Глава XIII

Ждал, ждал, и вот -- в мертвейший час ночи сызновазаработали звуки. Один в темноте, Цинциннат улыбнулся. Я вполнеготов допустить, что и они -- обман, но так в них верю сейчас,что их заражаю истиной. Были они еще тверже и точнее, чем прошлой ночью; не тяпалисослепу; как сомневаться в их приближающемся, поступательномдвижении? Скромность их! Ум! Таинственное, расчетливоеупрямство! Обыкновенной ли киркой или каким-нибудь чудаковатыморудием (из амальгамы негоднейшего вещества и всесильнойчеловеческой воли), -- но кто-то как-то -- это было ясно --пробивал себе ход. Стояла холодная ночь; серый, сальный отблеск луны, делясьна клетки, ложился по внутренней стенке оконной пади; всякрепость ощущалась, как налитая густым мраком снутри ивылощенная луной снаружи, с черными изломами теней, которыесползали по скалистым скатам и бесшумно рушились во рвы; да, --стояла бесстрастная, каменная ночь, -- но в ней, в глухом еелоне, подтачивая ее мощь, пробивалось нечто совершенно чуждоеее составу и строю. Или это старые, романтические бредни,Цинциннат? Он взял покорный стул и покрепче ударил им в пол, потомнесколько раз в стену, -- стараясь, хотя бы посредством ритма,придать стуку смысл. И действительно: пробивающийся сквозь ночьсначала стал, как бы соображая -- враждебны ли или нетвстречные стуки, -- и вдруг возобновил свою работу с такойликующей живостью звука, которая доказывала Цинциннату, что егоотклик понят. Он убедился, -- да, это именно к нему идут, его хотятспасти, -- и, продолжая постукивать в наиболее болезненныеместа камня, он вызывал -- в другом диапазоне и ключе --полнее, сложнее, слаще, -- повторение тех нехитрых ритмов,которые он предлагал. Он уже подумывал о том, как наладить азбуку, когдазаметил, что не месяц, а другой, непрошеный, свет разбавляетпотемки, -- и не успел он заметить это, как звуки втянулись.Напоследок довольно долго что-то сыпалось, но и это постепенносмолкло, -- и странно было представить себе, что так недавноночная тишь нарушалась жадной, жаркой, пронырливой жизнью,вплотную принюхивающейся и придавленным щипцом храпящей -- иснова роющей с остервенением, как пес, добирающийся до барсука. Через зыбкую дремоту он видел, как входил Родион, -- ибыло уже за полдень, когда совсем проснулся, -- и, как всегда,подумал прежде всего о том, что конец еще не сегодня, а ведьмогло быть и сегодня, как может и завтра быть, но завтра ещедалеко. Весь день он внимал гудению в ушах, уминая себе руки, тихоздороваясь с самим собой; ходил вокруг стола, где белелось всееще неотправленное письмо; а не то воображал опять мгновенный,захватывающий дух, -- как перерыв в этой жизни, -- взглядвчерашней гостьи или слушал про себя шорох Эммочки. Что ж, пейэту бурду надежды, мутную, сладкую жижу, надежды мои несбылись, я ведь думал, что хоть теперь, хоть тут, гдеодиночество в таком почете, оно распадется лишь надвое, на тебяи на меня, а не размножится, как оно размножилось -- шумно,мелко, нелепо, я даже не мог к тебе подойти, твой страшный отецедва не перешиб мне ноги клюкой, поэтому пишу, это -- последняяпопытка объяснить тебе, что происходит, Марфинька, сделайнеобычайное усилие и пойми, пускай сквозь туман, пускай уголкоммозга, но пойми, что происходит, Марфинька, пойми, что менябудут убивать, неужели так трудно, я у тебя не прошу долгихвдовьих воздыханий, траурных лилий, но молю тебя, мне так нужно-- сейчас, сегодня, -- чтобы ты, как дитя, испугалась, что вотсо мной хотят делать страшное, мерзкое, от чего тошнит, и такорешь посреди ночи, что даже когда уже слышишь няниноприближение, -- "тише, тише", -- все еще продолжаешь орать, воткак тебе должно страшно стать, Марфинька, даром что мало любишьменя, но ты должна понять хотя бы на мгновение, а потом можешьопять заснуть. Как мне расшевелить тебя? Ах, наша с тобой жизньбыла ужасна, ужасна, и не этим расшевелю, я очень старалсявначале, но ты знаешь -- темп был у нас разный, и я сразуотстал. Скажи мне, сколько рук мяло мякоть, которой обросла такщедро твоя твердая, гордая, горькая, маленькая душа? Да, снова,как привидение, я возвращаюсь к твоим первым изменам и, воя,гремя цепями, плыву сквозь них. Поцелуи, которые я подглядел.Поцелуи ваши, которые больше всего походили на какое-топитание, сосредоточенное, неопрятное и шумное. Или когда ты,жмурясь, пожирала прыщущий персик и потом, кончив, но ещеглотая, еще с полным ртом, канибалка, топырила пальцы, блуждалосоловелый взгляд, лоснились воспаленные губы, дрожалподбородок, весь в каплях мутного сока сползавших на оголеннуюгрудь, между тем как приап, питавший тебя, внезапноповорачивался с судорожным проклятием, согнутой спиной ко мне,вошедшему в комнату некстати. "Марфиньке всякие фруктыполезны", -- с какой-то сладко-хлюпающей сыростью в горлеговорила ты, собираясь вся в одну сырую, сладкую, проклятуюскладочку, -- и если я опять возвращаюсь ко всему этому, такдля того, чтобы отделаться, выделить из себя, очиститься, -- иеще для того, чтобы ты знала, чтобы ты знала... Что? Вероятно,я все-таки принимаю тебя за кого-то другого, -- думая, что тыпоймешь меня, -- как сумасшедший принимает зашедшихродственников за звезды, за логарифмы, за вислозадых гиен, --но еще есть безумцы -- те неуязвимы! -- которые принимают самисебя за безумцев, -- и тут замыкается круг. Марфинька, вкаком-то таком кругу мы с тобой вращаемся, -- о, если бы тымогла вырваться на миг, -- потом вернешься в него, обещаю тебе,многого от тебя не требуется, но на миг вырвись и пойми, чтоменя убивают, что мы окружены куклами и что ты кукла сама. Я незнаю, почему так мучился твоими изменами, то есть, вернее, я-тосам знаю почему, но не знаю тех слов, которые следовало быподобрать, чтобы ты поняла, почему я так мучился. Нет этих словв том малом размере, который ты употребляешь для своихежедневных нужд. Но все-таки я опять попытаюсь: "меня убивают!"-- так, все разом, еще: "меня убивают!" -- еще раз:"...убивают!" -- я хочу это так написать, чтобы ты зажала уши,-- свои тонкокожие, обезьяньи уши, которые ты прячешь подпрядями чудных женских волос, -- но я их знаю, я их вижу, я ихщиплю, холодненькие, мну их в своих беспокойных пальцах, чтобыкак-нибудь их согреть, оживить, очеловечить, заставить услышатьменя. Марфинька, я хочу, чтобы ты настояла на новом свидании, иуж разумеется: приди одна, приди одна! Так называемая жизнькончена, передо мною только скользкая плаха, меня изловчилисьмои тюремщики довести до такого состояния, что почерк мой --видишь -- как пьяный, -- но, ничего, у меня хватит, Марфинька,силы на такой с тобой разговор, какого мы еще никогда не вели,потому-то так необходимо, чтобы ты еще раз пришла, и не думай,что это письмо -- подлог, это я пишу, Цинциннат, это плачу я,Цинциннат, который собственно ходил вокруг стола, а потом,когда Родион принес ему обед, сказал: -- Вот это письмо. Вот это письмо я вас попрошу... Тутадрес... -- Вы бы лучше научились, как другие, вязать, -- проворчалРодион, -- и связали бы мне шарфик. Писатель! Ведь только чтовидались -- с женкой-то. -- Попробую все-таки спросить, -- сказал Цинциннат. --Есть ли тут, кроме меня и этого довольно навязчивого Пьера,какие-нибудь еще заключенные? Родион побагровел, но смолчал. -- А мужик еще не приехал? -- спросил Цинциннат. Родион собрался свирепо захлопнуть уже визжавшую дверь,но, как и вчера, -- липко шлепая сафьяновыми туфлями, дрыгаяполосатыми телесами, держа в руках шахматы, карты, бильбокэ... -- Симпатичному Родиону мое нижайшее, -- тоненьким голосомпроизнес м-сье Пьер и, не меняя шага, дрыгая, шлепая, вошел вкамеру. -- Я вижу, -- сказал он, садясь, -- что симпатяга понес отвас письмо. Верно, то, которое вчера лежало тут на столе? Ксупруге? Нет, нет -- простая дедукция, я не читаю чужих писем,хотя, правда, оно лежало весьма на виду, пока мы в якорекрезались. Хотите нынче в шахматы? Он разложил шерстяную шашечницу и пухлой рукой совзведенным мизинцем расставил фигуры, прочно сделанные -- постарому арестантскому рецепту -- из хлебного мякиша, которомукамень мог позавидовать. -- Сам я холост, но я понимаю, конечно... Вперед. Я этобыстро... Хорошие игроки никогда много не думают. Вперед. Вашусупругу я мельком видал -- ядреная бабенка, что и говорить, --шея больно хороша, люблю... Э, стойте. Это я маху дал,разрешите переиграть. Так-то будет правильнее. Я большойлюбитель женщин, а уж меня как они любят, подлые, прямо неповерите. Вот вы писали вашей супруге о ее там глазках, губках.Недавно, знаете, я имел -- Почему же я не могу съесть? Ах, вотчто. Прытко, прытко. Ну, ладно, -- ушел. Недавно я имел половоеобщение с исключительно здоровой и роскошной особой. Какоеполучаешь удовольствие, когда крупная брюнетка... Это что же?Вот тебе раз. Вы должны предупреждать, так не годится. Давайте,сыграю иначе. Так-с. Да, роскошная, страстная -- а я, знаете,сам с усам, обладаю такой пружиной, что -- ух! Вообще говоря,из многочисленных соблазнов жизни, которые, как бы играя, новместе с тем очень серьезно, собираюсь постепенно представитьвашему вниманию, соблазн любви... -- Нет, погодите, я еще нерешил, пойду ли так. Да, пойду. Как -- мат? Почему -- мат? Сюда-- не могу, сюда -- не могу, сюда... Тоже не могу. Позвольте,как же раньше стояло? Нет, еще раньше. Ну, вот это другое дело.Зевок. Пошел так. Да, -- красная роза в зубах, черные ажурныечулки по сии места и больше ни-че-го, -- это я понимаю, этовысшее... а теперь вместо восторгов любви -- сырой камень,ржавое железо, а впереди... сами знаете, что впереди. Незаметил. А если так? Так лучше. Партия все равно -- моя, выделаете ошибку за ошибкой. Пускай она изменяла вам, но ведь ивы держали ее в своих объятиях. Когда ко мне обращаются засоветами, я всегда говорю: господа, побольше изобретательности.Ничего нет приятнее, например, чем окружиться зеркалами исмотреть, как там кипит работа, -- замечательно! А вот этововсе не замечательно. Я, честное слово, думал, что пошел несюда, а сюда. Так что вы не могли... Назад, пожалуйста. Я люблюпри этом курить сигару и говорить о незначительных вещах, ичтобы она тоже говорила, -- ничего не поделаешь, известнаяразвратность... Да, -- тяжко, страшно и обидно сказать всемуэтому "прости" -- и думать, что другие, такие же молодые исочные, будут продолжать работать, работать... эх! не знаю, каквы, но я в смысле ласок обожаю то, что у нас, у борцов, зоветсямакароны: шлеп ее по шее, и чем плотнее мяса... Во-первых, могусъесть, во-вторых, могу просто уйти; ну, так. Постойте,постойте, я все-таки еще подумаю. Какой был последний ход?Поставьте обратно и дайте подумать. Вздор, никакого мата нет.Вы, по-моему, тут что-то, извините, смошенничали, вот этостояло тут или тут, а не тут, я абсолютно уверен. Ну,поставьте, поставьте... Он как бы нечаянно сбил несколько фигур и, не удержавшись,со стоном, смешал остальные. Цинциннат сидел, облокотясь наодну руку; задумчиво копал коня, который в области шеи был,казалось, не прочь вернуться в ту хлебную стихию, откуда вышел(*16). -- В другую игру, в другую игру, в шахматы вы не умеете,-- суетливо закричал м-сье Пьер и развернул ярко раскрашеннуюдоску для игры в гуся. Бросил кости -- и сразу поднялся с трех на двадцать семь,-- но потом пришлось спуститься опять, -- зато с двадцати двухна сорок шесть взвился Цинциннат. Игра тянулась долго. М-сьеПьер наливался малиной, топал, злился, лез за костями под столи вылезал оттуда, держа их на ладони и клянясь, что именно такони лежали на полу. -- Почему от вас так пахнет? -- спросил Цинциннат совздохом. Толстенькое лицо м-сье Пьера исказилось принужденнойулыбкой. -- Это у нас в семье, -- пояснил он с достоинством, --ноги немножко потеют. Пробовал квасцами, но ничего не берет.Должен сказать, что, хотя страдаю этим с детства и хотя ковсякому страданию принято относиться с уважением, еще никтоникогда так бестактно... -- Я дышать не могу, -- сказал Цинциннат.