолдаты, -- и, вызывая их, -- пускай не веря в них, но все-такивызывая,  --  Цинциннат давал им  право на жизнь,  содержал их,питал  их  собой.  Ко  всему  этому  присоединилась ежеминутнаявозможность  возвращения  волнующего  стука,  действующая,  какразымчивое ожидание музыки,  --  так  что Цинциннат находился встранном,   трепетном,  опасном  состоянии,  --  и  с  каким-товозрастающим торжеством били далекие часы,  -- и вот, выходя измрака,  подавая друг  другу руки,  смыкались в  круг освещенныефигуры -- и, слегка напирая вбок, и кренясь, и тащась, начинали-- сперва  тугое,  влачащееся  --  круговое  движение,  котороепостепенно выправлялось,  легчало, ускорялось, и вот уже пошло,пошло,  --  и  чудовищные  тени  от  плеч  и  голов  пробегали,повторяясь,  все  шибче по  каменным сводам,  и  тот неизбежныйвесельчак,  который  в  хороводе высоко  поднимает ноги,  смешаостальных, более чопорных, отбрасывал на стены громадные черныеуглы своих безобразных колен.