Глава XII

Он проснулся от глухого постукивания, свербежа, что-тогде-то осыпалось. Так, уснув с вечера здоровым, просыпаешься заполночь в жару. Он довольно долго слушал эти звуки -- туруп,туруп, тэк, тэк, тэк, -- без мысли об их значении, а простотак, -- потому что они разбудили его, и потому что слуху ничегодругого не оставалось делать. Турупт, стук, скребет,сыпь-сыпь-сыпь-сыпь. Где? Справа? Слева? Цинциннат приподнялся. Он слушал, -- вся голова обратилась в слух, все тело втугое сердце; он слушал и уже со смыслом разбирался в некоторыхпризнаках: слабый настой темноты в камере... темное осело надно... За решеткой окна -- серый полусвет: значит -- три,половина четвертого... Замерзшие сторожа спят... Звуки идутоткуда-то снизу, -- нет, пожалуй, сверху, нет, все-таки снизу,-- точно за спиной, на уровне пола, скребется железными когтямибольшая мышь. Особенно волновала Цинцинната сосредоточенная уверенностьзвуков, настойчивая серьезность, с которой они преследовали втишине крепостной ночи -- быть может, еще далекую, -- нонесомненно достижимую цель. Сдерживая дыхание, он, с призрачнойлегкостью, как лист папиросной бумаги, соскользнул... и нацыпочках, по липкому, цепкому... к тому углу, откуда, какбудто... как будто... но, подойдя, понял, что ошибся, -- стукбыл правее и выше; он двинулся -- и опять спутался, попавшисьна том слуховом обмане, когда звук, проходя голову наискось,второпях обслуживался не тем ухом. Неловко переступив, Цинциннат задел поднос, стоявший устены на полу: "Цинциннат!" -- сказал поднос укоризненно, -- итогда стук приостановился с резкой внезапностью, в которой быладля слушателя отраднейшая разумность -- и, неподвижно стоя устены, большим пальцем ноги придавливая ложечку на подносе исклонив отверстую, полую голову, Цинциннат чувствовал, чтонеизвестный копальщик тоже стынет и слушает, как и он. Полминуты спустя, тише, сдержаннее, но еще выразительнее,еще умнее, возобновились звуки. Поворачиваясь и медленносдвигая ступню с цинка, Цинциннат попробовал снова определитьих положение: справа, ежели стать лицом к двери, -- да, справа,-- и во всяком случае еще далеко... вот все, что после долгогоприслушивания ему удалось заключить. Двинувшись, наконец,обратно к койке, за туфлями, -- а то босиком становилосьневмочь, -- он в тумане вспугнул громконогий стул, никогда неночевавший на том же месте, -- и опять звуки оборвались, -- насей раз окончательно, то есть, может быть, они бы ипродолжались после осторожного перерыва, но утро уже входило всилу, и Цинциннат видел -- глазами привычного представления, --как на своем табурете в коридоре, весь дымясь от сырости иразевая ярко-красный рот, потягивался Родион. Все утро Цинциннат прислушивался да прикидывал, чем бы икак изъявить свое отношение к звукам в случае их повторения. Надворе разыгралась -- просто, но со вкусом поставленная --летняя гроза, в камере было темно, как вечером, слышался гром,то крупный, круглый, то колкий, трескучий, и молния внеожиданных местах печатала отражение решетки. В полдень явилсяРодриг Иванович. -- К вам пришли, -- сказал он, -- но я сперва хотелузнать... -- Кто? -- спросил Цинциннат, одновременно подумав: толькобы не теперь... (то есть только бы не теперь возобновилсястук). -- Видите ли, какая штукенция, -- сказал директор, -- я неуверен, желаете ли вы... Дело в том, что это ваша мать, --votre mere, parait-il [*].

---------------------------------------------------------- [*] как кажется, ваша мать (франц.). ----------------------------------------------------------

-- Мать? -- переспросил Цинциннат. -- Ну да, -- мать, мамаша, мамахен, -- словом, женщина,родившая вас. Принять? Решайте скорее. -- ...Видал всего раз в жизни, -- сказал Цинциннат, -- и,право, никаких чувств... нет, нет, не стоит, не надо, это ни кчему. -- Как хотите, -- сказал директор и вышел. Через минуту, любезно воркуя, он ввел маленькую, в черноммакинтоше, Цецилию Ц. -- Я вас оставлю вдвоем, -- добавил он добродушно, -- хотяэто против наших правил, но бывают положения... исключения...мать и сын... преклоняюсь... Exit [*] (*15), пятясь, как придворный.

---------------------------------------------------------- [*] Вышел (лат.). ----------------------------------------------------------

В блестящем, черном своем макинтоше и в такой женепромокаемой шляпе с опущенными полями (придававших ей что-тоштормово-рыбачье), Цецилия Ц. осталась стоять посреди камеры,ясным взором глядя на сына; расстегнулась; шумно втянуласопельку и сказала скорым, дробным своим говорком: -- Грозница, грязища, думала, никогда не долезу, навстречупо дороге потоки, потопы... -- Садитесь, -- сказал Цинциннат, -- не стойте так. -- Что-что, а у вас тут тихо, -- продолжала она, всепотягивая носом и крепко, как теркой, проводя пальцем под ним,так что его розовый кончик морщился и вилял. -- Одно можносказать, -- тихо и довольно чисто. У нас, между прочим, вприюте нету отдельных палат такого размера. Ах, постель, --миленький мой, -- в каком у вас виде постель! Она плюхнула свой профессиональный саквояжик, проворностянула черные нитяные перчатки с маленьких подвижных рук -- и,низко наклонившись над койкой, принялась стелить, стелясь какбы сама, постель наново. Черная спина с тюленьим глянцем,поясок, заштопанные чулки. -- Вот так-то лучше, -- сказала она, разогнувшись, -- изатем, на мгновение подбоченясь, покосилась на загроможденныйкнигами стол. Она была моложава, и все ее черты подавали примерцинциннатовым, по-своему следовавшим им; Цинциннат сам смутночувствовал это сходство, смотря на ее востроносое личико, напокатый блеск прозрачных глаз. Посредине довольно открытойгруди краснелся от душки вниз треугольник веснушчатого загара,-- но, вообще, кожа была все та же, из которой некогда выкроенбыл отрезок, пошедший на Цинцинната, -- бледная, тонкая, внебесного цвета прожилках. -- Ай-я-яй, тут следовало бы... -- пролепетала он ибыстро, как все, что делала, взялась за книги, складывая ихкучками. Мимоходом заинтересовавшись картинкой в раскрытомжурнале, она достала из кармана макинтоша бобовидный футляр, иопустив углы рта, надела пенсне. -- Двадцать шестой год, --проговорила она, усмехнувшись, -- какая старина, просто неверится. (...две фотографии: на одной белозубый президент навокзале в Манчестере пожимает руку умащенной летами правнучкепоследнего изобретателя; на другой -- двуглавый теленок,родившийся в деревне на Дунае...) Она беспричинно вздохнула, отодвинула книжку, столкнулакарандаш, не успела поймать и произнесла: упс! -- Оставьте, -- сказал Цинциннат, -- тут не может бытьбеспорядка, тут может быть только перемещение. -- Вот -- я вам принесла (вытянула, вытягивая и подкладку,фунтик из кармана пальто). Вот. Конфеток. Сосите на здоровьице. Села и надула щеки. -- Лезла, долезла и устала, -- сказала она, нарочитопыхтя, а потом застыла, глядя со смутным вожделением на паутинувверху. -- Зачем вы пришли? -- спросил Цинциннат, шагая по камере.-- Ни вам этого не нужно, ни мне. Зачем? Ведь это дурно инеинтересно. Я же отлично вижу, что вы такая же пародия, каквсе, как все. И если меня угощают такой ловкой пародией намать... Но представьте себе, например, что я возложил надеждуна какой-нибудь далекий звук, как же мне верить в него, еслидаже вы обман. Вы бы еще сказали: гостинцев. И почему у васмакинтош мокрый, а башмачки сухие, -- ведь это небрежность.Передайте бутафору. Она -- поспешно и виновато: -- Да я же была в калошах, внизу в канцелярии оставила,честное слово... -- Ах, полно, полно. Только не пускайтесь в объяснения.Играйте свою роль, -- побольше лепета, побольше беспечности, --и ничего, -- сойдет. -- Я пришла, потому что я ваша мать, -- проговорила онатихо, и Цинциннат рассмеялся: -- Нет, нет, не сбивайтесь на фарс. Помните, что тутдрама. Смешное смешным -- но все-таки не следует слишкомудаляться от вокзала: драма может уйти. Вы бы лучше... да, вотчто, повторите мне, пожалуй, предание о моем отце. Неужели онтак-таки исчез в темноте ночи, и вы никогда не узнали, ни ктоон, ни откуда -- это странно... -- Только голос, -- лица я не видела, -- ответила она всетак же тихо. -- Во, во, подыгрывайте мне, я думаю, мы его сделаемстранником, беглым матросом, -- с тоской продолжал Цинциннат,прищелкивая пальцами и шагая, шагая: -- или лесным разбойником,гастролирующем в парке. Или загулявшим ремесленником,плотником... Ну, скорей, придумайте что-нибудь. -- Вы не понимаете, -- воскликнула она, -- (в волнениивстала и тотчас села опять), -- да, я не знаю, кто он был, --бродяга, беглец, да, все возможно... Но как это вы непонимаете... да, -- был праздник, было в парке темно, и я быладевчонкой, -- но ведь не в том дело. Ведь обмануться нельзя!Человек, который сжигается живьем, знает небось, что он некупается у нас в Стропи. То есть я хочу сказать: нельзя, нельзяошибиться... Ах, как же вы не понимаете! -- Чего не понимаю? -- Ах, Цинциннат, он -- тоже... -- Что -- тоже? -- Он тоже, как вы, Цинциннат... Она совсем опустила лицо, уронила пенсне в горсточку. Пауза. -- Откуда вам это известно, -- хмуро спросил Цинциннат, --как это можно так сразу заметить... -- Больше вам ничего не скажу, -- произнесла она, неподнимая глаз. Цинциннат сел на койку и задумался. Его мать высморкаласьс необыкновенным медным звуком, которого трудно было ожидать оттакой маленькой женщины, и посмотрела наверх на впадину окна.Небо, видимо, прояснилось, чувствовалось близкое присутствиесиневы, солнце провело по стене свою полоску, то бледненькую,то разгоравшуюся опять. -- Сейчас васильки во ржи, -- быстро заговорила она, -- ивсе так чудно, облака бегут, все так беспокойно и светло. Яживу далеко отсюда, в Докторском, -- и когда приезжаю к вам вгород, когда еду полями, в старом шарабанчике, и вижу, какблестит Стропь, и вижу этот холм с крепостью и все, -- мневсегда кажется, что повторяется, повторяется какая-тозамечательная история, которую все не успеваю или не умеюпонять, -- и все ж таки кто-то мне ее повторяет -- с такимтерпением! Я работаю целый день в нашем приюте, мне всетрын-трава, у меня любовники, я обожаю ледяной лимонад, нобросила курить, потому что расширение аорты, -- и вот я сижу увас, -- я сижу у вас и не знаю, почему сижу, и почему реву, ипочему это рассказываю, и мне теперь будет жарко переть вниз вэтом пальто и шерстяном платье, солнце будет совершенно бешеноепосле такой грозы... -- Нет, вы все-таки только пародия, -- прошепталЦинциннат. Она вопросительно улыбнулась. -- Как этот паук, как эта решетка, как этот бой часов, --прошептал Цинциннат. -- Вот как, -- сказала она и снова высморкалась. -- Да, вот, значит, как, -- повторила она. Оба молчали, не глядя друг на друга, между тем как сбессмысленной гулкостью били часы. -- Вы обратите внимание, когда выйдете, -- сказалЦинциннат, -- на часы в коридоре. Это -- пустой циферблат, нозато каждые полчаса сторож смывает старую стрелку и малюетновую, -- вот так и живешь по крашенному времени, а звонпроизводит часовой, почему он так и зовется. -- А вы не шутите, -- сказала Цецилия Ц., -- бывают,знаете, удивительные уловки. Вот я помню: когда была ребенком,в моде были, -- ах, не только у ребят, но и у взрослых, --такие штуки, назывались "нетки", -- и к ним полагалось, значит,особое зеркало, мало что кривое -- абсолютно искаженное, ничегонельзя понять, провалы, путаница, все скользит в глазах, но егокривизна была неспроста, а как раз так пригнана... Или, скорее,к его кривизне были так подобраны... Нет, постойте, я плохообъясняю. Одним словом, у вас было такое вот дикое зеркало ицелая коллекция разных неток, то есть абсолютно нелепыхпредметов: всякие такие бесформенные, пестрые, в дырках, впятнах, рябые, шишковатые штуки, вроде каких-то ископаемых, --но зеркало, которое обыкновенные предметы абсолютно искажало,теперь, значит, получало настоящую пищу, то есть, когда вытакой непонятный и уродливый предмет ставили так, что онотражался в непонятном и уродливом зеркале, получалосьзамечательно; нет на нет давало да, все восстанавливалось, всебыло хорошо, -- и вот из бесформенной пестряди получался взеркале чудный стройный образ: цветы, корабль, фигура,какой-нибудь пейзаж. Можно было -- на заказ -- даже собственныйпортрет, то есть вам давали какую-то кошмарную кашу, а это ибыли вы, но ключ от вас был у зеркала. Ах, я помню, как быловесело и немного жутко -- вдруг ничего не получится! -- брать вруку вот такую новую непонятную нетку и приближать к зеркалу, ивидеть в нем, как твоя рука совершенно разлагается, но зато какбессмысленная нетка складывается в прелестную картину, ясную,ясную... -- Зачем вы все это мне рассказываете? -- спросилЦинциннат. Она молчала. -- Зачем все это? Неужели вам неизвестно, что на днях,завтра, может быть... Он вдруг заметил выражение глаз Цецилии Ц., -- мгновенное,о, мгновенное, -- но было так, словно проступило нечто,настоящее, несомненное (в этом мире, где все было подсомнением), словно завернулся краешек этой ужасной жизни, исверкнула на миг подкладка. Во взгляде матери Цинциннатвнезапно уловил ту последнюю, верную, все объясняющую и отовсего охраняющую точку, которую он и в себе умел нащупать. Очем именно вопила сейчас эта точка? О, неважно о чем, пускай --ужас, жалость... Но скажем лучше: она сама по себе, эта точка,выражала такую бурю истины, что душа Цинцинната не могла невзыграть. Мгновение накренилось и пронеслось. Цецилия Ц.встала, делая невероятный маленький жест, а именно расставляяруки с протянутыми указательными пальцами, как бы показываяразмер, -- длину, скажем, младенца... Потом сразу засуетилась,подняла с полу черный, толстенький, на таксичьих лапкахсаквояж, поправила клапан кармана. -- Ну вот, -- сказала она прежним лепечущим говорком, --посидела и пойду. Кушайте мои конфетки. Засиделась. Пойду, мнепора. -- О да, пора! -- с грозной веселостью грянул РодригИванович, широко отворяя дверь. Наклонив голову, она скользнула вон. Цинциннат, дрожа,шагнул было вперед... -- Не беспокойтесь, -- сказал директор, подняв ладонь, --эта акушерочка совершенно нам не опасна. Назад! -- Но я все-таки... -- начал Цинциннат. -- Арьер! -- заорал Родриг Иванович. Из глубины коридора, между тем, появилась плотнаяполосатая фигурка м-сье Пьера. Он шел, приятно улыбаясь издали,чуть сдерживая, однако, шаг, чуть бегая глазами, как люди,которые попадают на скандал, но не хотят это подчеркивать, инес шашечницу перед собой, ящичек, полишинеля под мышкой, ещечто-то... -- Гости были? -- вежливо справился он у Цинцинната, когдадиректор оставил их в камере одних. -- Матушка ваша? Так-с,так-с. А теперь я, бедненький, слабенький м-сье Пьер, пришелвас поразвлечь и сам поразвлечься. Смотрите, как он на вассмотрит. Поклонись дяде. Правда, уморительный? Ну, сиди прямо,тезка. А я принес вам еще много забавного. Хотите сперва вшахматы? Али в картишки? В якорек умеете? Знатная игра!Давайте, я вас научу!