Глава XI

Теперь газет в камеру не доставлялось: заметив, что из нихвырезается  все,  могущее  касаться  экзекуции,  Цинциннат  самотказался от них.  Утренний завтрак упростился: вместо шоколада-- хотя бы  слабого --  давали брандахлыст с  флотилией чаинок;гренков  же   было  не  раскусить.   Родион  не  скрывал,   чтообслуживание молчаливо-привередливого узника наскучило ему.     За всем этим он как бы нарочно возился в камере все дольшеи дольше.  Его жарко-рыжая бородища, бессмысленная синева глаз,кожаный фартук,  руки,  подобные клешням,  --  все это повторнослагалось в такое гнетущее,  нудное впечатление,  что Цинциннатотворачивался к стене, покуда происходила уборка.     Так  было  и  нынче,  --  и  только  возвращение стула,  сглубокими  следами  бульдожьих зубов  на  верхнем  крае  прямойспинки, послужило особой меткой для начала этого дня. Вместе состулом Родион принес от м-сье Пьера записку -- барашком завитойпочерк,   лепота  знаков  препинания,   подпись,  как  танец  спокрывалом.  В  шутливых и  ласковых словах сосед благодарил завчерашнюю дружескую беседу и  выражал надежду,  что  она вскореповторится.     "Позвольте вас заверить,  -- так кончалась записка, -- чтофизически  я  очень,   я  очень  силен  (дважды,   по  линейке,подчеркнуто),  и  если вы в  этом еще не убедились,  буду иметьчесть   как-нибудь  показать  вам   еще   некоторые  интересные(подчеркнуто)  примеры  ловкости  и  поразительного мускульногоразвития".     Затем три часа сряду,  с  незаметными провалами печальногооцепенения, Цинциннат, то пощипывая усы, то листая книгу, ходилпо камере.  Он теперь изучил ее досконально, -- знал ее гораздолучше, чем, скажем, комнату, где прожил много лет.     Со  стенами дело обстояло так:  их  было неизменно четыре;они были сплошь выкрашены в  желтый цвет;  но,  будучи в  тени,основной тон  казался  темно-гладким,  глинчатым,  что  ли,  посравнению с  тем  переменным местом,  где  дневало ярко-охряноеотражение окна:  тут,  на  свету,  были  отчетливо заметны  всепупырки  густой,  желтой  краски,  --  даже  волнистый  заворотбороздок  от  дружно  проехавшихся волосков кисти,  --  и  былазнакомая царапина,  до  которой этот драгоценный параллелограммсвета доходил в десять часов утра.     От дикого каменного пола поднимался ползучий, хватающий запятки  холодок;  недоразвитое,  злое,  маленькое эхо  обитало вкакой-то   части   слегка   вогнутого  потолка,   с   лампочкой(окруженной решеткой) посредине,  --  то  есть нет,  не  совсемпосредине: неправильность, мучительно раздражавшая глаз, -- и вэтом  смысле  не  менее  мучительна  была  неудавшаяся  попытказакрасить железную дверь.     Из трех представителей мебели --  койки,  стола,  стула --лишь  последний  мог  быть  передвигаем.  Передвигался и  паук.Вверху,  там,  где  начиналась пологая впадина окна,  упитанныйчерный зверек нашел  опорные точки для  первоклассной паутины стой  же  сметливостью,  которую выказывала Марфинька,  когда  внепригоднейшем с виду углу находила,  где и как развесить бельедля  сушки.  Сложив перед  собою лапы,  так  что  торчали врозьмохнатые локти,  он  круглыми карими глазами глядел на  руку  скарандашом, тянувшимся к нему, и начинал пятиться, не спуская снее глаз. Зато с большой охотой брал кончиками лап из громадныхпальцев Родиона муху или мотылька,  --  и вот сейчас, например,на   юго-западе  паутины  висело  сиротливое  бабочкино  крыло,румяное,  с шелковистой тенью и с синими ромбиками по зубчатомукраю. Оно едва-едва шевелилось на тонком сквозняке.     Надписи  на   стенах  были  теперь  замазаны.   Исчезло  ирасписание правил.  Унесен  был  --  а  может  быть,  разбит --классический кувшин с  темной пещерной водой  на  гулком донце.Голо,  грозно и  холодно было в  этом помещении,  где  свойство"тюремности"   подавлялось   бесстрастием   --    канцелярской,больничной или какой-то другой --  комнаты для ожидающих, когдадело уже к  вечеру,  и слышно только жужжание в ушах...  причемужас этого ожидания был как-то сопряжен с неправильно найденнымцентром потолка.     На  столе,  покрытом с  некоторых пор  клетчатой клеенкой,лежали,   в   сапожно-черных  переплетах,   библиотечные  томы.Карандаш,  утративший стройность и сильно искусанный,  покоилсяна мельницей сложенных,  стремительно исписанных листах. Тут жевалялось  письмо  к   Марфиньке,   оконченное  Цинциннатом  ещенакануне,  то  есть в  день после свидания;  но  он  все не могрешиться отослать его,  а  потому дал  ему  полежать,  точно отсамого  предмета  ждал  того  созревания,   которого  никак  недостигала безвольная, нуждавшаяся в другом климате, мысль.     Речь  будет  сейчас  о  драгоценности  Цинцинната;  о  егоплотской неполноте;  о  том,  что  главная его часть находиласьсовсем  в  другом  месте,  а  тут,  недоумевая,  блуждала  лишьнезначительная  доля  его,   --   Цинциннат  бедный,   смутный,Цинциннат сравнительно глупый,  -- как бываешь во сне доверчив,слаб и глуп.  Но и во сне --  все равно, все равно -- настоящаяего жизнь слишком сквозила.     Прозрачно побелевшее лицо Цинцинната,  с  пушком на впалыхщеках  и  усами такой нежности волосяной субстанции,  что  это,казалось,  растрепавшийся над губой солнечный свет; небольшое иеще  молодое,  невзирая на  все терзания,  лицо Цинцинната,  соскользящими,  непостоянного оттенка, слегка как бы призрачными,глазами,   --   было  по  выражению  своему  совершенно  у  наснедопустимо,  --  особенно теперь,  когда он  перестал таиться.Открытая  сорочка,   распахивающийся  черный  халатик,  слишкомбольшие туфли на тонких ногах, философская ермолка на макушке илегкое шевеление (откуда-то все-таки был сквозняк!)  прозрачныхволос на  висках --  дополняли этот образ,  всю  непристойностькоторого трудно словами выразить, -- она складывалась из тысячиедва приметных,  пересекающихся мелочей,  из  светлых очертанийкак бы не совсем дорисованных, но мастером из мастеров тронутыхгуб,  из порхающего движения пустых,  еще не подтушеванных рук,из разбегающихся и  сходящихся вновь лучей в  дышащих глазах...но  и   это  все  разобранное  и  рассмотренное  еще  не  моглоистолковать Цинцинната:  это  было  так,  словно одной сторонойсвоего существа он неуловимо переходил в другую плоскость,  каквся сложность древесной листвы переходит из тени в  блеск,  такчто  не  разберешь,  где начинается погружение в  трепет другойстихии.   Казалось,   что  вот-вот,  в  своем  передвижении  поограниченному пространству кое-как выдуманной камеры, Цинциннаттак ступит, что естественно и без усилия проскользнет за кулисувоздуха,  в какую-то воздушную световую щель, -- и уйдет туда стой же непринужденной гладкостью, с какой передвигается по всемпредметам и  вдруг уходит как бы за воздух,  в  другую глубину,бегущий отблеск поворачиваемого зеркала.  При  этом все  в  немдышало тонкой,  сонной, -- но в сущности необыкновенно сильной,горячей  и  своебытной  жизнью:  голубые,  как  самое  голубое,пульсировали жилки,  чистая,  хрустальная слюна увлажняла губы,трепетала  кожа  на  щеках,  на  лбу,  окаймленном раствореннымсветом...  и так это все дразнило, что наблюдателю хотелось тутже разъять,  искромсать, изничтожить нагло ускользающую плоть ивсе  то,  что  подразумевалось ею,  что  невнятно  выражала онасобой, все то невозможное, вольное, ослепительное, -- довольно,довольно,  --  не ходи больше,  ляг на койку,  Цинциннат,  так,чтобы  не  возбуждать,   не  раздражать,  --  и  действительно,почувствовав  хищный  порыв  взгляда  сквозь  дверь,  Цинциннатложился или садился за стол, раскрывал книгу.     Книги,  черневшие на  столе,  были вот  какие:  во-первых,современный роман, который Цинциннат в бытность свою на свободепрочитать не  удосужился;  во-вторых,  одна из  тех  без  числаиздаваемых хрестоматий,  в  которых собраны сжатые  переделки ивыдержки из древней литературы; в-третьих, переплетенные номерастарого журнала;  в-четвертых, -- несколько потрепанных томиковплотненького труда на непонятном языке,  принесенных по ошибке,-- он этого не заказывал.     Роман  был  знаменитый "Quercus" [*]  (*13),  и  Цинциннатпрочел из него уже добрую треть:  около тысячи страниц.  Героемромана был дуб.  Роман был биографией дуба.  Там, где Цинциннатостановился, дубу шел третий век; простой расчет показывал, чток   концу  книги  он   достигнет  по   крайней  мере   возрасташестисотлетнего.

     ----------------------------------------------------------     [*] Дуб (лат.).     ----------------------------------------------------------

     Идея  романа  считалась  вершиной  современного  мышления.Пользуясь постепенным развитием дерева (одиноко и мощно росшегоу  спуска в горный дол,  где вечно шумели воды),  автор чередойразворачивал все те исторические события,  -- или тени событий,-- коих  дуб  мог  быть свидетелем;  то  это  был  диалог междувоинами, сошедшими с коней -- изабелловой масти и в яблоках, --дабы отдохнуть под свежей сенью благородной листвы;  то  привилразбойников и  песнь простоволосой беглянки;  то  --  под синимзигзагом  грозы  поспешный  проезд  вельможи,  спасающегося  отцарского гнева;  то на плаще труп,  как будто еще трепещущий --от  движения лиственной тени;  то --  мимолетная драма в  средепоселян.  Был в полторы страницы параграф,  в котором все слованачинались на п.     Автор,  казалось, сидит со своим аппаратом где-то в вышнихветвях  Quercus'a --  высматривая и  ловя  добычу.  Приходили иуходили  различные  образы  жизни,  на  миг  задерживаясь средизеленых   бликов.   Естественные  же   промежутки   бездействиязаполнялись учеными  описаниями самого  дуба,  с  точки  зрениядендрологии,  орнитологии,  колеоптерологии,  мифологии, -- илиописаниями популярными, с участием народного юмора. Приводился,между  прочим,  подробный список всех  вензелей на  коре  с  ихтолкованием.  Наконец  немало  внимания  уделялось музыке  вод,палитре зорь и поведению погоды.     Цинциннат   почитал,   отложил.   Это   произведение  былобесспорно лучшее,  что  создало его  время,  --  однако  же  онодолевал  страницы  с  тоской,  беспрестанно  потопляя  повестьволной собственной мысли:  на  что  мне  это  далекое,  ложное,мертвое,   --   мне,   готовящемуся  умереть?  Или  же  начиналпредставлять себе,  как  автор,  человек еще молодой,  живущий,говорят,  на острове в Северном,  что ли, море (*14), сам будетумирать,  --  и это было как-то смешно, -- что вот когда-нибудьнепременно  умрет  автор,   --   а  смешно  было  потому,   чтоединственным тут настоящим, реально несомненным была всего лишьсмерть, -- неизбежность физической смерти автора.     Свет менял место на стене.  Являлся Родион с  тем,  что онназывал  фриштык.  Опять  бабочкино крыло  скользило у  него  впальцах, оставляя на них цветную пудру.     -- Неужели он  все еще не приехал?  --  спросил Цинциннат,задавая уже не  впервые этот вопрос,  сильно сердивший Родиона,который и теперь не ответил ничего.     -- А свидания больше не дадут? -- спросил Цинциннат.     В  ожидании  обычной  изжоги,   он  прилег  на  койку,  и,повернувшись к  стене,  долго-долго помогал образоваться на нейрисункам,  покладисто  составлявшимся из  бугорков  лоснившейсякраски и  кругленьких их теней;  находил,  например,  крохотныйпрофиль с  большим мышьим  ухом;  потом  терял  и  уже  не  могвосстановить. От этой вохры тянуло могилой, она была прыщевата,ужасна,  но  все-таки  взгляд  продолжал выбирать и  соображатьнужные пупырьки, -- так недоставало, так жаждалось хотя бы едванамеченных  человеческих  черт.   Наконец  он  повернулся,  легнавзничь и с тем же вниманием стал рассматривать тени и трещинына потолке.     "А  в  общем,  они,  кажется,  доконали меня,  --  подумалЦинциннат.  --  Я  так  размяк,  что  это  можно  будет сделатьфруктовым ножом".     Несколько времени он сидел на краю койки, зажав руки междуколенями,   сутулясь.  Испустив  дрожащий  вздох,  пошел  сновабродить.  Интересно,  все-таки,  на  каком это  языке.  Мелкий,густой, узористый набор, с какими-то точками и живчиками внутрисерпчатых букв,  был,  пожалуй,  восточный, -- напоминал чем-тонадписи на  музейных кинжалах.  Томики такие старые,  пасмурныестранички... иная в желтых подтеках...     Часы пробили семь, и вскоре явился Родион с обедом.     -- Он, наверное, еще не приехал? -- спросил Цинциннат.     Родион было ушел, но на пороге обернулся:     -- Стыд  и  срам,   --   проговорил  он,   всхлипнув,   --денно-нощно груши околачиваете...  кормишь вас тут, холишь, самна  ногах не  стоишь,  а  вы только и  знаете,  что с  неумнымивопросами лезть. Тьфу, бессовестный...     Время,  ровно  жужжа,  продолжало течь.  В  камере  воздухпотемнел,  и,  когда он уже был совсем слепой и вялый, деловитозажегся  свет  посредине потолка,  --  нет,  как  раз-то  и  непосредине, -- мучительное напоминание. Цинциннат разделся и легв  постель с Quercus'om.  Автор уже добирался до цивилизованныхэпох,  -- судя по разговору трех веселых путников, Тита, Пуда иВечного Жида,  тянувших из  фляжек вино на  прохладном мху  подчерным вечерним дубом.     -- Неужели  никто  не  спасет?  --  вдруг  громко  спросилЦинциннат и присел на постели (руки бедняка, показывающего, чтоу него ничего нет).     -- Неужто  никто,   --   повторил  Цинциннат,   глядя   набеспощадную желтизну стен и все так же держа пустые ладони.     Сквозняк обратился в дубравное дуновение. Упал, подпрыгнули покатился по одеялу сорвавшийся с дремучих теней, разросшихсянаверху,  крупный,  вдвое  крупнее,  чем  в  натуре,  на  славувыкрашенный  в  блестящий  желтоватый  цвет,  отполированный  иплотно, как яйцо, сидевший в своей пробковой чашке, бутафорскийжелудь.