Глава IX

И  снова  день  открылся  гулом  голосов.   Родион  угрюмораспоряжался,  ему  помогали еще трое служителей.  На  свиданиеявилась вся семья Марфиньки,  со всею мебелью.  Не так,  не таквоображали мы  эту  долгожданную встречу...  Как они ввалились!Старый  отец  Марфиньки --  огромная лысая  голова,  мешки  подглазами,  каучуковый стук  черной  трости;  братья Марфиньки --близнецы, совершенно схожие, но один с золотыми усами, а другойс смоляными;  дед и бабка Марфиньки по матери --  такие старые,что уже просвечивали;  три бойкие кузины,  которых,  однако,  впоследнюю минуту почему-то  не пропустили;  Марфинькины дети --хромой Диомедон и болезненно полненькая Полина;  наконец,  самаМарфинька,  в своем выходном черном платье,  с бархаткой вокругбелой  холодной шеи  и  зеркалом в  руке;  при  ней  неотступнонаходился очень  корректный молодой  человек с  безукоризненнымпрофилем.     Тесть,  опираясь на трость,  сел в  прибывшее вместе с нимкожаное  кресло,  поставил с  усилием толстую замшевую ногу  наскамеечку и, злобно качая головой, из-под тяжелых век уставилсяна  Цинцинната,  которого охватило знакомое мутное  чувство привиде  бранденбургов,  украшающих теплую  куртку  тестя,  морщиноколо его рта, выражающих как бы вечное отвращение, и багровогопятна на  жилистом виске,  со вздутием вроде крупной изюмины насамой жиле.     Дед и  бабка (он --  дрожащий,  ощипанный,  в  заплатанныхбрючках; она -- стриженая, с белым бобриком, и такая худенькая,что  могла  бы   натянуть  на   себя  шелковый  чехол  зонтика)расположились рядышком на  двух  одинаковых стульях с  высокимиспинками;   дед   не   выпускал  из   маленьких  волосатых  рукгромоздкого,   в  золоченой  раме,  портрета  своей  матери  --туманной молодой  женщины,  державшей в  свою  очередь какой-топортрет.     Между тем  все продолжали прибывать мебель,  утварь,  дажеотдельные части стен.  Сиял широкий зеркальный шкап,  явившийсясо  своим  личным  отражением  (а  именно:  уголок  супружескойспальни,  --  полоса  солнца  на  полу,  оброненная перчатка  иоткрытая в глубине дверь). Вкатили невеселый, с ортопедическимиухищрениями,  велосипедик.  На столе с  инкрустациями лежал ужедесять дет плоский гранатовый флакон и шпилька.  Марфинька селана свою черную, вытканную розами, кушетку.     -- Горе, горе! -- провозгласил тесть и стукнул тростью.     Старички испуганно улыбнулись.     -- Папенька,  оставьте,  ведь тысячу раз  пересказано,  --тихо проговорила Марфинька и зябко повела плечом.     Ее  молодой человек подал  ей  бахромчатую шаль,  но  она,нежно усмехнувшись одним уголком тонких губ,  отвела его чуткуюруку.  ("Я  первым делом смотрю мужчине на  руки".)  Он  был  вшикарной черной форме телеграфного служащего и надушен фиалкой.     -- Горе!  --  с  силой  повторил тесть и  начал подробно исмачно проклинать Цинцинната.  Взгляд Цинцинната увело зеленое,в  белую  горошинку,  платье Полины:  рыженькая,  косенькая,  вочках,  не  смех  возбуждающая,  а  грусть этими  горошинками икруглотой, тупо передвигая толстые ножки в коричневых шерстяныхчулках и сапожках на пуговках, она подходила к присутствующим исловно  каждого  изучала,  серьезно  и  молчаливо глядя  своимималенькими темными глазами,  которые сходились за  переносицей.Бедняжка была  обвязана салфеткой,  --  забыли,  видимо,  снятьпосле завтрака.     Тесть  перевел  дух,   опять  стукнул  тростью,   и  тогдаЦинциннат сказал:     -- Да, я вас слушаю.     -- Молчать,  грубиян, -- крикнул тот, -- я вправе ждать оттебя,  -- хотя бы сегодня, когда ты стоишь на пороге смерти, --немножко почтительности.  Ухитриться угодить на плаху... Извольмне объяснить, как ты мог, как смел...     Марфинька что-то тихо спросила у своего молодого человека,который осторожно возился,  шаря  вкруг  себя  и  под  собой накушетке.     -- Нет,  нет,  ничего,  --  ответил он так же тихо,  -- я,должно быть,  ее по дороге.  --  Ничего, найдется... А скажите,вам, наверное, не холодно?     Марфинька,  отрицательно качая  головой,  опустила  мягкуюладонь к  нему на  кисть;  и,  тотчас отняв руку,  поправила наколенях  платье  и   шипящим  шепотом  позвала  сына,   которыйприставал к  своим дядьям,  отталкивавшим его --  он  им  мешалслушать.  Диомедон,  в  серой блузе с резинкой на бедрах,  весьискривляясь с  ритмическим выкрутом,  довольно все же  проворнопрошел расстояние от  них  до  матери.  Левая нога была у  негоздоровая,  румяная; правая же походила на ружье в сложном своемснаряде:  ствол, ремни. Круглые карие глаза и редкие брови былиматеринские,  но  нижняя часть лица,  бульдожьи брыльца --  этобыло, конечно, чужое.     -- Садись сюда,  -- сказала вполголоса Марфинька и быстрымхлопком задержала стекавшее с кушетки ручное зеркало.     -- Ты мне ответь,  -- продолжал тесть, -- как ты смел, ты,счастливый семьянин,  -- прекрасная обстановка, чудные детишки,любящая жена,  --  как ты  смел не принять во внимание,  как неодумался,  злодей?  Мне сдается иногда,  что я  просто-напростостарый болван и ничего не понимаю,  -- потому что иначе надобнодопустить такую бездну мерзости... Молчать! -- взревел он, -- истарички опять вздрогнули и улыбнулись.     Черная кошка,  потягиваясь,  напрягая задние лапки,  бокомпотерлась  о  ногу  Цинцинната,   потом  очутилась  на  буфете,проводившем ее глазами,  и оттуда беззвучно прыгнула на плечо кадвокату,  который,  только что  на  цыпочках войдя,  сидел  наплюшевом пуфе,  --  очень был простужен,  -- и, поверх готовогодля  употребления носового  платка,  оглядывал присутствующих иразличные  предметы  домашнего обихода,  придававшие такой  видкамере,  точно тут происходил аукцион;  кошка испугала его,  онсудорожно ее скинул.     Тесть клокотал,  множил проклятия и  уже  начинал хрипеть.Марфинька прикрыла рукой глаза,  ее  молодой человек смотрел нанее,  играя желваками скул.  На диванчике с изогнутым прислономсидели братья Марфиньки;  брюнет,  весь в  желтом,  с  открытымворотом,  держал трубку нотной бумаги еще без нот, -- был однимиз  первых  певцов города;  его  брат,  в  лазоревых шароварах,щеголь и остряк,  принес подарок зятю -- вазу с ярко сделаннымииз  воска  фруктами.  Кроме  того,  он  на  рукаве устроил себекреповую повязку и,  ловя  взгляд Цинцинната,  указывал на  неепальцем.     Тесть  на  вершине красноречивого гнева вдруг задохнулся итак  двинул креслом,  что  тихонькая Полина,  стоявшая рядом  иглядевшая  ему  в  рот,  повалилась назад,  за  кресло,  где  иосталась лежать,  надеясь,  что никто не заметил. Тесть начал стреском вскрывать папиросную коробку. Все молчали.     Примятые  звуки  постепенно начинали  расправляться.  БратМарфиньки, брюнет, прочистил горло и пропел вполголоса: "Mali etrano  t'amesti..."  (*12)  --  осекся  и  посмотрел на  брата,который сделал страшные глаза. Адвокат, чему-то улыбаясь, опятьпринялся за  платок.  Марфинька на  кушетке  перешептывалась сосвоим  кавалером,   который  упрашивал  ее  накинуть  шаль,  --тюремный воздух был сыроват.  Они говорили на "вы",  но с какимгрузом  нежности  проплывало это  "вы"  на  горизонте  их  едвауловимой беседы...  Старичок,  ужасно дрожа,  встал  со  стула,передал портрет старушке и,  заслоняя дрожавшее,  как  он  сам,пламя, подошел к своему зятю, а Цинциннатову тестю, и хотел ему--. Но пламя потухло, и тот сердито поморщился:     -- Надоели, право, со своей дурацкой зажигалкой, -- сказалон угрюмо, но уже без гнева, -- и тогда воздух совсем оживился,и сразу заговорили все.     "Mali  e  trano  t'amesti..."  --  полным  голосом  пропелМарфинькин брат.     -- Диомедон,   оставь   моментально  кошку,   --   сказалаМарфинька,  --  позавчера ты уже одну задушил, нельзя же каждыйдень. Отнимите, пожалуйста, у него, Виктор, милый.     Пользуясь общим оживлением, Полина выползла из-за кресла итихонько встала. Адвокат подошел к Цинциннатову тестю и дал емуогня.     -- Возьми-ка  слово  "ропот",  --  говорил  Цинциннату егошурин,  остряк,  -- и прочти обратно. А? Смешно получается? Да,брат,  --  вляпался ты в  историю.  В самом деле,  как это тебяугораздило?     Между  тем  дверь  незаметно отворилась.  На  пороге,  обаодинаково держа руки за спиной, стояли м-сье Пьер и директор --и  тихо,   деликатно,   двигая  только  зрачками,   осматривалиобщество. Смотрели они так с минуту, прежде чем удалиться.     -- Знаешь что, -- жарко дыша, говорил шурин, -- послушайсядруга муругого.  Покайся,  Цинциннатик.  Ну,  сделай одолжение.Авось еще простят?  А?  Подумай, как это неприятно, когда башкурубят. Что тебе стоит? Ну, покайся, -- не будь остолопом.     -- Мое почтение,  мое почтение,  мое почтение,  --  сказаладвокат, подходя. -- Не целуйте меня, я еще сильно простужен. Очем разговор? Чем могу быть полезен?     -- Дайте мне пройти,  --  прошептал Цинциннат, -- я должендва слова жене...     -- Теперь,   милейший,  обсудим  вопрос  материальный,  --сказал освежившийся тесть,  протягивая так палку, что Цинциннатна нее наскочил. -- Постой, постой же, я с тобою говорю!     Цинциннат прошел дальше;  надо было обогнуть большой стол,накрытый на десять персон,  и затем протиснуться между ширмой ишкапом для  того,  чтобы добраться до  Марфиньки,  прилегшей накушетке.  Молодой человек шалью прикрыл ей ноги.  Цинциннат ужепочти добрался,  но вдруг раздался злобный взвизг Диомедона. Оноглянулся и  увидел  Эммочку,  неизвестно как  попавшую сюда  итеперь дразнившую мальчика: подражая его хромоте, она припадалана одну ногу со сложными ужимками. Цинциннат поймал ее за голоепредплечье,   но  она  вырвалась,  побежала;  за  ней  спешила,переваливаясь, Полина в тихом экстазе любопытства.     Марфинька  повернулась  к  нему.   Молодой  человек  оченькорректно встал.     -- Марфинька,  на два слова, умоляю тебя, -- скороговоркойпроизнес Цинциннат,  споткнулся о подушку на полу и неловко селна край кушетки, запахиваясь в свой пеплом запачканный халат.     -- Легкая мигрень,  --  сказал молодой человек.  --  Оно ипонятно. Ей вредны такие волнения.     -- Вы правы,  -- сказал Цинциннат. -- Да, вы правы. Я хочувас попросить... мне нужно наедине...     -- Позвольте,  сударь,  --  раздался голос  Родиона  возленего.     Цинциннат встал,  Родион и другой служитель взялись, глядядруг  другу  в  глаза,   за  кушетку,   на  которой  полулежалаМарфинька, крякнули, подняли и понесли к выходу.     -- До  свиданья,   до  свиданья,   --   по-детски  кричалаМарфинька,  покачиваясь в  лад с  шагом носильщиков,  но  вдругзажмурилась и  закрыла лицо.  Ее  кавалер озабоченно шел сзади,неся  поднятые  с  полу  черную  шаль,   букет,  свою  фуражку,единственную перчатку. Кругом была суета. Братья убирали посудув сундук.  Их отец, астматически дыша, одолевал многостворчатуюширму.  Адвокат  всем  предлагал  пространный  лист  оберточнойбумаги,  неизвестно  где  им  добытый;  его  видели  безуспешнопытающимся завернуть в  него  чан  с  бледно-оранжевой рыбкой вмутной  воде.   Среди  суеты  широкий  шкап  со   своим  личнымотражением  стоял,   как  брюхатая  женщина,  бережно  держа  иотворачивая зеркальное чрево,  чтобы не  задели.  Его наклонилиназад и, шатаясь, унесли. К Цинциннату подходили прощаться.     -- Ну-с,  не поминай лихом,  --  сказал тесть и с холоднойучтивостью поцеловал Цинциннату руку, как того требовал обычай.Белокурый брат посадил чернявого к  себе на плечи,  и  в  такомположении они с Цинциннатом простились и ушли,  как живая гора.Дед с  бабкой,  вздрагивая,  кланялись и  поддерживали туманныйпортрет.  Служители  все  продолжали выносить  мебель.  Подошлидети:  Полина, серьезная, поднимала лицо, а Диомедон, напротив,смотрел в пол. Их увел, держа обоих за руки, адвокат. Последнейподлетела Эммочка:  бледная,  заплаканная,  с  розовым носом  итрепещущим мокрым ртом,  --  она молчала, но вдруг поднялась наслегка хрустнувших носках,  обвив горячие руки вокруг его  шеи,-- неразборчиво зашептала что-то  и  громко всхлипнула.  Родионсхватил ее  за  кисть,  --  судя по его бормотанию,  он звал еедавно  и   теперь  решительно  потащил  к   выходу.   Она   же,изогнувшись,   отклонив  и   обернув  к  Цинциннату  голову  соструящимися  волосами  и   протянув  к   нему   ладонью  кверхуочаровательную руку,  с  видом балетной пленницы,  но  с  теньюнастоящего отчаяния, нехотя следовала за влачившим ее Родионом,-- глаза у нее закатывались, бридочка сползла с плеча, -- и вотон размашисто,  как из ведра воду,  выплеснул ее в коридор; всееще  бормоча,  вернулся с  совком,  чтобы подобрать труп кошки,плоско  лежавшей под  стулом.  Дверь  с  грохотом захлопнулась.Трудно было теперь поверить, что в этой камере только что...