Глава V

     -- Позвольте вас от души поздравить,  -- маслянистым басомсказал директор, входя на другое утро в камеру к Цинциннату.     Родриг Иванович казался еще  наряднее,  чем обычно:  спинапарадного сюртука была,  как у кучеров, упитана ватой, широкая,плоско-жирная,   парик  лоснился,   как  новый,  сдобное  тестоподбородка было напудрено,  точно калач,  а  в  петлице розовелвосковой цветок с  крапчатой пастью.  Из-за статной его фигуры,-- он  торжественно остановился  на  пороге,  --  выглядывали слюбопытством,  тоже праздничные,  тоже припомаженные,  служащиетюрьмы. Родион надел даже какой-то орденок.     -- Я готов. Я сейчас оденусь. Я знал, что сегодня.     -- Поздравляю,  --  повторил директор, не обращая вниманияна суетливые движения Цинцинната. -- Честь имею доложить, что увас есть отныне сосед,  -- да, да, только что въехал. Заждалисьнебось?  Ничего, -- теперь, с наперсником, с товарищем по играми занятиям,  вам не будет так скучно.  Кроме того,  --  но это,конечно,  должно остаться строго между нами, могу сообщить, чтопришло вам разрешение на свидание с супругой: demain matin [*].

     ----------------------------------------------------------     [*] завтра утром (франц.).     ----------------------------------------------------------

     Цинциннат опять опустился на койку и сказал:     -- Да,  это хорошо. Благодарю вас, кукла, кучер, крашеннаясволочь... Простите, я немножко...     Тут  стены  камеры начали выгибаться и  вдавливаться,  какотражения  в  поколебленной воде;  директор  зазыблился,  койкапревратилась в  лодку.  Цинциннат схватился за  край,  чтобы несвалиться,  но уключина осталась у него в руке,  -- и, по горлосреди тысячи крапчатых цветов,  он  поплыл,  запутался и  началтонуть.  Шестами,  баграми,  засучив рукава,  принялись в  неготыкать, поддевать его и вытаскивать на берег. Вытащили.     -- Мы нервозны, как маленькая женщина, -- сказал с улыбкойтюремный врач,  он же Родриг Иванович. -- Дышите свободно. Естьможете все.  Ночные поты бывают?  Продолжайте в том же духе, и,если будете очень послушны,  то может быть,  может быть, мы вампозволим одним  глазком на  новичка...  но  чур,  только  однимглазком...     -- Как долго...  это свидание... сколько мне дадут... -- струдом выговорил Цинциннат.     -- Сейчас,  сейчас.  Не торопитесь так, не волнуйтесь. Разобещано  показать,   то  покажем.  Наденьте  туфли,  пригладьтеволосы.  Я думаю,  что... -- Директор вопросительно взглянул наРодиона,   тот  кивнул.   --   Только,  пожалуйста,  соблюдайтеабсолютную тишину,  --  обратился он опять к Цинциннату,  --  иничего не  хватайте руками.  Ну,  вставайте,  вставайте.  Вы незаслужили этого,  вы, батюшка мой, ведете себя дурно, но все жеразрешается вам... Теперь -- ни слова, тихонько...     На цыпочках,  балансируя руками, Родриг Иванович вышел и сним  Цинциннат в  своих  больших  шепелявых туфлях.  В  глубинекоридора,   у  двери  с  внушительными  скрепами,   уже  стоял,согнувшись,  Родион и, отодвинув заслонку, смотрел в глазок. Неотрываясь,  он сделал рукой жест, требующий еще большей тишины,и незаметно изменил его на другой -- приглашающий. Директор ещевыше поднялся на цыпочках,  обернулся,  грозно гримасничая,  ноЦинциннат не мог не пошаркивать немножко. Там и сям, в полутьмепереходов,   собирались,   горбились,   прикладывали  козырькомладонь, словно стараясь что-то вдали разглядеть, смутные фигурытюремных служащих.  Лаборант Родион  пустил Родрига Ивановича кнаставленному окуляру.  Плотно скрипнув спиной, Родриг Ивановичвпился... Между тем, в серых потемках, смутные фигуры беззвучноперебегали,   беззвучно  подзывали  друг  друга,   строились  вшеренги,  и  уже  как  поршни ходили на  месте их  мягкие ноги,готовясь  выступить.  Директор  наконец  медленно отодвинулся илегонько  потянул  Цинцинната  за  рукав,  приглашая  его,  какпрофессор  --   захожего  профана,   посмотреть  на   препарат.Цинциннат кротко  припал к  светлому кружку.  Сперва он  увиделтолько пузыри солнца, полоски, -- а затем: койку, такую же, каку него в камере,  около нее сложены были два добротных чемоданас  горящими кнопками и  большой продолговатый футляр вроде  какдля тромбона...     -- Ну  что,  видите  что-нибудь,  --  прошептал  директор,близко наклоняясь и благоухая, как лилии в открытом гробу.     Цинциннат кивнул,  хотя еще не видел главного;  передвинулвзгляд левее и тогда увидел по-настоящему.     На стуле,  бочком к столу, неподвижно, как сахарный, сиделбезбородый толстячок,  лет тридцати,  в старомодной, но чистой,свежевыглаженной арестантской пижамке,  --  весь  полосатый,  вполосатых  носках,  в  новеньких  сафьяновых туфлях,  --  являлдевственную подошву,  перекинув одну короткую ногу через другуюи  держась  за  голень  пухлыми  руками;  на  мизинце вспыхивалпрозрачный  аквамарин,   светло-русые  волосы  на   удивительнокруглой  голове  были  разделены  пробором  посредине,  длинныересницы бросали тень на  херувимскую щеку,  между малиновых губсквозила белизна чудных,  ровных зубов.  Весь  он  был  как  быподернут слегка блеском,  слегка таял в  снопе солнечных лучей,льющихся на  него  сверху.  На  столе  ничего  не  было,  кромещегольских дорожных часов в кожаной раме.     -- Будет, -- шепнул с улыбкой директор, -- я тозе хоцу, --и он прильнул опять.     Родион  знаками  показал Цинциннату,  что  пора  восвояси.Смутные  фигуры   служащих  почтительно  приближались  гуськом:позади директора уже составился целый хвост желающих взглянуть;некоторые привели своих старших сыновей.     -- Балуем мы вас,  --  проворчал Родион напоследок,  --  идолго  не  мог  отпереть дверь  Цинциннатовой камеры,  --  даженаградил ее круглым русским словцом, и это подействовало.     Все стихло. Все было как всегда.     -- Нет,  не все,  --  завтра ты придешь, -- вслух произнесЦинциннат, еще дрожа после давешней дурноты.     "Что я  тебе скажу?  --  продолжал он  думать,  бормотать,содрогаться.  --  Что ты мне скажешь?  Наперекор всему я  любилтебя и буду любить --  на коленях, со сведенными назад плечами,пятки показывая кату (*7) и напрягая гусиную шею, -- все равно,даже тогда.  И после, -- может быть, больше всего именно после,-- буду  тебя любить,  --  и  когда-нибудь состоится между намиистинное, исчерпывающее объяснение, -- и тогда уж как-нибудь мысложимся  с  тобой,   приставим  себя  друг  к  дружке,   решимголоволомку:  провести из такой-то точки в такую-то... чтобы ниразу...  или --  не отнимая карандаша...  или еще как-нибудь...соединим, проведем, и получится из меня и тебя тот единственныйнаш узор,  по которому я тоскую. Если они будут каждое утро такделать, то вышколят, буду совсем деревянный..."     Цинциннат раззевался,  -- слезы текли по щекам, и опять, иопять вырастал во рту холм.  Нервы,  -- спать не хотелось. Надобыло чем-нибудь себя занять до  завтра,  --  книг свежих еще небыло,  каталога он  не отдал...  Да,  рисуночки!  Но теперь присвете завтрашней встречи...     Детская   рука,   несомненно   Эммочки,   нарисовала   рядкартиночек,   составлявших  (как   вчера  Цинциннату  казалось)связный   рассказ,    обещание,    образчик   мечты.   Сначала:горизонтальная черта,  то  есть сей  каменный пол,  на  нем  --элементарный стул вроде насекомого, а вверху -- решетка в шестьклеток.   То  же  самое,  но  с  участием  полной  луны,  кислоопустившей уголки рта за решеткой.  Далее:  на табурете из трехчерточек тюремщик без глаз,  значит --  спящий,  а  на  полу --кольцо с шестью ключами.  То же кольцо с ключами, но покрупнее,и к нему тянется рука,  весьма пятипалая, в коротком рукавчике.Начинается интересное:  дверь полуоткрыта,  из-за нее -- как быптичья лапа:  все,  что видно от утекающего узника.  Он сам,  сзапятыми на голове вместо кудрей,  в темном халатике,  посильноизображенном в  виде  равнобедренного треугольника;  его  ведетдевочка:  вилкообразные ножки,  волнистая юбочка,  параллельныелинии волос.  То же самое,  но в виде плана,  а именно: квадраткамеры,  кривая  коридора,  с  пунктиром маршрута и  гармоникойлестницы в  конце.  Наконец эпилог:  темная  башня  и  над  нейдовольная луна -- уголки рта кверху.     Нет,  --  самообман,  вздор.  Дитя намарало,  без мысли...Выпишем заглавия и отложим каталог.  Да, дитя... Высунув справаязык,  крепко держа  изрисованный карандашик,  напирая на  негопобелевшим  от  усилия  пальцем...  А  затем  --  после  удачнозамкнувшейся линии --  откидываясь,  поводя так и  сяк головой,вертя  лопатками,  и  опять,  припав к  бумаге и  переводя языкналево... так старательно... Вздор, не будем больше об этом...     Ища,  чем себя занять и как оживить вялое время, Цинциннатрешил освежить свою внешность ради завтрашней Марфиньки. Родионсогласился притащить опять такую же лохань,  в  какой Цинциннатполоскался накануне  суда.  В  ожидании воды  Цинциннат сел  застол, стол сегодня немножко колыхался.     "Свидание,  свидание,  -- писал Цинциннат, -- означает, повсей вероятности, что мое ужасное утро уже близко. Послезавтра,вот в  это время,  моя камера будет пуста.  Но я счастлив,  чтотебя  увижу.   Мы  поднимались  к  мастерским  по  двум  разнымлестницам, мужчины по одной, женщины по другой, -- но сходилисьна  предпоследней площадке.  Я  уже не могу собрать Марфиньку втом виде, в каком встретил ее в первый раз, но, помнится, сразузаметил,  что  она прикрывает рот за  секунду до  смеха,  --  икруглые карие глаза,  и коралловые сережки, -- ах, как хотелосьбы  сейчас  воспроизвести ее  такой,  совсем  новенькой  и  ещетвердой, -- а потом постепенное смягчение, -- и складочка междущекой  и  шеей,  когда  она  поворачивала голову  ко  мне,  ужепотеплевшая,  почти живая.  Ее  мир.  Ее мир состоит из простыхчастиц,  просто соединенных; простейший рецепт поваренной книгисложнее,  пожалуй,  этого мира, который она, напевая, печет, --каждый день для себя,  для меня,  для всех.  Но откуда,  -- ещетогда,  в  первые дни,  --  откуда злость и упрямство,  которыевдруг...   Мягкая,  смешная,  теплая  и  вдруг...  Сначала  мнеказалось,  что это она нарочно:  показывает, что ли, как другаяна ее месте остервенела бы, заупрямилась. Как же я был удивлен,когда оказалось,  что это она сама и есть!  Из-за какой ерунды,-- глупая моя,  какая голова маленькая,  если  прощупать сквозьвсе  русое,   густое,   которому  она  умеет  придать  невиннуюгладкость,  с  девическим переливом на темени.  "Женка у вас --тишь да гладь, а кусачая", -- сказал мне ее первый, незабвенныйлюбовник,   причем  подлость  в  том,   что  эпитет  --   не  впереносном...  она действительно в известную минуту...  одно изтех  воспоминаний,  которые надо  сразу  гнать от  себя,  иначеодолеет,  заломает. "Марфинька сегодня опять..." -- а однажды явидел,  я видел,  я видел --  с балкона, -- я видел, -- и с техпор  никогда не  входил ни  в  одну комнату без того,  чтобы необъявить издали о  своем приближении --  кашлем,  бессмысленнымвосклицанием.   Как   страшно  было  уловить  тот   изгиб,   тузахлебывающуюся торопливость,  --  все  то,  что  было  моим  втенистых тайниках Тамариных Садов, -- а потом мною же утрачено.Сосчитать,  сколько было  у  нее...  Вечная пытка:  говорить заобедом  с  тем  или  другим  ее  любовником,  казаться веселым,щелкать орехи,  приговаривать, -- смертельно бояться нагнуться,чтобы  случайно под  столом не  увидеть нижней части  чудовища,верхняя  часть  которого,  вполне  благообразная,  представляетсобой молодую женщину и  молодого мужчину,  видных по  пояс  застолом,  спокойно питающихся и болтающих,  -- а нижняя часть --это четырехногое нечто,  свивающееся,  бешеное... Я опустился вад за оброненной салфеткой.  Марфинька потом о  себе говаривала(в этом же самом множественном числе):  "Нам очень стыдно,  чтонас видели",  --  и надувала губы.  И все-таки: я тебя люблю. Ятебя безысходно,  гибельно,  непоправимо --  Покуда в тех садахбудут дубы,  я буду тебя...  Когда тебе наглядно доказали,  чтоменя не хотят,  от меня сторонятся, -- ты удивилась, как это тыничего не  заметила сама,  --  а  ведь от  тебя было так  легкоскрывать!  Я помню, как ты умоляла меня исправиться, совершенноне  понимая,  в  сущности,  что  именно  следовало мне  в  себеисправить и как это собственно делается, и до сих пор ты ничегоне понимаешь,  не задумываясь над тем,  понимаешь ли или нет, акогда  удивляешься,   то  удивляешься  почти  уютно.  Но  когдасудебный пристав стал обходить со  шляпой публику,  ты все-такисвою бумажку бросила в нее".     Над  качающейся у  пристани  лоханью  поднимался ничем  невиноватый,  веселый,  заманчивый пар.  Цинциннат порывисто -- вдва быстрых приема --  вздохнул и  отложил исписанные страницы.Из  скромного  своего  сундучка  от  извлек  чистое  полотенце.Цинциннат  был  такой  маленький и  узкий,  что  ему  удавалосьцеликом поместиться в лохани. Он сидел, как в душегубке, и тихоплыл.  Красноватый вечерний луч,  мешаясь с паром,  возбуждал внебольшом мире  каменной  камеры  разноцветный трепет.  Доплыв,Цинциннат встал  и  вышел  на  сушу.  Обтираясь,  он  боролся сголовокружением,  с сердечной истомой.  Был он очень худ,  -- исейчас,  при закатном свете,  подчеркивавшем тени ребер,  самоестроение его грудной клетки казалось успехом мимикрии,  ибо оновыражало решетчатую сущность его среды, его темницы. Бедненькиймой Цинциннат.  Обтираясь,  стараясь развлечь себя самим собой,он разглядывал все свои жилки и невольно думал о том, что скороего раскупорят и  все это выльется.  Кости у  него были легкие,тонкие:  выжидательно,  с  младенческим вниманием,  снизу вверхвзирали на  него  кроткие ногти на  ногах (вы-то  милые,  вы-тоневинные),  --  и,  когда он так сидел на койке,  -- голый, всютощую   спину   от   куприка  до   шейных  позвонков  показываянаблюдателям за дверью (там слышался шепот, обсуждалось что-то,шуршали,   --   но  ничего,  пусть),  Цинциннат  мог  сойти  заболезненного отрока,  --  даже его затылок, с длинной выемкой ихвостиком мокрых  волос,  был  мальчишеский --  и  на  редкостьсподручный.  Из  того же  сундучка Цинциннат достал зеркальце ибаночку  с  душистой  вытравкой,  ему  всегда  напоминавшей  тунеобыкновенно густошерстую мышку,  которая была у  Марфиньки набоку. Втер в колючие щеки, тщательно обходя усы.     Теперь хорошо,  чисто.  Вздохнул и  надел прохладную,  ещепахнущую домашней стиркой ночную рубашку.     Стемнело. Он лежал и все продолжал плыть. Родион в обычныйчас зажег свет и убрал ведро,  лохань. Паук спустился к нему наниточке и  сел  на  палец,  который Родион протягивал мохнатомузверьку,  беседуя с  ним,  как  с  кенарем.  Между тем  дверь вкоридор  оставалось  чуть  приоткрытой,   --  и  там  мелькнулочто-то...  на  миг  свесились витые  концы  бледных  локонов  иисчезли,  когда Родион двинулся,  глядя вверх на уходившего подкупол  цирка  крохотного  акробата.  Дверь  все  оставалась  начетверть  приотворенной.   Тяжелый,   в   кожаном  фартуке,   скурчаво-красной бородой,  Родион медлительно двигался по камереи,  когда  захрипели  перед  боем  часы  (приблизившиеся теперьблагодаря сквозному сообщению),  вынул  откуда-то  из-за  поясалуковицу и сверил. Затем, полагая, что Цинциннат спит, довольнодолго смотрел на  него,  опираясь на  метлу,  как на  алебарду.Неизвестно до  чего додумавшись,  он  зашевелился опять...  Темвременем в дверь беззвучно и не очень скоро вбежал красно-синийрезиновый мяч,  прокатился по  катету прямо под койку,  на  мигскрылся,  там звякнулся и выкатился по другому катету,  то естьпо  направлению к  Родиону,  который,  так  его и  не  заметив,случайно его пнул,  переступив,  -- и тогда, по гипотенузе, мячушел в  ту  же дверную промежку,  откуда явился.  Родион,  взявметлу на плечо, покинул камеру. Свет погас.     Цинциннат не спал,  не спал,  --  нет,  спал, но со стономопять выкарабкался, -- и вот опять не спал, спал, не спал, -- ивсе мешалось,  Марфинька, плаха, бархат, -- и как это будет, --что? Казнь или свидание? Все слилось окончательно, но он еще наодин миг  разжмурился,  оттого что  зажегся свет,  и  Родион наносках вошел, забрал со стола черный каталог, вышел, погасло.