Глава X

  -- Когда волчонок ближе познакомится с моими взглядами, онперестанет меня дичиться. Кое-что, впрочем, уже достигнуто, и ясердечно этому рад,  --  говорил м-сье Пьер,  сидя,  по  своемуобыкновению,  бочком  к  столу,  с  плотно  скрещенными жирнымиляжками,  и  беря  одной  рукой беззвучные аккорды на  клеенкойпокрытом столе. Цинциннат, подпирая голову, лежал на койке.     -- Мы сейчас одни,  а на дворе дождь,  --  продолжал м-сьеПьер.  --  Такая погода благоприятствует задушевным шушуканиям.Давайте раз навсегда выясним...  У  меня создалось впечатление,что вас удивляет,  даже коробит, отношение нашего начальства комне;  выходит так, будто я на положении особом, -- нет, нет, невозражайте,   --  давайте  уж  начистоту,  коли  на  то  пошло.Позвольте же мне сказать вам две вещи.  Вы знаете нашего милогодиректора (кстати:  волчонок к нему не совсем справедлив, но обэтом после...), вы знаете, как он впечатлителен, как пылок, какувлекается всякой новинкой, -- думаю, что и вами он увлекался впервые  дни,  --  так  что  пассия,  которой он  теперь ко  мневоспылал,  не  должна вас смущать.  Не будем так ревнивы,  другмой. Во-первых, как это ни странно, но, по-видимому, вам до сихпор неизвестно,  за что я угодил сюда,  --  а вот,  когда я вамскажу, вы многое поймете. Простите, -- что это у вас на шее, --вот тут, тут, -- да, тут.     -- Где?  --  машинально спросил  Цинциннат,  ощупывая себешейные позвонки.     М-сье Пьер подошел к нему и сел на край койки.     -- Вот тут,  --  сказал он,  --  но я  теперь вижу --  этопросто тень так падала.  Мне показалось --  какая-то  маленькаяопухоль. Вы что-то неловко двигаете головой. Болит? Простудили?     -- Ах, не приставайте ко мне, прошу вас, -- скорбно сказалЦинциннат.     -- Нет,  постойте.  У меня руки чистые,  позвольте мне тутпрощупать. Как будто все-таки... Вот тут не болит? А тут?     Маленькой,   но   мускулистой  рукой   он   быстро  трогалЦинцинната  за  шею,  внимательно  осматривая  ее  и  с  легкимприсвистом дыша через нос.     -- Нет,  ничего.  Все у вас в исправности,  --  сказал он,наконец отодвигаясь и  хлопая пациента по загривку.  --  Толькоужасно она у  вас тоненькая,  --  но так все нормально,  а  то,знаете,  иногда случается...  Покажите язык.  Язык  --  зеркаложелудка.  Накройтесь,  накройтесь,  тут  прохладно.  О  чем  мыбеседовали? Напомните мне?     -- Если вы  бы действительно желали мне блага,  --  сказалЦинциннат, -- то оставили бы меня в покое. Уйдите, прошу вас.     -- Неужели вы  не  хотите меня  выслушать,  --  возразил сулыбкой  м-сье  Пьер,   --  неужели  вы  так  упрямо  верите  внепогрешимость своих выводов,  --  неизвестных мне вдобавок, --заметьте это, неизвестных.     Цинциннат молчал, пригорюнившись.     -- Так    позвольте    рассказать,    --    с    некотороюторжественностью продолжал м-сье Пьер, -- какого рода совершеномною преступление.  Меня обвинили,  -- справедливо или нет, этодругой вопрос, -- меня обвинили... В чем же, как вы полагаете?     -- Да  уж  скажите,   --   проговорил  с   вялой  усмешкойЦинциннат.     -- Вы  будете потрясены.  Меня обвинили в  попытке...  Ах,неблагодарный,  недоверчивый друг...  Меня  обвинили в  попыткепомочь вам бежать отсюда.     -- Это правда? -- спросил Цинциннат.     -- Я никогда не лгу,  -- внушительно сказал м-сье Пьер. --Может быть,  нужно иногда лгать -- это другое дело, -- и, можетбыть, такая щепетильная правдивость глупа и не приносит в концеконцов никакой пользы,  -- допустим. Но факт остается фактом: яникогда не лгу.  Сюда,  голубчик мой,  я попал из-за вас.  Менявзяли ночью... Где? Скажем, в Вышнеграде. Да, -- я вышнеградец.Солеломни,  плодовые сады.  Если  вы  когда-нибудь  пожелали быприехать меня  навестить,  угощу  вас  нашими  вышнями,  --  неотвечаю за каламбур,  -- так у нас в городском гербе. Там -- нев гербе, а в остроге -- ваш покорный слуга просидел трое суток.Затем экстренный суд. Затем -- перевели сюда.     -- Вы, значит, хотели меня спасти... -- задумчиво произнесЦинциннат.     -- Хотел я  или  не  хотел --  мое  дело,  друг сердечный,таракан запечный.  Во всяком случае,  меня в этом обвинили,  --доносчики,  знаете,  все публика молодая,  горячая,  и вот:  "яздесь перед вами стою в упоенье..." --  помните романс? Главнойуликой послужил какой-то  план  сей  крепости с  моими будто быпометками. Я, видите ли, будто бы продумал в мельчайших деталяхидею вашего бегства, таракаша.     -- Будто бы или?.. -- спросил Цинциннат.     -- Какое это наивное,  прелестное существо!  -- осклабилсям-сье Пьер,  показывая многочисленные зубы.  --  У него все такпросто, -- как, увы, не бывает в жизни!     -- Но хотелось бы знать, -- сказал Цинциннат.     -- Что?  Правы  ли  были  мои  судьи?  Действительно ли  ясобирался вас спасать? Эх вы...     М-сье Пьер встал и заходил по камере.     -- Оставим это,  -- сказал он со вздохом, -- решайте сами,недоверчивый друг.  Так ли,  иначе ли, -- но сюда я попал из-завас. Более того: мы и на эшафот взойдем вместе.     Он  ходил  по  камере,  тихо,  упруго  ступая,  подрагиваямягкими  частями  тела,  обхваченного казенной пижамкой,  --  иЦинциннат с  тяжелым унылым  вниманием следил  за  каждым шагомпроворного толстячка.     -- Смеха ради,  поверю,  --  сказал наконец Цинциннат,  --посмотрим, что из этого получится. Вы слышите, -- я вам верю. Идаже, для вящей правдоподобности, вас благодарю.     -- Ах, зачем, это уже лишнее... -- проговорил м-сье Пьер иопять сел у  стола.  --  Просто мне хотелось,  чтобы вы  были вкурсе...  Вот и прекрасно.  Теперь нам обоим легче,  правда? Незнаю,  как  вам,  но  мне  хочется плакать.  И  это --  хорошеечувство. Плачьте, не удерживайте этих здоровых слез.     -- Как тут ужасно, -- осторожно сказал Цинциннат.     -- Ничего не ужасно. Кстати, я давно хотел вас пожурить заваше отношение к  здешней жизни.  Нет,  нет,  не отмахивайтесь,разрешите мне на правах дружбы... Вы несправедливы ни к добромунашему Родиону,  ни тем более к господину директору.  Пускай ончеловек не очень умный,  несколько напыщенный,  ветроватый,  --при этом любит поговорить,  -- все так, мне самому бывает не донего,  и  я,  разумеется,  не могу с  ним делиться сокровеннымидумами,  как с  вами делюсь,  --  особенно когда на душе кошки,простите за  выражение,  скребутся.  Но  каковы бы  ни были егонедостатки,  -- он человек прямой, честный и добрый. Да, редкойдоброты,  --  не спорьте, -- я не говорил бы, кабы не знал, а яникогда не  говорю наобум,  и  я  опытнее,  лучше знаю  жизнь илюдей,  чем  вы.  Вот  мне и  больно бывает смотреть,  с  какойжестокой   холодностью,   с   каким   надменным  презрением  выотталкиваете Родрига Ивановича.  Я у него в глазах иногда читаютакую муку...  Что же  касается Родиона,  то как это вы,  такойумный,  не  умеете разглядеть сквозь его напускную грубоватостьвсю  умилительную  благость  этого  взрослого  ребенка.  Ах,  японимаю,  что  вы  нервны,  что  вам трудно без женщины,  --  авсе-таки,   Цинциннат,   --  вы  меня  простите,  но  нехорошо,нехорошо...    И,    вообще,    вы   людей   обижаете...   Едвапритрагиваетесь  к   замечательным  обедам,   которые  мы   тутполучаем. Ладно, пускай они вам не нравятся, -- поверьте, что ятоже кое-что смыслю в  гастрономии,  --  но  вы издеваетесь надними,  --  а  ведь кто-то  их  стряпал,  кто-то  старался...  Японимаю, что тут иногда бывает скучно, что хочется и погулять ипошалить,  -- но почему думать только о себе, о своих хотениях,почему вы  ни  разу даже не  улыбнулись на старательные шуточкимилого, трогательного Родрига Ивановича?.. Может быть, он потомплачет, ночей не спит, вспоминая, как вы реагировали...     -- Защита   во   всяком  случае  остроумная,   --   сказалЦинциннат, -- но я в куклах знаю толк. Не уступлю.     -- Напрасно,  -- обиженно сказал м-сье Пьер. -- Это вы ещепо молодости лет,  --  добавил он после молчания.  -- Нет, нет,нельзя быть таким несправедливым...     -- А, скажите, -- спросил Цинциннат, -- вы тоже пребываетев  неизвестности?  Роковой мужик еще не  приехал?  Рубка еще незавтра?     -- Вы   бы   таких   слов   лучше   не   употребляли,   --конфиденциально  заметил  м-сье  Пьер.   --  Особенно  с  такойинтонацией...   В  этом  есть  что-то  вульгарное,  недостойноепорядочного человека.  Как это можно выговорить,  --  удивляюсьвам...     -- А все-таки -- когда? -- спросил Цинциннат.     -- Своевременно,  --  уклончиво ответил м-сье Пьер, -- чтоза глупое любопытство? И вообще... Нет, вам еще многому надобнонаучиться, так нельзя. Эта заносчивость, эта предвзятость...     -- Но как они тянут...  --  сонно проговорил Цинциннат. --Привыкаешь, конечно... Изо дня в день держишь душу наготове, --а  ведь  возьмут врасплох.  Так  прошло  десять дней,  и  я  несвихнулся.  Ну и надежда какая-то... Неясная, как в воде, -- нотем  привлекательнее.  Вы  говорите о  бегстве...  Я  думаю,  ядогадываюсь,   что  еще  кто-то  об  этом  печется...  Какие-тонамеки...  Но что,  если это обман,  складка материи, кажущаясячеловеческим лицом...     Он остановился, вздохнул.     -- Нет,  это любопытно,  -- сказал м-сье Пьер, -- какие жеэто надежды, и кто этот спаситель?     -- Воображение,  --  отвечал Цинциннат.  --  А  вам бежатьхочется?     -- Как так -- бежать? Куда? -- удивился м-сье Пьер.     Цинциннат опять вздохнул:     -- Да не все ли равно -- куда. Мы бы с вами вместе... Но язнаю,  можете ли вы при вашем телосложении быстро бегать?  Вашиноги...     -- Ну,   это  вы  того,  заврались,  --  ерзая  на  стуле,проговорил м-сье  Пьер.  --  Это  в  детских  сказках бегут  изтемницы.  А  замечания насчет  моей  фигуры можете оставить присебе.     -- Спать хочется, -- сказал Цинциннат.     М-сье Пьер закатал правый рукав. Мелькнула татуировка. Подудивительно белой кожей мышца переливалась, как толстое круглоеживотное.  Он крепко стал, схватил одной рукой стул, перевернулего  и  начал  медленно поднимать.  Качаясь от  напряжения,  онподержал его  высоко над головой и  медленно опустил.  Это былоеще только вступление.     Незаметно дыша,  он долго,  тщательно вытирал руки краснымплаточком,   покамест  паук,  как  меньшой  в  цирковой  семье,проделывал нетрудный маленький трюк над паутиной.     Бросив ему  платок,  м-сье  Пьер  вскричал по-французски иоказался  стоящим  на  руках.  Его  круглая  голова  понемножкуналивалась красивой розовой кровью;  левая  штанина опустилась,обнажая щиколотку; перевернутые глаза, -- как у всякого в такойпозитуре, -- стали похожи на спрута.     -- Ну что?  -- спросил он, снова вспрянув и приводя себя впорядок.     Из  коридора  донесся  гул  рукоплесканий  --   и   потом,отдельно,  на ходу,  расхлябанно, захлопал клоун, но бацнулся обарьер.     -- Ну  что?  --  повторил м-сье  Пьер.  --  Силушка  есть?Ловкость налицо? Али вам этого еще недостаточно?     М-сье Пьер одним прыжком вскочил на стол,  встал на руки изубами схватился за  спинку стула.  Музыка замерла.  М-сье Пьерподнимал   крепко   закушенный  стул,   вздрагивали  натуженныемускулы, да скрипела челюсть.     Тихо  отпахнулась  дверь,  и  --  в  ботфортах,  с  бичом,напудренный и  ярко,  до  синевой  слепоты,  освещенный,  вошелдиректор цирка.     -- Сенсация!  Мировой  номер!  --  прошептал  он  и,  снявцилиндр, сел подле Цинцинната.     Что-то  хрустнуло,  и  м-сье Пьер,  выпустив изо рта стул,перекувыркнулся и очутился опять на полу.  Но,  по-видимому, невсе  обстояло благополучно.  Он  тотчас  прикрыл  рот  платком,быстро посмотрел под  стол,  потом на  стул,  вдруг увидел и  сглухим проклятием попытался сорвать со спинки стула впившуюся внее вставную челюсть на шарнирах.  Великолепно оскаленная,  онадержалась мертвой хваткой.  Тогда,  не потерявшись,  м-сье Пьеробнял стул и ушел с ним вместе.     Ничего  не  заметивший Родриг Иванович бешено аплодировал.Арена,  однако,  оставалась пуста.  Он  подозрительно глянул наЦинцинната,  похлопал еще,  но без прежнего жара, вздрогнул и срасстроенным видом покинул ложу.     На том представление и кончилось.