Глава VIII

    (Есть,  которые  чинят  карандаш к  себе,  будто  картошкучистят,  а  есть,  которые стругают от  себя,  как  палку...  Кпоследним принадлежал Родион.  У него был старый складной нож снесколькими лезвиями и штопором. Штопор ночевал снаружи.)     "Нынче   восьмой   день   (писал   Цинциннат   карандашом,укоротившимся более чем на треть),  и  я еще не только жив,  тоесть собою обло ограничен и затмен,  но, как и всякий смертный,смертного своего предела не ведаю и могу применить к себе общуюдля всех формулу:  вероятность будущего уменьшается в  обратнойзависимости от  его  умозрительного удаления.  Правда,  в  моемслучае осторожность велит  орудовать очень  небольшими цифрами,-- но ничего, ничего, я жив. На меня этой ночью, -- и случаетсяэто не впервые, -- нашло особенное: я снимаю с себя оболочку заоболочкой,  и наконец...  не знаю,  как описать,  -- но вот чтознаю:  я  дохожу путем постепенного разоблачения до  последней,неделимой, твердой, сияющей точки, и эта точка говорит: я есмь!-- как  перстень с  перлом в  кровавом жиру  акулы,  --  о  моеверное, мое вечное... и мне довольно этой точки, -- собственно,больше  ничего  не   надо.   Быть  может,   гражданин  столетиягрядущего,  поторопившийся гость (хозяйка еще и  не  вставала),быть  может,  просто  так  --  ярмарочный монстр  в  глазеющем,безнадежно-праздничном мире,  --  я прожил мучительную жизнь, иэто мучение,  и это мучение хочу изложить, -- но все боюсь, чтоне  успею.  С  тех  пор  как  помню себя,  --  а  помню себя  сбеззаконной зоркостью, -- собственный сообщник, который слишкоммного знает о себе,  а потому опасен,  а потому...  Я исхожу изтакого жгучего мрака,  таким вьюсь волчком,  с  такой толкающейсилой,  пылом,  --  что до сих пор ощущаю (порою во сне,  пороюпогружаясь в  очень  горячую  воду)  тот  исконный мой  трепет,первый ожег,  пружину моего я.  Как я выскочил,  --  скользкий,голый!  Да,  из области, другим заказанной и недоступной, да, якое-что знаю,  да...  но даже теперь,  когда все равно кончено,даже  теперь  --  Боюсь  ли  кого  соблазнить?  Или  ничего  неполучится из того, что хочу рассказать, а лишь останутся черныетрупы  удавленных  слов,   как  висельники...  вечерние  очеркиглаголей (*10),  воронье...  Мне кажется,  что я  бы  предпочелверевку,  оттого что достоверно и  неотвратимо знаю,  что будеттопор;  выигрыш времени,  которое сейчас настолько мне  дорого,что я  ценю всякую передышку,  отсрочку...  я имею в виду времямысли,   --  отпуск,  который  даю  своей  мысли  для  даровогопутешествия от факта к  фантазии --  и обратно...  Я еще многоеимею в виду,  но неумение писать, спешка, волнение, слабость...Я  кое-что знаю.  Я  кое-что знаю.  Но ого так трудно выразимо!Нет,  не могу...  хочется бросить,  --  а вместе с тем -- такоечувство,  что, кипя, поднимаешься как молоко, что сойдешь с умаот щекотки,  если хоть как-нибудь не выразишь.  О нет,  -- я необлизываюсь над  своей  личностью,  не  затеваю со  своей душойжаркой возни в темной комнате;  никаких, никаких желаний, кромежелания  высказаться --  всей  мировой немоте  назло.  Как  мнестрашно.  Как мне тошно.  Но меня у меня не отнимет никто.  Какмне страшно, -- и вот я теряю какую-то нить, которую только чтотак ощутимо держал.  Где она?  Выскользнула! Дрожу над бумагой,догрызаюсь до  графита,  горбом  стараюсь  закрыться от  двери,через  которую сквозной взгляд колет  меня  в  затылок,  --  и,кажется,  вот-вот все скомкаю,  разорву... Ошибкой попал я сюда-- не именно в темницу,  -- а вообще в этот страшный, полосатыймир:  порядочный образец кустарного искусства, но в сущности --беда,  ужас,  безумие,  ошибка,  --  и вот обрушил на меня свойдеревянный молот исполинский резной медведь.  А  ведь с раннегодетства мне  снились сны...  В  снах моих мир  был облагорожен,одухотворен; люди, которых я наяву так боялся, появлялись там втрепетном  преломлении,  словно  пропитанные и  окруженные  тойигрой  воздуха,  которая в  зной  дает  жизнь  самим очертаниямпредметов;  их голоса, поступь, выражение глаз и даже выражениеодежды -- приобретали волнующую значительность; проще говоря: вмоих  снах  мир  оживал,  становясь  таким  пленительно важным,вольным и  воздушным,  что  потом мне  уже  бывало тесно дышатьпрахом нарисованной жизни.  К  тому же я давно свыкся с мыслью,что   называемое  снами  есть  полудействительность,   обещаниедействительности,  ее преддверие и  дуновение,  то есть что онисодержат в себе,  в очень смутном,  разбавленном состоянии,  --больше  истинной  действительности,   чем  наша  хваленая  явь,которая, в свой черед, есть полусон, дурная дремота, куда извнепроникают,    странно,   дико   изменяясь,   звуки   и   образыдействительного мира,  текущего за периферией сознания,  -- какбывает, что во сне слышишь лукавую, грозную повесть, потому чтошуршит ветка по стеклу, или видишь себя проваливающимся в снег,потому что  сползает одеяло.  Но  как я  боюсь проснуться!  Какбоюсь того мгновения,  вернее: половины мгновения, -- уже тогдасрезанного,  когда,  по  дровосечному  гавкнув  --  А  чего  жебояться?  Ведь  для  меня  это  уже  будет лишь тень топора,  инизвергающееся "ать" не этим слухом услышу. Все-таки боюсь! Такпросто не отпишешься.  Да и  нехорошо,  что мою мысль все времязасасывает дыра в  будущем,  --  хочу я  о другом,  хочу другоепояснить...  но пишу я темно и вяло,  как у Пушкина поэтическийдуэлянт (*11).  У  меня,  кажется,  скоро откроется третий глазсзади,  на  шее,  между моих  хрупких позвонков:  безумное око,широко отверстое,  с  дышащей зеницей и  розовыми извилинами налоснистом яблоке.  Не тронь!  Даже --  сильнее,  с сипотой:  нетрожь!  Я  все предчувствую!  И  часто у меня звучит в ушах мойбудущий всхлип  и  страшный клокочущий кашель,  которым исходитсвежеобезглавленный.  Но все это --  не то, и мое рассуждение оснах и  яви --  тоже не  то...  Стой!  Вот опять чувствую,  чтосейчас выскажусь по-настоящему,  затравлю слово.  Увы, никто неучил  меня  этой  ловитве,  и  давно  забыто древнее врожденноеискусство писать, когда оно в школе не нуждалось, а разгоралосьи  бежало  как  пожар,   --  и  теперь  оно  кажется  таким  женевозможным,  как  музыка,  некогда  извлекаемая из  чудовищнойрояли,  которая проворно журчала или  вдруг раскалывала мир  наогромные,  сверкающие, цельные куски, -- я-то сам так отчетливопредставляю  себе  все  это,   но  вы  ---  не  я,  вот  в  чемнепоправимое несчастье.  Не  умея писать,  но преступным чутьемдогадываясь о том,  как складывают слова, как должно поступить,чтобы  слово  обыкновенное оживало,  чтобы  оно  заимствовало усвоего соседа его блеск,  жар, тень, само отражаясь в нем и еготоже обновляя этим отражением,  --  так что вся строка -- живойперелив;   догадываясь  о  таком  соседстве  слов,  я,  однако,добиться его не могу,  а мне это необходимо для несегодняшней инетутошней моей  задачи.  Не  тут!  Тупое  "тут",  подпертое  изапертое четою  "твердо",  темная  тюрьма,  в  которую заключеннеуемно воющий ужас, держит меня и теснит. Но какие просветы поночам,  какое -- Он есть, мой сонный мир, его не может не быть,ибо  должен же  существовать образец,  если  существует коряваякопия.  Сонный, выпуклый, синий, он медленно обращается ко мне.Это как будто в  пасмурный день валяешься на спине с  закрытымиглазами,  --  и вдруг трогается темнота под веками,  понемножкупереходит в томную улыбку,  а там и в горячее ощущение счастья,и  знаешь:  это  выплыло из-за  облаков солнце.  Вот  с  такогоощущения начинается мой мир: постепенно яснеет дымчатый воздух,-- и  такая  разлита в  нем  лучащаяся,  дрожащая доброта,  такрасплавляется моя душа в родимой области. -- Но дальше, дальше?-- да, вот черта, за которой теряю власть... Слово, извлеченноена воздух, лопается, как лопаются в сетях те шарообразные рыбы,которые дышат и блистают только на темной,  сдавленной глубине.Но я делаю последнее усилие, и вот, кажется, добыча есть, -- о,лишь мгновенный облик добычи!  Там -- неподражаемой разумностьюсветится человеческий взгляд;  там на воле гуляют умученные тутчудаки; там время складывается по желанию, как узорчатый ковер,складки которого можно так собрать,  чтобы соприкоснулись любыедва узора на нем,  --  и  вновь раскладывается ковер,  и живешьдальше,  или будущую картину налагаешь на  прошлую,  без конца,без конца,  --  с  ленивой,  длительной пристальностью женщины,подбирающей кушак к  платью,  --  и вот она плавно двинулась понаправлению ко мне, мерно бодая бархат коленом, -- все понявшаяи мне понятная.  --  Там, там -- оригинал тех садов, где мы тутбродили,   скрывались;   там   все   поражает  своей   чарующейочевидностью,  простотой совершенного блага;  там  все потешаетдушу,  все проникнуто той забавностью,  которую знают дети; тамсияет  то  зеркало,   от  которого  иной  раз  сюда  перескочитзайчик...  И все это --  не так, не совсем так, -- и я путаюсь,топчусь, завираюсь, -- и чем больше двигаюсь и шарю в воде, гдеищу  на  песчаном дне мелькнувший блеск,  тем мутнее вода,  темменьше вероятность,  что найду,  схвачу.  Нет,  я еще ничего несказал или сказал только книжное...  и в конце концов следовалобы  бросить,  и  я  бросил бы,  ежели трудился бы для кого-либосейчас существующего, но так как нет в мире ни одного человека,говорящего на  моем  языке;  или  короче:  ни  одного человека,говорящего;  или еще короче:  ни одного человека, то заботитьсямне  приходиться только  о  себе,  о  той  силе,  которая нудитвысказаться.  Мне холодно,  я ослаб,  мне страшно,  затылок моймигает и жмурится,  и снова безумно-пристально смотрит,  --  новсе-таки --  я,  как кружка к  фонтану,  цепью прикован к этомустолу,  --  и не встану,  пока не выскажусь... Повторяю (ритмомповторных заклинаний,  набирая новый разгон), повторяю: кое-чтознаю,  кое-что  знаю,  кое-что...  Еще  ребенком,  еще  живя  вканареечно-желтом,  большом,  холодном доме,  где меня и  сотнидругих  детей   готовили  к   благополучному  небытию  взрослыхистуканов,  в  которые ровесники мои без труда,  без боли все ипревратились;  еще тогда,  в проклятые те дни,  среди тряпичныхкниг,   и   ярко  расписанных  пособий,   и   проникающих  душусквозняков,  --  я знал без узнавания,  я знал без удивления, язнал,  как знаешь себя,  я  знал то,  что знать невозможно,  --знал,  пожалуй,  еще яснее,  чем знаю сейчас.  Ибо замаяла меняжизнь:  постоянный трепет,  утайка знания,  притворство, страх,болезненное усилие всех нервов --  не сдать, не прозвенеть... идо сих пор у  меня еще болит то место памяти,  где запечаталосьсамое начало этого усилия,  то есть первый раз,  когда я понял,что вещи, казавшиеся мне естественными, на самом деле запретны,невозможны,  что  всякий  помысел о  них  преступен.  Хорошо жезапомнился тот день!  Должно быть,  я тогда только что научилсявыводить буквы, ибо вижу себя с тем медным колечком на мизинце,которое надевалось детям,  умеющим уже списывать слова с куртинв  школьном саду,  где  петунии,  флоксы и  бархатцы образовалидлинные изречения.  Я  сидел с  ногами на  низком подоконнике исмотрел сверху,  как на газоне сада мои сверстники,  в таких жедолгих розовых рубашках,  в  какой  был  я,  взявшись за  руки,кружатся около столба с лентами. Был ли я наказан? Нет, вернее,неохота  других  детей  принимать меня  в  игру  и  смертельноестеснение,  стыд,  тоска, которые я сам ощущал, присоединяясь кним,  заставляли меня  предпочесть это  белый угол подоконника,резко   ограниченный  тенью   полуотворенной  рамы.   До   менядоносились восклицания,  требуемые игрой,  повелительно-звонкийголос рыжей гички,  я видел ее локоны и очки, -- и с брезгливымужасом,   никогда  не  покидавшим  меня,  наблюдал,  как  самыхмаленьких она подталкивала,  чтобы они вертелись шибче.  И  этаучительница,  и полосатый столб,  и белые облака,  пропускавшиескользящее солнце,  которое  вдруг  проливало такой  страстный,ищущий  чего-то  свет,  так  искрометно  повторялось  в  стеклеоткинутой рамы...  Словом,  я  чувствовал такой страх и грусть,что старался потонуть в себе самом, там притаиться, точно хотелзатормозить  и  выскользнуть  из  бессмысленной жизни,  несущейменя.  В  это время в конце каменной галереи,  где я находился,появился старейший из  воспитателей --  имени его не помню,  --толстый,  потный,  с  мохнатой черной  грудью,  --  отправлялсякупаться.   Еще  издали  крикнув  мне  голосом,  преувеличеннымакустикой,  чтобы я шел в сад,  он быстро приблизился, взмахнулполотенцем.  В печали, в рассеянии, бесчувственно и невинно, --вместо  того  чтобы  спуститься  в  сад  по  лестнице  (галереянаходилась в третьем этаже),  --  я, не думая о том, что делаю,но  в  сущности послушно,  даже смиренно,  прямо с  подоконникасошел на пухлый воздух и -- ничего не испытав особенного, кромеполуощущения босоты  (хотя  был  обут),  --  медленно двинулся,естественнейшим образом ступил вперед,  все  так  же  рассеяннопосасывая и  разглядывая палец,  который  утром  занозил...  новдруг  необыкновенная,   оглушительная  тишина  выела  меня  израздумья,  --  я  увидел внизу  поднятые ко  мне,  как  бледныемаргаритки,  лица оцепеневших детей и  как бы падавшую навзничьгичку, увидел и кругло остриженные кусты, и еще недолетевшее догазона  полотенце,  увидел себя  самого --  мальчика в  розовойрубашке,   застывшего  стоймя   среди   воздуха,   --   увидел,обернувшись,   в  трех  воздушных  от  себя  шагах  только  чтопокинутое  окно  и  протянувшего  мохнатую  руку,   в  зловещемизумлении..."     (Тут,  к  сожалению,  погас в камере свет,  --  он тушилсяРодионом ровно в десять.)