Глава VI

Что   это   было   --   сквозь   все   страшное,   ночное,неповоротливое,  --  что это было такое? Последним отодвинулосьоно,  нехотя уступая грузным,  огромным возам сна, и вот сейчаспервым выбежало,  --  такое приятное,  приятное,  --  растущее,яснеющее, обливающее горячим сердце: Марфинька нынче придет!     Тут  на  подносе,  как  в  театре,  Родион  принес лиловуюзаписку.   Цинциннат,  присев  на  постель,  прочел  следующее:"Миллион извинений!  Непростительная оплошность!  Сверившись состатьей  закона,  обнаружилось,  что  свидание дается  лишь  поистечении недели после суда.  Итак,  отложим на завтра.  Будьтездоровеньки,  кланяйтесь,  у  нас все то же,  хлопот полон рот,краска, присланная для будок, оказалась никуда не годной, о чемя уже писал, но безрезультатно".     Родион,  стараясь не  глядеть  на  Цинцинната,  собирал состола вчерашнюю посуду. Погода, верно, стояла пасмурная: сверхупроникающий  свет   был   серый,   и   темная   кожаная  одеждасердобольного Родиона казалась сырой, жухлой.     -- Ну  что  ж,   --   сказал  Цинциннат,   --  пожалуйста,пожалуйста...   Я   все  равно  бессилен.   (Другой  Цинциннат,поменьше, плакал, свернувшись калачиком.) Завтра так завтра. Ноя прошу вас позвать...     -- Сию  минуту,  --  выпалил Родион с  такой  готовностью,словно только и  жаждал этого,  --  метнулся было  вон,  --  нодиректор,   слишком  нетерпеливо  ждавший  за  дверью,   явилсячуть-чуть слишком рано, так что они столкнулись.     Родриг  Иванович держал стенной календарь --  и  не  знал,куда его положить.     -- Миллион извинений,  --  крикнул он,  -- непростительнаяоплошность!   Сверившись  со  статьей  закона...   --  дословноповторив свою записку, Родриг Иванович сел в ногах у Цинциннатаи поспешно добавил:     -- Во  всяком  случае,  можете  подать жалобу,  но  считаюдолгом вас предупредить,  что ближайший съезд состоится осенью,а к тому времени много чего утечет. Ясно?     -- Я жаловаться не собираюсь,  --  сказал Цинциннат, -- нохочу вас спросить: существует ли в мнимой природе мнимых вещей,из которых сбит этот мнимый мир,  хоть одна такая вещь, котораямогла бы служить ручательством, что вы обещание свое выполните?     -- Обещание?   --  удивленно  спросил  директор,  переставобмахивать себя картонной частью календаря (крепость на закате,акварель). -- Какое обещание?     -- Насчет завтрашнего прихода моей жены.  Пускай в  данномслучае вы  не  согласитесь мне дать гарантию,  --  но я  ставлювопрос шире: существует ли вообще, может ли существовать в этоммире хоть какое-нибудь обеспечение,  хоть в  чем-нибудь порука,-- или даже самая идея гарантии неизвестна тут?     Пауза.     -- А   бедный-то  наш  Роман  Виссарионович,   --   сказалдиректор,  --  слыхали?  Слег, простудился и, кажется, довольносерьезно...     -- Я  чувствую,  что вы  ни  за  что не ответите мне;  этологично,  --  ибо  и  безответственность вырабатывает  в  концеконцов свою  логику.  Я  тридцать лет  прожил среди  плотных наощупь привидений,  скрывая,  что  жив  и  действителен,  --  нотеперь,  когда я  попался,  мне  с  вами стесняться нечего.  Покрайней мере,  проверю на  опыте всю  несостоятельность данногомира.     Директор кашлянул -- и продолжал как ни в чем не бывало:     -- Настолько серьезно,  что я, как врач, не уверен, сможетли  он  присутствовать,  --  то  есть выздоровеет ли он к  томувремени, -- bref [*], удастся ли ему быть на вашем бенефисе...

     ----------------------------------------------------------     [*] короче говоря (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- Уйдите, -- через силу сказал Цинциннат.     -- Не падайте духом,  --  продолжал директор.  --  Завтра,завтра  осуществится то,  о  чем  вы  мечтаете...  А  миленькийкалендарь,  правда?  Художественная работа.  Нет,  это я не вампринес.     Цинциннат прикрыл глаза. Когда он взглянул опять, директорстоял к нему спиной посредине камеры. На стуле все еще валялиськожаный  фартук  и  рыжая  борода,   оставленные,  по-видимому,Родионом.     -- Нонче придется особенно хорошо убрать вашу обитель,  --сказал он, не оборачиваясь, -- привести все в порядок по случаюзавтрашней встречи...  Покамест  будем  тут  мыть  пол,  я  васпопрошу... вас попрошу...     Цинциннат   зажмурился   снова,   и   уменьшившийся  голоспродолжал:     -- ...вас попрошу выйти в коридор.  Это продлится недолго.Приложим  все  усилия,  дабы  завтра  должным  образом,  чисто,нарядно, торжественно...     -- Уйдите,   --  воскликнул  Цинциннат,  привстав  и  весьтрясясь.     -- Никак не могим,  --  степенно произнес Родион, возясь сремнями фартука.  --  Придется тут  того --  поработать.  Вишь,пыли-то... Сами спасибочко скажете.     Он  посмотрелся в  карманное  зеркальце,  взбил  на  щекахбороду и,  наконец подойдя к койке, подал Цинциннату одеться. Втуфли   было   предусмотрительно  напихано  немного  скомканнойбумаги,  а  полы  халата были аккуратно подогнуты и  зашпилены.Цинциннат,  покачиваясь,  оделся  и,  слегка  опираясь на  рукуРодиона, вышел в коридор. Там он сел на табурет, заложив руки врукава,  как  больной.  Родион,  оставив  дверь  палаты  широкооткрытой,  принялся за  уборку.  Стул был поставлен на стол;  скойки сорвана была простыня;  звякнула ведерная дужка; сквознякперебрал бумаги на столе, и один лист спланировал на пол.     -- Что же  вы это раскисли?  --  крикнул Родион,  возвышаяголос  над  шумом  воды,   шлепаньем,   стуком.   --  Пошли  быпрогуляться маленько,  по колидорам-то...  Да не бойтесь,  -- ятут как тут в случае чего, только кликнете.     Цинциннат послушно  встал  с  табурета,  --  но,  едва  ондвинулся вдоль  холодной стены,  несомненно сродной  скале,  накоторой выросла крепость;  едва он отошел несколько шагов --  икаких шагов!  --  слабых, невесомых, смиренных; едва он обратилместоположение Родиона,  отворенной двери,  ведер,  в  уходящуювпять перспективу, -- как Цинциннат почувствовал струю свободы.Она  плеснула шире,  когда он  завернул за  угол.  Голые стены,кроме потных разводов и трещин,  не были оживлены ничем; тольков одном месте кто-то расписался охрой,  малярным махом:  "Пробакисти,  проба кис" --  и уродливый оплыв.  От непривычки ходитьодному у Цинцинната размякли мышцы, в боку закололо.     Вот тогда-то Цинциннат остановился и,  озираясь, как будтотолько что  попал в  эту каменную глушь,  собрал всю свою волю,представил  себе  во  весь  рост  свою  жизнь  и   попытался  спредельной  точностью  уяснить  свое  положение.  Обвиненный  встрашнейшем из преступлений, в гносеологической гнусности (*8),столь редкой и  неудобосказуемой,  что  приходится пользоватьсяобиняками  вроде:   непроницаемость,  непрозрачность,  препона;приговоренный  за   оное   преступление   к   смертной   казни;заключенный в крепость в ожидании неизвестного, но близкого, нонеминучего срока этой казни (которая ясно предощущалась им, каквыверт,  рывок и  хруст чудовищного зуба,  причем все  его телобыло воспаленной десной, а голова этим зубом); стоящий теперь вкоридоре  темницы  с  замирающим сердцем,  --  еще  живой,  ещенепочатый, еще цинциннатный, -- Цинциннат Ц. почувствовал дикийпозыв   к   свободе,   и   мгновенно  вообразил  --   с   такойчувствительной  отчетливостью,  точно  это  все  было  текучее,венцеобразное излучение его существа,  --  город за  обмелевшейрекой,  город,  из каждой точки которого была видна, -- то так,то  этак,  то  яснее,  то синее,  --  высокая крепость,  внутрикоторой он сейчас находился.  И  настолько сильна и сладка былаэта волна свободы, что все показалось лучше, чем на самом деле:его  тюремщики,   каковыми  в  сущности  были  все,  показалисьсговорчивей...   в   тесных  видениях  жизни  разум  выглядывалвозможную стежку...  играла  перед  глазами  какая-то  мечта...словно  тысяча радужных иголок вокруг ослепительного солнечногоблика  на  никелированном шаре...  Стоя  в  тюремном коридоре ислушая  полновесный звон  часов,  которые как  раз  начали свойнеторопливый счет, он представил себе жизнь города такой, какойона  обычно  бывала  в  этот  свежий  утренний час:  Марфинька,опустив глаза,  идет с корзинкой из дому по голубой панели,  заней в  трех шагах черноусый хват;  плывут,  плывут по  бульварусделанные в  виде лебедей или лодок электрические вагонетки,  вкоторых сидишь,  как в карусельной люльке; из мебельных складоввыносят для проветривания диваны,  кресла,  и  мимоходом на нихприсаживаются  отдохнуть  школьники,  и  маленький  дежурный  стачкой, полной общих тетрадок и книг, утирает лоб, как взрослыйартельщик;  по освеженной,  влажной мостовой стрекочут заводныедвухместные "часики",  как зовут их тут в провинции (а ведь этовыродившиеся потомки машин прошлого,  тех  великолепных лаковыхраковин...   почему  я  вспомнил?  да  --  снимки  в  журнале);Марфинька   выбирает   фрукты;    дряхлые,   страшные   лошади,давным-давно переставшие удивляться достопримечательностям ада,развозят с фабрик товар по городским выдачам;  уличные продавцыхлеба,  с золотистыми лицами,  в белых рубахах, орут, жонглируябулками:  подбрасывая их высоко, ловя и снова крутя их; у окна,обросшего  глициниями,   четверо  веселых  телеграфистов  пьют,чокаются и  поднимают бокалы за  здоровье прохожих;  знаменитыйкаламбурист,   жадный   хохлатый  старик  в   красных  шелковыхпанталонах,   пожирает,   обжигаясь,   поджаренные  хухрики   впавильоне на Малых Прудах;  вот облака прорвались, и под музыкудухового оркестра пятнистое солнце  бежит  по  пологим  улицам,заглядывает в  переулки;  быстро идут  прохожие;  пахнет липой,карбурином,  мокрой  пылью;  вечный фонтан у  мавзолея капитанаСонного широко орошает,  ниспадая, каменного капитана, барельефу его слоновых ног и колышимые розы;  Марфинька, опустив глаза,идет домой с  полной корзиной,  за  ней в  двух шагах белокурыйфрант... Так Цинциннат смотрел и слушал сквозь стены, пока биличасы,  и  хотя  все  в  этом  городе на  самом деле было всегдасовершенно  мертво  и  ужасно  по  сравнению  с  тайной  жизньюЦинцинната и его преступным пламенем, хотя он знал это твердо изнал,  что  надежды нет,  а  все-таки в  эту  минуту захотелосьпопасть на  знакомые,  пестрые улицы...  но вот часы дозвенели,мыслимое небо заволоклось, и темница опять вошла в силу.     Цинциннат  затаил  дыхание,  двинулся,  остановился опять,прислушался:  где-то впереди,  в неведомом отдалении,  раздалсястук.     Это был мерный,  мелкий,  токающий стук,  и  Цинциннат,  укоторого  сразу   затрепетали  все   листики,   почуял  в   немприглашение.  Он пошел дальше,  очень внимательный,  меркающий,легкий;  в который раз завернул за угол.  Стук прекратился,  нопотом словно перелетел поближе,  как невидимый дятел. Ток, ток,ток.  Цинциннат ускорил шаг,  и  опять темный коридор загнулся.Вдруг стало светлее,  --  хотя не по-дневному,  --  и  вот стуксделался   определенным,   довольным  собой.   Впереди   бледноосвещенная Эммочка бросала об стену мяч.     Проход  в  этом  месте  был  широк,  и  сначала Цинциннатупоказалось,  что в левой стене находится большое глубокое окно,откуда  и   льется  тот  странный  добавочный  свет.   Эммочка,нагнувшись,  чтобы поднять мяч, а заодно подтянуть носок, хитрои  застенчиво оглянулась.  На  ее  голых руках и  вдоль голенейдыбом  стояли  светлые волоски.  Глаза  блестели сквозь белесыересницы.  Вот она выпрямилась,  откидывая с лица льняные локонытой же рукой, которой держала мяч.     -- Тут нельзя ходить, -- сказала она, -- у нее было что-тово рту, -- щелкнуло за щекой, ударилось о зубы.     -- Что это ты сосешь? -- спросил Цинциннат.     Эммочка высунула язык; на его самостоятельно живом кончикележал ярчайший барбарисовый леденец.     -- У меня еще есть, -- сказала она, -- хотите?     Цинциннат покачал головой.     -- Тут нельзя ходить, -- повторила Эммочка.     -- Почему? -- спросил Цинциннат.     Она  пожала плечом и,  ломаясь,  выгибая руку  с  мячом  инапрягая икры,  подошла к  тому месту,  где  ему  показалось --углубление,  окно, -- и там, ерзая, вдруг становясь голенастее,устроилась на каменном выступе вроде подоконника.     Нет,  это было лишь подобие окна;  скорее -- витрина, а заней --  да,  конечно,  как не узнать!  -- вид на Тамарины Сады.Намалеванный в  нескольких планах,  выдержанный в мутно-зеленыхтонах и освещенный скрытыми лампочками, ландшафт этот напоминалне  столько  террариум  или  театральную  макету,  сколько  тотзадник,  на фоне которого тужится духовой оркестр. Все переданобыло довольно точно в  смысле группировок и  перспектив,  --  икабы не вялость красок, да неподвижность древесных верхушек, данепроворность   освещения,   можно   было   бы,   прищурившись,представить себе,  что глядишь через башенное окно, вот из этойтемницы,  на те сады.  Снисходительный глаз узнавал эти дороги,эту курчавую зелень рощ, и справа портик, и отдельные тополя, идаже  бледный  мазок  посреди неубедительной синевы  озера,  --вероятно,  лебедь.  А в глубине,  в условном тумане, круглилисьхолмы,  и над ними, на том темно-сизом небе, под которыми живути умирают лицедеи,  стояли неподвижные,  кучевые облака.  И всеэто было как-то не свежо, ветхо, покрыто пылью, и стекло, черезкоторое смотрел Цинциннат,  было в  пятнах,  --  по иным из нихможно было восстановить детскую пятерню.     -- А все-таки выведи меня туда, -- прошептал Цинциннат, --я тебя умоляю.     Он  сидел  рядом с  Эммочкой на  каменном выступе,  и  обавсматривались в  искусственную даль за витриной,  она загадочноводила пальцем по вьющимся тропам, и от ее волос пахло ванилью.     -- Тятька идет,  --  вдруг хрипло и скоро проговорила она,оглянувшись; соскочила на пол и скрылась.     Действительно,  со стороны, противоположной той, с которойпришел Цинциннат (сперва даже подумалось --  зеркало), близилсяРодион, позванивая ключами.     -- Пожалте домой, -- сказал он шутливо.     Свет потух в витрине,  и Цинциннат сделал шаг, намереваясьвернуться тем же путем, которым сюда добрался.     -- Куды,  куды,  --  крикнул Родион,  -- подите прямо, такближе.     И  только тогда Цинциннат сообразил,  что коленья коридораникуда не уводили его,  а составляли широкий многоугольник,  --ибо теперь, завернув за угол, он увидел в глубине свою дверь, ане  доходя до  нее,  прошел мимо камеры,  где  содержался новыйарестант.  Дверь этой  камеры была  настежь,  и  там,  в  своейполосатой пижамке,  стоял  на  стуле  уже  виденный симпатичныйкоротыш и прибивал к стене календарь; ток, ток, -- как дятел.     -- Не заглядывайтесь, девица красная, -- добродушно сказалРодион.  --  Домой,  домой.  Убрано-то как у вас, а? Таперича игостей принять не стыдно.     Особенно,  казалось,  был он  горд тем,  что паук сидел начистой,   безукоризненно  правильной,   очевидно   только   чтосозданной паутине.